Их дети тоже старались изо всех сил и пока ничем их не разочаровывали. Все трое прекрасно учились. Мишель, Хедер, Прия и Юни по-прежнему ходили к Мине в гости и весело хихикали за дверью ее спальни. Хуман вовсю целовался со своей блондинистой подружкой на заднем сиденье отцовской машины. Дария делала вид, что ничего не замечает, но на самом деле она все отлично знала. Кайвон поступил в университет, и его выбрали президентом студенческого союза[33]. Все стены в их кухне были увешаны похвальными грамотами за отличную учебу и примерное поведение, полки в комнатах ломились от кубков и других спортивных трофеев, завоеванных братьями на соревнованиях. Мина согласилась после колледжа поступать в бизнес-школу, и это тоже можно было считать достижением – правда, не ее, а родителей.

Но однажды, проснувшись утром, Дария увидела, как ее дети намазываются солнцезащитным кремом, готовясь к своему пятнадцатому пикнику в честь Четвертого июля, и поняла, что они – американцы.

«Но я никогда американкой не стану».

Да, дети с их неряшливым произношением, туфлями на мягкой подошве и манерой хлюпать, вытягивая до последней капли молочные коктейли, стали почти такими же американцами, как Сэм, с которым она познакомилась на курсах по «Экселю» и к которому ее безотчетно тянуло, но сама Дария осталась прежней.

«Не стала и не стану».

Неожиданно ей вспомнились тетради и учебники, по которым она занималась математикой в Тегеранском университете. Дария не стала брать их с собой, и они так и лежали в картонной коробке под кроватью в доме ее отца. Интересно, что стало теперь с этой кроватью? Может, Ага-хан ее продал? Как ему живется? Кто о нем заботится? Бывает ли ему одиноко?

Фейерверк в честь Четвертого июля Дария смотрела по телевизору. Каждый год в этот день она видела в небе сверкающие огни и думала о том, что этот праздник не для нее. Она смотрела, как отражаются эти огни в глазах детей, которые с восторгом и изумлением таращились в расцветающее невиданными цветами небо, и ей ни разу не хватило духа сказать им, что каждая вспышка, каждый звук от разрыва петарды до сих пор наполняют ее сердце страхом, и она испытывает инстинктивное желание упасть на землю и прикрыть голову руками.

И вот теперь, в девяносто шестом году, фактически на пороге нового тысячелетия, Дария сидела на диване в гостиной и искоса поглядывала на мужа. Парвиз читал (или делал вид, что читает) газету, держа на коленях миску со своими любимыми фисташками, но о чем он думал? С тех пор как Мина объявила им о своем желании провести зимние каникулы в Иране, прошло совсем немного времени, и он, несомненно, еще не пришел в себя, хотя и казался спокойным. А может, он расстроился из-за Сэма – из-за того, что Дария пошла с ним в «Старбакс»? Но ведь это не было свиданием! Они просто решили выпить после занятий чая/кофе!..

Дария вздохнула. В доме оставались только она и Парвиз. Хуман с женой жили в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде. Кайвон, несмотря на поздний час, скорее всего, еще работал в своей юридической конторе в центральном Манхэттене, а Мина у себя дома усердно готовилась к экзаменам (Дария, во всяком случае, очень на это надеялась).

Парвиз отправил в рот очередную фисташку.

Добились ли они того, о чем мечтали? Добьются ли когда-нибудь?..

Дария вспомнила о мистере Дашти, о своих диаграммах и графиках, о бесчисленных часах, потраченных (зря потраченных!) на всех этих чужих, незнакомых мужчин. То, как трепетало ее сердце, когда Сэм был рядом, странным образом заставило ее усомниться в том, что от графиков, расчетов и досье могла быть какая-то польза. Наверное, думала она, все не так просто. Нельзя раскрашивать мир в черное и белое, есть другие цвета и бесчисленные оттенки. Она любила Парвиза, но и Сэм ей нравился. И это тоже было неизмеримо сложнее, чем строки и столбцы электронных таблиц. В жизни, в реальной жизни, дважды два – не всегда четыре. Теперь Дария знала это точно.

Часть III. 1996

27. Ты вернулась домой…

Очередь на паспортный контроль продвигалась медленно, но никто не ворчал и не возмущался. Словно из-под земли появились закутанные в чадры низкорослые женщины. Все двери охранялись бородатыми мужчинами в военной форме.

Дария и Мина вышли из самолета и спустились на летное поле по металлическому колесному трапу. Едва ступив на землю, обе ненадолго замерли, вдыхая воздух вечернего Тегерана. И в тот же миг внутри них словно повернулся какой-то выключатель, и прошедших пятнадцати лет как не бывало. Вокруг них все разговаривали на фарси, прохладный ветер доносил знакомый запах пыли, за зданием аэропорта шумели на улицах машины, шаркали ногами прохожие, кричали уличные торговцы. Все было как прежде, и Дария улыбнулась широкой, свободной улыбкой, как не улыбалась, наверное, с тех пор, как окончила школу, на несколько секунд сделавшись похожей на ту юную девушку, которую Мина видела только на старых, еще черно-белых фотографиях. В эти первые минуты на родной земле обеим казалось, что они вернулись к тому, что хорошо знали и любили, – вернулись не только в пространстве, но и во времени.

Быть может, это все-таки возможно, подумала каждая, но их первоначальную эйфорию очень быстро разрушили огромные плакаты и баннеры, развешанные по стенам аэропорта, на столбах, лестницах и колоннах. С плакатов на них сурово взирали увеличенные портреты руководителей страны. Куда бы ни поглядела Мина, повсюду она натыкалась на одни и те же лица. Их морщинистые лбы, нарисованные глаза и волчьи улыбки выглядели намного страшнее, чем реальные молодые солдаты с винтовками в руках, которые встречались буквально на каждом углу. Впрочем, и на них Мина тоже смотреть не решалась, хотя несколько брошенных украдкой взглядов убедили ее, что большинство гвардейцев-басиджей, которых она так боялась и которые не раз являлись ей в ночных кошмарах, были теперь намного моложе ее. Некоторые и вовсе выглядели как мальчишки: Мина различала свойственные подросткам неуверенные позы и угловатые движения, видела россыпи прыщей на лбу и щеках и нежный персиковый пушок над верхней губой. Если кто-то из них вдруг замечал ее взгляд, то поспешно отводил глаза, словно в смущении, и Мина их почти жалела – жалела до тех пор, пока ей не пришло в голову, что любому из этих юнцов достаточно взмахнуть винтовкой или шепнуть пару слов кому-то из аэропортовских служащих, чтобы вовсе не пустить ее в Иран или как минимум задержать в аэропорту на неопределенный срок. Как только Мина подумала об этом, ее жалость уступила место страху, который, впрочем, она изо всех сил старалась скрыть.

Дарию, однако, было трудно обмануть.

– Спокойно! – шепнула она дочери, когда несколько женщин, толкнув их, вклинились в очередь чуть впереди. – Они ничего не могут нам сделать. Все наши документы и визы в порядке, так что не бойся!

Мина хорошо помнила, как они боялись, покидая Иран, как робко приближались к чиновникам паспортного контроля, молясь про себя, чтобы в последний момент ничто не помешало им сесть в самолет. Сейчас они снова были в том же аэропорту, и хотя на этот раз они не уезжали, а возвращались, и она, и Дария испытывали точно такую же беспомощность перед всемогуществом местных бюрократов. Мина молилась, чтобы служащий на паспортном контроле был сегодня в хорошем настроении. Пугающие сообщения и сюжеты, которые передавали по американскому телевидению, оказали свое действие, и она ни секунды не сомневалась в том, что за стойками в тегеранском аэропорту сидят не люди, а злобные чудовища, которые уже приготовили наручники и цепи, чтобы заковывать в них возвращающихся беженцев и препровождать в специальные пыточные камеры, где их будут мучить только за то, что в их паспортах не хватает какого-нибудь штампа, или за то, что у них из-под платка выбилась прядь волос.

При мысли об этом Мина, наверное, уже в двадцатый раз поправила платок, как можно туже затянув узел. В платке было неудобно и жарко, однако она понимала, что не знает всех тонкостей и нюансов ношения хиджаба, которыми в совершенстве владели те, кто никуда не уезжал. Наверное, даже ходить и жестикулировать правильно она разучилась, не умея соединить скромность и уверенность в той пропорции, которая воспринималась бы Стражами революции как не выходящая за рамки приличий.

Слегка откашлявшись, Мина припомнила наставления матери, которая советовала при разговоре с чиновником паспортного контроля ограничиваться лишь самыми краткими ответами. При этом ей стоило огромного труда не вспоминать брошюры Международной амнистии[34], распространявшиеся в прошлом месяце на территории кампуса Колумбийского университета, в которых живописались пытки и репрессии в современном Иране.

Дария слегка подтолкнула Мину вперед. Подошла ее очередь у стойки паспортного контроля.

Вопреки ее ожиданиям, за окошком в перегородке из матового стекла сидел не бородатый фанатик-исламист, а молодая, очень худая девушка в туго повязанном платке. Она протянула над стойкой костлявую ладошку, однако Мина настолько растерялась, что, вместо того чтобы передать ей свой паспорт, ответила точно таким же жестом, едва не обменявшись с девушкой рукопожатием. В последний момент она спохватилась и смущенно отдернула руку.

– Ваш паспорт, пожалуйста. – Голос девушки за стойкой звучал невыразительно, но громко и уверенно – гораздо громче, чем можно было ожидать. На Мину и ее смущение девушка не обратила внимания; напротив, она держалась спокойно и сосредоточенно, словно давно привыкла к тому, что бывшие беженцы, оказавшись перед ее окошком, нервничают и совершают странные поступки.

В конце концов Мина взяла себя в руки и протянула девушке свой паспорт. Специально для этой поездки Дария восстановила ее старый иранский паспорт, в котором на отдельной страничке стоял четкий штамп – выездная виза. В том, что он там есть, Мина не сомневалась – она открывала эту страничку не менее пятидесяти раз. «Ты никуда не поедешь, пока я не буду уверен, что ты сможешь вернуться. Всякое любопытство должно иметь границы», – сказал Парвиз и поморщился: с тех пор как она объявила о своем решении побывать на родине, его мучили мигрени.

Девушка перелистала паспорт.

– Когда вы покинули Иран?

– Пятнадцать лет назад. Я выехала в США в составе семьи – с родителями и братьями. Это было зимой, и… – Тут Мина снова вспомнила, что мать велела ей отвечать на вопросы коротко и по существу, но остановиться не могла.

– У вас есть американский паспорт? – прервала девушка ее бессвязный монолог.

– Ба́ли. Да. – Мина прикусила язык. Говорить это ей не следовало – в Иране двойное гражданство было запрещено.

– Предъявите, пожалуйста.

Похолодев от страха, Мина порылась в сумочке и положила на стойку свой синий американский паспорт. Что она наделала! Ведь это улика! Доказательство того, что она предательница или, хуже того, американская шпионка. И что теперь с ней сделают? Наверняка ее арестуют, допросят и казнят так быстро, что университетский филиал Международной амнистии не успеет даже размножить ее портреты к следующей студенческой демонстрации за права политических заключенных. Знает ли эта девчонка, что ее американский паспорт был итогом долгих лет ожидания и надежд, результатом многолетнего труда, походов в офисы Службы иммиграции и натурализации, бесчисленных справок и анкет, заполненных в гостиной крошечной съемной квартирки? Только благодаря этому паспорту к ним не придирались в аэропортах. Только благодаря этому паспорту им не нужны были специальные визы, чтобы бывать в других странах. Знает ли эта девчонка, какое сокровище она держит в руках?

По спине и затылку Мины побежали ручейки пота. Бедная Дария!.. Краешком глаза она видела, что мать, стоящая за желтой линией в нескольких футах от нее, нетерпеливо покачивается с пятки на носок. Кажется ей это или вена на лбу матери действительно надулась и пульсирует с невероятной скоростью? Скорее всего, да. Почти наверняка – да.

Девушка за стойкой погладила обложку паспорта тоненьким пальцем и придвинула его поближе к Мине.

– Проходите. Следующий, – сказала она.

Но Мина словно приросла к полу.

– Проходите же! – уже с раздражением воскликнула девушка.

Непослушными руками Мина затолкала оба паспорта обратно в сумочку и, пошатываясь, отошла от стойки. Она так спешила, что оступилась и едва не упала. Превозмогая внезапную слабость в коленях, она кое-как добралась до лестницы, которая вела куда-то на второй этаж, и ухватилась за перила, пытаясь перевести дух. При этом Мина едва не потеряла хиджаб, зацепившись им за нижний край тяжелого баннера, с которого скалился на нее духовный лидер страны. Несколько Стражей тут же повернулись в ее сторону, и ей лишь чудом удалось сохранить видимость спокойствия.

Немного придя в себя, Мина поискала глазами Дарию. Та все еще стояла у окошка паспортного контроля. При мысли о том, какой властью над ними обеими обладала девчонка за стойкой, сердце ее учащенно забилось. Не отрываясь, Мина смотрела, как мать что-то сказала, рассмеялась и вдруг состроила гримасу, словно изображая спятившего человека. Оттуда, где стояла Мина, не было видно лица девушки за стойкой, однако она догадалась, что Дария – как и всегда в разговорах с другими иранцами – сумела завести с аэропортовской служащей доверительный разговор, словно они были лучшими подругами.



Когда Дария прошла паспортный контроль, они вместе отправились к багажной карусели, а затем – к дверям зала прилета. Там Мина увидела довольно большую группу людей, которые держали в руках букеты белых и желтых цветов (у некоторых, впрочем, были красные гвоздики или розы). Многие что-то пили из пенополистироловых стаканчиков, передавая из рук в руки большой стальной термос. На часах было четыре часа утра, и все-таки все они собрались здесь и теперь вставали на цыпочки и вытягивали шеи, вглядываясь в лица только что прибывших пассажиров. Кое-кто уже поднимал вверх руки, чтобы помахать родным или друзьям.

– Дария-джан! Мина?! – внезапно услышала она. – Ин Мина́-и? Это Мина?..

Они пошли на голос и оказались в крепких объятиях родственников. Мину целовали, дружески щипали за щеки, прижимали к груди.

– Машалла! Машалла![35] – неслось со всех сторон.

– Вы только поглядите на нее! Это она, наша маленькая Мина!

– Дария-джан! Мина-джан! Я бы умерла за вас! – Хотя голова у Мины все еще была как в тумане после перелета через несколько часовых поясов, она все-таки узнала голос тети Ники. Повернувшись в ее сторону, она увидела женщину в сползшем платке, из-под которого виднелись седые волосы. Лицо ее покрывали морщины, глаза выцвели, некогда стройная фигура расплылась.

Дария крепко обняла сестру.

– Как же давно я тебя не видела!

Вокруг взрослых весело прыгали с десяток детей. Прижав руки к груди, Дария воскликнула:

– Ты, наверное, Ариана? А ты – Мехди, я угадала? Поздоровайся, Мина, это твои двоюродные братья и сестры.

Мина посмотрела на череду маленьких, круглых, улыбающихся мордашек. У кого-то не хватало зубов, кто-то смущенно потупился, но все выглядели незнакомыми. Да, все это были ее двоюродные братья и сестры, которых она никогда в жизни не видела.

– Какой ты стал большой!.. Как ты выросла!.. – повторяла Дария, по очереди обнимая малышей, а Мина думала: «Почему мама так говорит? Ведь она тоже никогда их не видела, а если и видела, то очень давно, когда они были совсем маленькими!»

Чьи-то пальцы легко коснулись ее щеки, и через мгновение Мина оказалась в объятиях дяди Джафара. Его лицо как-то странно расплывалось, но она решила, что это из-за перелета или от усталости. Рядом с ним стояла тетя Фируза; ее волосы, видневшиеся спереди из-под платка, были явно покрашены (Мина заметила отросшие седые корни), а щеки одрябли и свисали едва ли не ниже подбородка. Тетя тихо плакала, то и дело вытирая глаза платком.

Еще какая-то женщина – очень высокая, в белом хиджабе – улыбнулась Мине.

– Лейла-джан! Азизем! – Дария обняла Лейлу, и Мина вдруг вспомнила мистера Джонсона. На ее десятом дне рождения он разговаривал с Лейлой, упираясь рукой в стену совсем рядом ее плечом и беспрерывно глодая дужки очков. Меймени очень хотелось, чтобы Лейла вышла за него замуж и уехала из Ирана в Англию.

Тем временем Лейла подтолкнула вперед двух светловолосых кареглазых детей – девочку лет восьми и мальчика лет четырех-пяти.

– Видите? – проговорила она, присаживаясь позади них на корточки. – Это Мина-джан. Помните, я вам рассказывала? Она приехала к нам из самой Америки!

Мина подумала, что не слышала голоса Лейлы целых пятнадцать лет. Интересно, где сейчас мистер Джонсон?

Потом она увидела своего деда. Ага-хан стоял впереди всех, и было странно, что она не заметила его сразу. Он был одет в защитного цвета костюм, брюки тщательно отглажены, белая сорочка накрахмалена, в руке – роза. Дед прижимал к груди Дарию, потом повернулся к Мине.

– Ты вернулась домой. Амади пеше ма! Вернулась к нам!

Удивительно, но за пятнадцать лет его голос совершенно не изменился. Он был точно таким же, как и тогда, когда дед поддразнивал на кухне Меймени, когда по ночам, во сне, звал ее по имени. (Ночуя у бабушки, Мина часто слышала произносимые им слова и всегда удивлялась тому, что и в старости Ага-хан остался романтичным, словно двадцатилетний юноша.) Сейчас он смотрел на нее слезящимися, покрасневшими глазами, и Мина, шагнув вперед, расцеловала деда в обе щеки, а он заключил ее лицо в ладони. Его глаза оказались совсем близко, и она увидела, что они у него такие же карие, как у Дарии.

– Мы без тебя очень скучали, – сказал Ага-хан. И снова Мина подумала о том, что в последний раз она слышала этот голос очень давно, но вот же он, дед, – стоит прямо перед ней, и происходит это сейчас, и не во сне, а наяву!

– Очень скучали. Ты знала? – повторил дед.

Остальные взрослые молча смотрели, как он обнял одной рукой Мину, а другой – Дарию. Первой опомнилась тетя Фируза. Не выпуская из руки промокший носовой платок, она начала хлопать в ладоши. Постепенно к ней присоединились и остальные: Лейла, ее дети, тетя Ники, дядя Джафар, многочисленные кузены, кузины и другие родственники, которые приехали встретить их, несмотря на ранний час. Дружные аплодисменты нарастали, становясь все громче, даже несмотря на то, что некоторым приходилось хлопать себя ладонью по бедру: ведь в одной руке они крепко держали стаканчики с традиционным иранским напитком – крепким ароматным чаем.

28. Малиновые фонарики

– Лабу́! Лабу́! – выкрикивал чей-то голос за окном, и Мина, открыв глаза, села на постели. В первые мгновения она никак не могла взять в толк, где находится. Потом ее взгляд упал на сшитое руками Меймени лоскутное одеяло, на свадебную фотографию родителей на ночном столике, на разбросанные по полу вышитые подушки темного бархата, и постепенно реальность просочилась в ее затуманенный сном мозг.

Она была в доме Меймени и Ага-хана.

Голос за окном продолжал свою однообразную песнь, которая была и знакомой, и незнакомой. Не сдержав любопытства, Мина соскочила на пол и подошла к окну. На улице она увидела сутулого старика в серой рубашке и черных брюках, который толкал вдоль тротуара тяжелую тележку на больших велосипедных колесах.

– Лабу́! Лабу́!

Неужели, подумала она, это тот же человек, который продавал вареную свеклу, когда она была еще маленькой?

– Пора вставать, пай шо́! – В спальню вошла Дария в лимонной блузке и белой юбке. Ее волосы были только что вымыты и уложены феном. – Одевайся, будем пить чай.

На завтрак были горячие лепешки-барбари, сыр фета и домашнее варенье из кислой вишни. (Сначала Мина подумала, что это варенье Меймени, но такого, конечно, быть не могло. Должно быть, это тетя Ники сварила его в конце лета для Ага-хана и закатала в банки.) И конечно – чай, горячий черный чай. Сам Ага-хан уже проснулся и слушал на кухне радио. У диктора был все тот же гулкий, распевный, выразительный голос, который был отличительной особенностью иранского радио столько времени, сколько Мина себя помнила, и ей легко было поверить, что у микрофона в студии сидит тот же самый человек, которого она слышала в детстве.

Теми же самыми в кухне Ага-хана были и часы, и красно-белые стулья, а на деревянных боках голубиных кормушек за окном все еще сохранялись бледные очертания цветов и рыб, которых Мина нарисовала много лет назад еще в той, другой жизни. Теми же самыми были столики, подушки и искусственные розы в стеклянной вазе, и только Меймени больше не было. Казалось, будто кухня была театральными подмостками, на которых кто-то расставил все положенные по сюжету декорации, но старая актриса задремала в гримерке и так и не вышла на сцену.

Когда Мина вошла, Дария стремительно перемещалась по кухне, хлопала дверцами шкафов и выдвигала ящики буфета, доставая блюдца, миски, ложки и десертные ножи. Ага-хан уже положил на лепешку немного варенья и теперь медленно жевал, продолжая внимательно слушать последние новости. За окном громко ворковали голуби, клюющие из кормушки хлебные крошки.

Мина осторожно отпила горячий чай. В этом доме, за этим столом он казался особенно вкусным, словно его заваривала сама Меймени.

– Лейла звонила, – бросила ей на лету Дария. – Вечером она придет к нам в гости.

Когда Мина уехала, ей было десять, а Лейле – девятнадцать. Сейчас ей было двадцать пять, а Лейле – тридцать четыре и она была взрослой замужней женщиной и матерью двоих детей. Работала она инженером.

– Даже не верится, что она все-таки вышла за мистера Джонсона, – сказала Мина.

– Ничего удивительного. Прекрасная партия, – заметил Ага-хан, но Мина хорошо помнила, как бабушка шептала в телефонную трубку: «Я кое-кого нашла для твоей Лейлы. Если все пойдет как я задумала, она сможет покинуть Иран еще до того, как ей исполнится двадцать, и она сможет учиться в Англии…»

– А почему они остались в Иране? – спросила она.

– Почему бы и нет? – отозвался Ага-хан.

– Если ты позавтракала, давай немного пройдемся, – сказала Дария. – И не забудь надеть рупуш.



Мина медленно шла по улице, держась в паре шагов позади деда и матери, которые, тесно прижавшись друг к другу, негромко беседовали о семейных делах, о соседях, о последних сплетнях и новостях. Дария крепко держалась за рукав отцовского твидового пиджака, порой помогая ему преодолеть высокий бордюр, порой – опираясь на его локоть, словно и впрямь нуждалась в его поддержке. Наверное, подумала Мина, мать мечтала об этой прогулке уже много лет.

Несмотря на то что солнце светило по-зимнему слабо, перед ее глазами плавали черные пятна, которые не на шутку ее раздражали. Мине хотелось отогнать их рукой, словно мух, но это, вероятно, было одним из следствий длительного перелета через половину земного шара, и она постаралась сосредоточиться на том, что видит вокруг. Сейчас они шли мимо магазинчиков и лавочек, о существовании которых Мина совершенно забыла. Вот химчистка, вот нанвайи — хлебопекарня. Приятно было обнаружить их на старых местах. На углу Мина увидела лавку зеленщика – ее она помнила хорошо, потому что много раз проходила мимо, когда шла к Меймени. Здесь тоже продавались гранаты, но совсем не такие вкусные, как на рынке, куда бабушка отправилась в свой последний день.

Ага-хан и Дария вошли в лавку, и Мина последовала за ними.

Лавка представляла собой небольшую квадратную комнату, вдоль стен которой стояли ящики с овощами, фруктами, зеленью. Почему-то Мине казалось, что когда-то лавка была намного больше – и чище. Теперь повсюду лежала пыль, а в углу стоял с сигаретой в зубах плохо выбритый мужчина в красных пластмассовых шлепанцах. В ящиках и картонных коробках лежали сморщенные яблоки и апельсины «с бочком», на больших деревянных подносах высились пирамиды моркови, подвядшего сельдерея, мелкого картофеля. Ага-хан наклонился над подносом с огурцами.

– Позвольте вам помочь, Ага-хан, – сказал продавец.

– Да не устанет твоя рука, уважаемый, но я хотел бы выбрать огурцы сам, – ответил дед.

– Как пожелаете, уважаемый, – вежливо ответил зеленщик, и Мина подумала, что он и Ага-хан вели этот разговор уже тысячу раз, спорили и торговались из-за помидоров, моркови, огурцов. Возможно, и из-за сельдерея тоже.

Дед выпрямился с видом человека, отстоявшего свое достоинство, и протянул зеленщику свою покупку. Тот бросил ее на весы.

– Два килограмма, уважаемый.

– Не может быть. Проверьте еще раз.

– Вы правы, Ага. Ровно полтора кило. Прошу прощения, я ошибся. Впрочем, это не важно, я все равно недостоин платы. Примите эти огурцы от меня в подарок.

Мина не верила своим ушам. Таароф, конечно, традиция, но разводить церемонии из-за полутора килограммов огурцов!.. Зеленщик тем временем бормотал что-то об уважении, о том, что он «покорный слуга», о гостях-ференги… Последнее слово Мину буквально потрясло. Ференги́… Иностранцы! Она едва не обернулась в полной уверенности, что следом за ними в лавку вошли туристы-европейцы, но там никого не было. В лавке вообще не было никого, кроме прямого, как колонны Персеполя, Ага-хана и Дарии, стоявшей чуть позади отца, как полагается почтительной дочери-иранке. И только когда взгляд Мины упал на ее собственные, испачканные грязью туристские ботинки на толстой подошве, до нее наконец дошло… Это она была ференги. Это ее зеленщик принял за иностранку!

Ага-хан положил на весы несколько апельсинов, и зеленщик подсчитал общую сумму, водя огрызком карандаша по крошечному обрывку оберточной бумаги. Потом он пересчитал и бережно спрятал купюры, которые протянул ему дед.

– Да будет обилен ваш хлеб и благословенны ваши гости, Ага-хан. – Продавец положил апельсины и огурцы в хрустящие пластиковые пакеты и, завязав горловины, вручил деду, а потом повернулся к Дарие и поклонился. – Рад снова видеть вас, Дария-ханум.

– И я тоже рада, Хусейн-ага.

Зеленщик достал из коробки, стоявшей рядом с весами, шоколадное яйцо и протянул Мине.

– Это вам, мисс…

– Ой, что вы!.. Я не могу… – начала она.

– Возьмите, сделайте одолжение… Аллах свидетель, я готов сгореть со стыда: моя лавка требует ремонта, мои фрукты и зелень не лучшего качества… Это самая малость из того, что я хотел бы для вас сделать. Откройте это яйцо – и найдете внутри маленький сувенир.

– Большое спасибо, и да будет обилен ваш хлеб, Хусейн-ага.

Когда они вышли из полутемной лавки, солнечный свет показался им ослепительно ярким.

– Когда мы уезжали, он был еще мальчишкой, – негромко сказала Дария. – Я часто видела, как он помогал отцу в лавке. Меймени всегда отдавала ему сдачу.

Услышав эти слова, Мина обернулась. Хусейн-ага стоял в дверях лавки рядом с ящиками лука и курил. Увидев, что она глядит на него, он прижал к сердцу ладонь и поклонился.



Только когда они вышли на одну из главных улиц, Мина заметила, что автомобили на дороге остались практически теми же самыми. Несмотря на то что на дворе был девяносто шестой, большинство легковых машин были выпущены еще в семидесятых.

– Мы теперь все равно что прокаженные, – сказал Ага-хан с нервным смешком. – Другие страны не хотят иметь с нами никакого дела, и все потому, что так называемые революционные лидеры завладели нашей страной, ограбили ее, а потом еще долго держали нас за горло.

Неожиданно Мина заметила, что вдоль тротуара тянутся высокие металлические стойки с малиново-красными масляными фонариками наверху. В ее детстве такого не было. Она взглянула повнимательней и увидела, что только в этом квартале установлено не меньше двух десятков стоек.

– Что это? – спросил она.

– Это памятники солдатам, погибшим во время войны, – объяснил Ага-хан. – Ты ведь помнишь войну с Ираком?

– Конечно! Тогда я еще была здесь.

– После того как вы уехали, война продолжалась еще семь лет. – Ага-хан резко остановился. – Почему ваше правительство так нас ненавидит?

От этих слов Мина тоже встала как вкопанная.

– Скажи, может быть, ваши власти не считают нас людьми? Может быть, они не знают, что мы тоже оплакиваем каждого погибшего?

Солнце слепило Мину, перед глазами снова поплыла муть, американские туристские ботинки внезапно стали тяжелыми, словно были сделаны из свинца, а Ага-хан продолжал говорить, и каждое сказанное им слово вонзалось ей в грудь словно раскаленное шило. Все-таки он очень изменился, подумала она. Дед, которого она помнила, был спокойным и мудрым, и в его словах не было горечи, а в душе – ожесточения. Мина знала, что не может нести ответственность ни за действия правительства США, ни за преступления иранских властей, но и в той и в другой стране у людей неизбежно возникали вопросы. И люди требовали ответа, требовали объяснений.

– США продавали оружие Саддаму, – продолжал Ага-хан. – Оружие, чтобы убивать нас.

– Папа, хватит! – Дария потянула отца за рукав.

Ага-хан с горечью потряс головой.

– Я не понимаю, Дария-джан, зачем продавать оружие безумцу, который на нас напал! Я всегда думал, что власти вашей страны знают, что хорошо, а что плохо, а оказалось… – Его дыхание сделалось тяжелым, натужным. Внезапный приступ кашля заставил Ага-хана согнуться чуть не пополам, и Дария заботливо похлопала его по спине. Ее лицо потемнело от тревоги.

Наконец приступ прошел, Ага-хан выпрямился и вытер блестевший от испарины пот платком с вышитыми на нем двумя крошечными лимончиками. Должно быть, этот платок тоже вышила Меймени, догадалась Мина, которая сгорала от стыда в своих американских ботинках, хотя и не чувствовала за собой никакой вины. Голова у нее слегка кружилась.

– Прости меня, Мина-джан, – промолвил дед после паузы. – Эта война… она нас надломила. – Он закрыл лицо вышитым платком, словно собираясь высморкаться, и вдруг совершенно неожиданно заплакал.

Мимо мчались громыхающие ржавые машины, шли женщины в чадрах и рупушах, где-то закричал мальчишка. Ага-хан все плакал, и Дария поддерживала его под локоть. Что касалось Мины, то она совершенно растерялась. Ничего подобного она не ожидала.

Несколько минут они стояли под металлическими стойками, на которых мигали и коптили малиново-красные фонарики. Наконец Ага-хан вытер глаза платком. Он делал это неловко, неуверенно, отчего сразу стал похож на маленького мальчика. Вот он в последний раз шмыгнул носом, потом обвел взглядом пыльную улицу, и на лице его отразились беспомощность и отчаяние, которые показались Мине куда более страшными, чем слезы. Казалось, Ага-хан каждую минуту может рухнуть, чтобы больше не подняться, но он только сказал, обращаясь не то к улице вокруг, не то к Мине с Дарией, не то вообще ни к кому конкретному:

– Мы… мы перестали быть собой. Сожженные, сломанные души… Все, кто остался в этой стране, дошли до предела. Годы бомбежек, тысячи напрасных смертей, жизнь в страхе и неуверенности. Мы стали такими, какими никто из нас быть не хотел. Когда-то мы гордились тем, что никогда такими не будем, но… Бадбахти. Такая нам выпала злая судьба. – Он сложил платок и пробормотал: – Прости меня, Мина-джан.

Над их головами покачивались на железных шестах малиновые фонарики. Тысячи и тысячи фонариков на улицах иранских городов, зажженных в память мальчишек и мужчин, погибших под бомбежками или на фронте. Как много жизней оборвано зря! Как много горя принесли народу Революция и война! Мине очень хотелось сказать деду, что его обвинения в адрес Америки несправедливы, что страна, ставшая ее новой родиной, совсем не такая, как ему кажется, но она прикусила язык. Что толку стараться? Все равно она никогда не сможет объяснить деду, живущему и страдающему здесь, что та, другая страна на самом деле не так уж плоха.

– Ничего страшного, все в порядке, – ответила она, и Дария, продолжая поддерживать Ага-хана под локоть, помогла ему развернуться и повела в обратную сторону. Лицо у нее было измученным и усталым.

– Все в порядке! – повторила Мина, но ей никто не ответил. Дария и Ага-хан медленно шли домой, и она двинулась следом, сжимая в руках шоколадное яйцо. Навстречу им то и дело попадались женщины в чадрах и пластмассовых шлепанцах, несущие в корзинках пучки редиски и зеленого лука. Никто не зажег малиновый фонарик в честь Меймени, никто не повесил его на металлический шест – это знали и Ага-хан, и Дария, и сама Мина. «Ничего страшного», – сказала она деду, но в глубине души Мина знала: это страшно.

Еще как страшно!

29. Возвращение королевы

Вечером в доме Ага-хана собрались гости. Тетки, дядья, двоюродные сестры и братья, просто соседи и друзья приносили букеты цветов и картонные коробки со сладкой выпечкой. Некоторых Мина узнавала, но многие лица казались ей незнакомыми. Ее, однако, помнили буквально все, и конечно, все без исключения были счастливы видеть почетного гостя – Дарию. Конечно, они были рады и Мине, но настоящей звездой праздника была ее мать. Похоже, сказала себе Мина, она недооценивала ту любовь, которую питали к Дарие те, кто остался в Иране. В Квинсе, когда она склонялась над швейной машинкой, когда пыталась завести непринужденную беседу с другими матерями на пикнике для учеников и родителей и даже когда в банке нажимала на кнопки калькулятора, мать казалась ей неуклюжей, неопытной, неспособной вписаться в новую жизнь. Но здесь она была на своем месте и выглядела уверенно, как человек, который знает себе цену.

И эту цену, несомненно, знали все их сегодняшние гости.

Мина была на кухне, когда до ее слуха донесся смех матери. Он был звонким и беззаботным, словно смеялась совсем молоденькая девушка. Можно было подумать, что всего за сутки Дария скинула лет сорок или больше. Выйдя в гостиную, Мина убедилась, что мать действительно как будто помолодела; во всяком случае, ее движения выглядели легкими и непринужденными, а улыбка – радостной. Дария восхищалась своими юными племянниками и племянницами, вежливо кланялась пожилым людям – друзьям и коллегам отца, и даже опустилась на колени, чтобы получше рассмотреть совсем крохотную смуглую девочку, подковылявшую к ней с букетом, который был больше ее самой. «Очаровательная маленькая ханум!» – воскликнула она, крепко обняв ребенка.

Но Дария была не только почетным гостем, но и хозяйкой. Она не только развлекала родственников рассказами об Америке, но и успевала помочь нанятому на вечер официанту, который сновал между кухней и гостиной, раскладывая выпечку на блюда и тарелки, а также следила за тем, чтобы в самоваре не закончился кипяток, а в чайниках – заварка.

Мина тоже старалась помочь. Держа в руках поднос с чайными стаканами, она с любезной улыбкой лавировала между гостями и произносила благодарные слова каждый раз, когда кто-то говорил ей, что она очень похожа на свою мать, понимая, что в данном случае это высший комплимент. Глядя, как Дария разговаривает со своими бывшими однокурсниками и однокурсницами по университету, Мина не могла не заметить мужчину, который буквально не мог оторвать взгляд от ее матери. Он был так сильно взволнован, что даже покраснел. Интересно, сколько из ее бывших товарищей по университету когда-то за ней ухаживали, спросила себя Мина. Сколько их было – тех, кто появлялся и исчезал, так ничего и не добившись? Почему Меймени выбрала маме в мужья Парвиза, запретив встречаться с остальными? А что, если кто-то из этих остальных нравился ей больше?.. Она, впрочем, тут же вспомнила, что в те времена Дария предпочитала замужеству математику и лелеяла грандиозные планы… но только до тех пор, пока не выяснилось, что у Меймени был свой план. И, продолжая раздавать гостям изящные стаканчики с чаем, Мина снова и снова спрашивала себя, кто из этих пожилых, седеющих мужчин мог быть «мистером Дашти» для ее матери.

Когда поднос опустел, к Мине приблизился какой-то высокий светловолосый мужчина и протянул руку.

– Очень, очень рад снова увидеться с вами, – сказал он по-английски.

Подняв взгляд, Мина поняла, что перед ней не кто иной, как постаревший мистер Джонсон – давний друг Парвиза, в котором тетя Фируза видела британского шпиона, а Меймени – того самого человека, который, как она надеялась, сможет увезти Лейлу в Англию или какую-нибудь другую безопасную европейскую страну.

– Мина-джан! Помнишь Уильяма? – Лейла тоже подошла к ним и встала чуть позади мужа. С одного бока к ней прижималась невысокая светловолосая девочка, а за руку она держала мальчугана лет четырех. – Как долетели?.. Ты уже пришла в себя после смены часовых поясов?

Мина отставила в сторону поднос, пожала руку мистеру Джонсону и обняла Лейлу.

– Долетели хорошо, все в порядке, – сказала она. – А вы… Как у вас дела?

– О, все отлично! – сказал мистер Джонсон. – Конечно, не все гладко, но мы справляемся. Твоя кузина – инженер. После войны эта специальность в Иране весьма востребована, так что ей приходится работать как следует.

Лейла застенчиво улыбнулась.

– Да, моя специальность сейчас действительно очень нужна. Страна восстанавливается, поэтому работы хватает.

– Это… все это очень хорошо, – проговорила Мина. – Но мне казалось… То есть я думала, что вы сразу уедете в Англию! Почему вы остались?

– О, здесь у меня есть все, что нужно, – сказал мистер Джонсон, обняв Лейлу за плечи. – К тому же далеко не все ваши уехали. Многие остались, и среди них – самые лучшие, самые образованные… Патриоты хотят внести свой вклад. Я стараюсь помочь им, чем могу.

– А-а, понятно… – Мина вдруг почувствовала себя виноватой.

– Я рада тебя видеть, – сказала Лейла, стискивая ее плечо. Похоже, она поняла, что чувствует Мина, но тут ее дочь сказала, что хочет пить, а сын попросился в туалет, и Лейла с мистером Джонсоном отошли. Мина проводила их взглядом и, вздохнув, снова взяла в руки поднос. Она, однако, недолго оставалась в одиночестве. Тетя Фируза решительным шагом пересекла комнату и схватила ее за локоть.

– Мне нужно с тобой поговорить, Мина… Да поставь ты этот поднос!.. Дария сказала – ты учишься в каком-то там вашем университете… Какая у тебя будет специальность? Что-то инженерное? Техническое?.. – Тетя Фируза широко улыбнулась.

– Нет, к сожалению. – Мина покачала головой. С тетей Фирузой она говорила на фарси и из-за этого чувствовала себя десятилетним ребенком. – А что?

– Вот как… – Тетя Фируза разочарованно вздохнула, но почти сразу снова просветлела. – Значит, ты изучаешь юриспруденцию? Ты будешь юристом?

– Тоже нет. – Мина покачала головой. – Это не я, это Кайвон. Он работает юрисконсультом по контрактам. А что?

– Понятно… – протянула тетя Фируза, с подозрением разглядывая Мину. – Кайвон – юрист, Хуман – «мистер доктор», а ты?.. Ты всегда говорила, что терпеть не можешь медицину, глупая гусыня… На кого же ты учишься? Мне говорили – племянница Ясмин, которая тоже сейчас живет в Америке, хочет получить ученую степень в области искусств, но ведь это же ерунда! Надеюсь, у тебя более серьезные планы?!

– Вообще-то да. Мне бы хотелось получить диплом в области искусства, но в качестве непрофилирующей дисциплины.

Тетя Фируза закатила глаза.

– Моя основная специализация – деловое администрирование, – поспешно сказала Мина. – Мне кажется, это серьезная профессия.

Тетя Фируза расплылась в широкой улыбке и даже захлопала в ладоши.

– Вот это я понимаю! Молодец, Мина! Это именно то, что нужно! А теперь расскажи мне поподробнее, какие дисциплины вы там изучаете…

Рассказывая тете Фирузе о занятиях по бухгалтерскому учету, статистике, банковскому делу, теории вероятности и других предметах (тетя с жадностью ловила каждое слово, словно сама собиралась поступать на курсы делового администрирования), Мина вдруг заметила какую-то женщину – ровесницу матери, – которая, сидя в кресле в углу, внимательно ее разглядывала. Этот взгляд был ей хорошо знаком: неизвестная женщина пыталась решить, годится ли она в жены ее сыну, племяннику или троюродному брату. Мине стало неприятно, и она постаралась повернуться так, чтобы грузное тело тети Фирузы заслонило ее от женщины.

– То есть ты делаешь все это на компьютере?.. – спросила тетя Фируза. – Мина-джан, научи меня работать на компьютере, пожалуйста! Я очень хочу научиться, но твой дядя Джафар – он такой ленивый! Он говорит, что компьютеры – это временное увлечение и что они выйдут из употребления так же быстро, как фотоаппараты «Поляроид». Я думаю, он просто не понимает, что́ я могла бы сделать, будь у меня компьютер!

Мина сочувственно кивала, а сама продолжала краем глаза следить за незнакомой женщиной, которая пересела на другое место, чтобы следить за ней без помех. Тетя Фируза продолжала перечислять грехи дяди Джафара, и она притворилась, будто внимательно слушает. Выходило так, что, если бы дядя не строил ей козни, тетя могла бы стать кем угодно – профессором химии, профессиональной пианисткой, психоаналитиком или даже нейрохирургом.

– Вау! Вот это да! – Не удержавшись, Мина произнесла эту реплику по-английски – так она казалась более экспрессивной.

– Это все он виноват! – с жаром согласилась тетя Фируза. – Вся проблема в нем. Я была как госпожа Кюри… То есть я могла бы быть как она, но… Джафар никогда не одобрял моих планов. Он должен был помогать мне, поддерживать, вдохновлять, а он…

Рядом с ними неожиданно возник дядя Джафар собственной персоной. В руке у него был стакан чая.

– Ты совсем замучила бедную девочку своей болтовней, Фируза-джан, – добродушно ухмыльнулся он. – Да, да, все уже знают, что ты не получила свою Нобелевскую премию только из-за меня. Что ж, расскажи ей все о моих прегрешениях, о том, что́ я сделал неправильно и какой вред причинил мировой науке и не только… Кстати, Мина-джан, тетя уже сказала тебе, что если бы я не вмешался, она могла бы стать победительницей «Формулы-1»?

– Но мне нравится водить машину! У меня талант! У меня вообще было много разных способностей, но я не смогла их развить, потому что каждое утро мне приходилось вставать в пять часов, чтобы подать тебе свежий чай! Если бы не это… ну, пусть не гонщицей, но уж врачом-то я могла бы стать!

– Кто же тебе мешает, Фируза-ханум? Давай, действуй! Сейчас многие женщины поступают в университет уже взрослыми. Учись на врача, на гонщицу, на физика-ядерщика… В любом случае это будет лучше, чем целыми днями слушать твою воркотню!

Лицо тети Фирузы сделалось багровым.

– Поздно мне учиться! – выпалила она сердито. – Да, я могла бы поступить в университет – никаких проблем! – но кто же тогда будет готовить тебе еду и убираться в доме? Ах, Мина-джан, если бы не я, он бы уже давно умер от голода. За те пятьдесят лет, что мы женаты, он ни разу даже риса не сварил. Ни разу!

Слушая их шутливую перебранку, Мина испытывала огромное удовольствие от того, что все это было ей хорошо знакомо. Точно так же они препирались и пятнадцать лет назад: тетя в приступе негодования прижимала к щекам морщинистые ладони, а дядя добродушно оправдывался. И это было еще одной приметой, признаком того, что она вернулась домой – туда, где все было ей родным и близким.

Дядя и тетя продолжали пикировку, и Мина воспользовалась моментом, чтобы потихонечку ускользнуть. Отойдя в угол гостиной, она опустилась в старое желтое кресло, в котором так любила сидеть Меймени. Его сиденье было все таким же неровным и комковатым, подлокотники покрывали все те же знакомые царапины, а от потертой бархатной обивки по-прежнему исходил легкий запах миндаля. Мина вдохнула его полной грудью и прикрыла глаза. Из кухни доносился смех матери, и по его тембру она поняла, что Дария болтает с тетей Ники. Так она смеялась только когда разговаривала с сестрой. В воздухе распространялся запах душистых приправ и риса басмати, мерно жужжали знакомые голоса, и Мина, прислонившись затылком к золотистому бархату, прислушалась. Вот кто-то из детей (ее двоюродных братьев и сестер?) крикнул: «Марко!» «Поло!» – донесся ответ, и послышался топот бегущих ног. Когда-то она тоже играла в эту игру[36] с Кайвоном и Хуманом в этой же самой гостиной, лавируя между взрослыми, между молодой тетей Фирузой и еще темноволосым дядей Джафаром, пока мать и Меймени готовили в кухне рис.

На несколько минут Мина словно потерялась в пространстве между прошлым и настоящим. Воспоминания о детстве, о давних семейных вечеринках смешивались с разговорами и смехом, которые звучали вокруг нее сейчас, с плывущими из кухни ароматами риса и хуреша, с ощущением уюта и тепла. Она была дома, она вернулась!.. Это было все равно что вернуться к жизни после долгого сна или даже после смерти. Теперь ей было вовсе не удивительно, что, пока она общалась с Мишель и Джулианом Краппером, ей все время чего-то не хватало – не хватало чего-то очень важного, чего не было и не могло быть в Америке. Только здесь Мина поняла, что, сама того не сознавая, она все пятнадцать лет скучала по этим людям, по их голосам, по их живому теплу.

– Ну, здравствуй, Мина-джан!

Мина открыла глаза. Перед ней стояла высокая, молодая, очень красивая женщина.

– Ну, не притворяйся! Не может быть, чтобы ты меня забыла! – Ее темные глаза озорно сверкнули.

Мина растерянно молчала, и женщина шутливым жестом прижала ладони к груди, словно желая показать: она не в силах поверить, что та ее не узнает. Но Мина поняла, кто перед ней, стоило ей только увидеть пальцы женщины – тонкие, длинные, с небольшим белым шрамом на указательном пальце правой руки. Этот шрам она отлично помнила: им было лет по девять, когда они пытались открыть банку консервированных помидоров и ее подруга порезалась о жестяную крышку…

– Бита́!

– Бале! Да! Добро пожаловать домой. Коджа буди? Где ты была? Нам ужасно тебя не хватало!

– Но как ты…

– Я думаю, твоя мама попросила своих старых друзей, чтобы они связались с моей матерью и узнали, где я и что со мной. О, Дария-ханум знает, как организовать поиски, от нее ничто не скроется! Я ушам своим поверить не могла, когда мне сказали, что ты дома. Ну а сегодняшнюю вечеринку по случаю твоего возвращения я и подавно пропустить не могла. Ну, бегу, четур-и? Рассказывай, как живешь. Как тебе в Америке?

Бита взяла ее за руку и засмеялась. Ее смех был одновременно и приветом из далекого прошлого, и звуком, который Мина каким-то образом продолжала слышать все эти пятнадцать лет. Он был ей хорошо знаком, и казалось удивительным, что эта красивая, элегантно одетая женщина смеется точно так же, как та десятилетняя девчушка, вместе с которой они в годы войны танцевали на кровати под песню Джона Траволты.

– Даже не верится, что ты здесь – на самом деле здесь! Дай-ка мне на тебя посмотреть! – Бита заставила ее встать. Держа Мину на расстоянии вытянутой руки, она разглядывала ее так, словно никак не могла поверить собственным глазам. – Да, ты здесь, – проговорила она наконец. – Ты здесь, и это не сон!



Мурлыча себе под нос какую-то мелодию, Дария составляла на поднос грязные стаканы и тарелки и относила в раковину. Гости ушли. Перед глазами Мины все еще плавали черные пятна, но разговор с Битой привел ее в радостное возбуждение, так что спать ей совершенно не хотелось. За пару часов они обсудили всех своих прежних одноклассниц, учителей и даже мальчишек, с которыми учились до Революции. Кто-то поступил в университет в Канаде, кто-то получил убежище в Швеции, рослый парень из параллельного класса, который их когда-то дразнил, учительствовал в Тегеране. И конечно, были те, кто ушел на войну и не вернулся или вернулся с оторванными конечностями, или те, кто не хотел воевать и предпочел покончить с собой. А госпожа Амири?.. Преподавательница «Основ веры» работала теперь в Лос-Анджелесе тренером по водной аэробике… Мина слушала рассказ Биты и не верила своим ушам. Так много смертей, так много потерь…

Перед уходом Бита произнесла слова, которые заставили Мину испытать такое же волнение, как и когда-то, когда они были подростками:

– В среду вечером я устраиваю вечеринку для друзей, – сказала Бита. – Я приглашаю тебя. Только попробуй не прийти!

Наступила ночь, пора было ложиться спать, но Мина все еще чувствовала себя так, словно ее пригласили на бал в королевский дворец. Вот только король умер, напомнила она себе, выдавливая на щетку зубную пасту, королева Фарах живет в изгнании в Коннектикуте, а наследный принц женился на адвокатше из Виргинии.

30. Здесь вам не Тимбукту

Когда Мина отправилась на вечеринку к Бите, Дария поехала с дочерью – ей хотелось повидать мать Биты, которая была ее старой подругой. На один из верхних этажей серебристого небоскреба на севере Тегерана они поднялись в сверкающем, отделанном хромом и сталью «умном» лифте, который женским голосом объявлял номера этажей на фарси.

– И не забудь помочь Бите по хозяйству, – наставляла Дария Мину, пока лифт стремительно поднимался. – Расставить посуду, что-то приготовить… Ты должна быть полезной. Не нужно стоять столбом, это невежливо…

Дверь квартиры открыла мать Биты – Мина помнила, что ее зовут Сури́-ханум. За прошедшие годы она изменилась мало – пышная прическа, красная помада на губах, и только кожа на щеках покрылась мелкими пигментными пятнами – свидетельство возраста.

– Вы только поглядите, кто пришел! – воскликнула Сури. – Вай, хода! Боже мой!

Дария и Сури обнялись и поцеловались, снова обнялись и снова расцеловались. Потом Сури обняла Мину и тоже расцеловала, в результате чего обеим гостьям пришлось стирать со щек помаду.

В просторной комнате, куда их провела Сури, стояли белые кожаные диванчики, над которыми висели яркие картины, да и вся обстановка в целом выглядела современной и модной. В углу работал телевизор, Мина бросила взгляд на экран и оторопела, увидев, как Опра[37] берет интервью у Джона Траволты. Вот уж действительно – Вай хода!

– Но… – начала она озадаченно. – Разве?..

– Ах, Мина, неужели ты не знала, что мы видим все, что происходит у вас в Америке? Спутниковые тарелки есть теперь у многих. Это вам не Тимбукту, дорогие мои, это – Тегеран!

– Я знала, просто я никогда не думала… Ну да, разумеется… – Мина никак не могла найти подходящие слова. – Опра в… Да, теперь понятно.

– У нас уже четыре раза забирали спутниковую тарелку, – сообщила Сури, жестом приглашая их садиться. – Приходили и снимали. Четыре раза нас штрафовали!

Дария покачала головой, изображая сочувствие.

– Но мы каждый раз покупали новую! – с гордостью добавила Сури. – Они хотят отрезать нас от цивилизации, запретить все контакты с внешним миром. Не на таковских напали!.. – Она кивнула.

– То есть вы продолжаете смотреть все передачи? – уточнила Дария.

– Почти все. Мы принимаем Си-эн-эн, Би-би-си и даже… – Сури подбоченилась, – …даже «Голос Америки»!

Дария только присвистнула.

– Так что не думай, Мина-джан, что мы здесь какие-то отсталые, – сказала Сури, и Дария, повернувшись к дочери, чуть приподняла брови в знак того, что та тоже должна поддержать разговор.

– Я… я и не думала, – пробормотала Мина.

– Я могла бы помочь тебе с едой, – быстро сказала Дария и встала, чтобы идти на кухню. – Наверное, надо что-то приготовить? Заварить чай?

– О нет, сидите, сидите! Вы – гости, я не хочу вас утомлять. Чай почти готов, я сейчас принесу.

– Не спорь, позволь нам помочь!

Дария продолжала настаивать, что они должны помочь хозяйке приготовить угощение для «молодежной вечеринки», Сури же отвечала, что они гости и должны спокойно сидеть и пить чай, есть фрукты, орехи, печенье и пирог, который она испекла специально для них. Таароф был в самом разгаре, когда примерно после полутора десятков взаимных просьб и вежливых отказов где-то в глубине квартиры хлопнула дверь и в гостиную, пританцовывая, ворвалась Бита. Она была завернута в большое банное полотенце, еще одно полотенце поменьше Бита обмотала вокруг головы. Как видно, она только что принимала душ, и лицо у нее все еще было красным от горячей воды.

– Салам, здравствуйте. Здравствуй, Мина, здравствуйте, Дария-ханум! – воскликнула она радостно.

– Ах, Бита, ты хотя бы оделась, прежде чем выходить к гостям! – огорчилась Сури.

– Здравствуй, красавица, – отозвалась Дария. – С легким паром, как говорится.

– Спасибо, спасибо! – Бита расцеловала гостей, потом стянула с головы полотенце. Длинные черные, еще влажные волосы упали ей на плечи. – Ну, пойду переоденусь, – пропела она. – Сейчас верну-усь!

Она выбежала из комнаты, и Дария снова предложила Сури свою помощь. Она была так настойчива, что становилось ясно – отказ может ее всерьез обидеть, да и Мина весьма убедительно притворилась, будто просто жаждет принять участие в приготовлении угощения, так что в конце концов Сури пришлось уступить. Рассыпавшись в благодарностях, она жестом предложила обеим следовать за собой.

В большой кухне было светло и чисто. На шкафах и полках буфета стояли яркие керамические петухи, огромная гранитная рабочая поверхность блестела в свете утопленных в потолок светильников. Встав возле нее в ряд, женщины начали готовить для салата мяту и свеклу: Сури отрывала листья мяты от стеблей, Дария шинковала их, смешивала с оливковым маслом, солью, перцем, уксусом и куркумой и добавляла в сваренную заранее чечевицу, а Мина нареза́ла на кубики свеклу, пятная пальцы красным, как кровь, соком.

Плита в углу негромко звякнула.

– Кажется, готово! – Сури бросилась к плите и извлекла из духовки противень, на котором были выложены в несколько рядов маленькие сосиски в тесте.

– Ох! – воскликнула Мина. – «Поросята в одеяле»!

– Что-что? – удивилась Сури.

– Так их называют в Америке, – пояснила Дария и бросила на дочь предостерегающий взгляд: мол, в Иране не едят свинину.

– Это не свинина, – сказала Сури. – Это говяжьи сосиски. Мы готовили их уже несколько раз, и нам понравилось.

Мина пробовала свинину всего несколько раз, да и то только тогда, когда встречалась с подругами в городе. Дария никогда свинину не готовила, и даже если они всей семьей ужинали в китайском ресторане, она просила детей заказывать курятину в кисло-сладком соусе. Даже в сэндвичах с болонской колбасой, которые они, кстати, ели достаточно редко, колбаса была говяжьей. Дария вообще не одобряла американскую кухню, предпочитая еврейские блюда, потому что, как она утверждала, «евреи нам ближе, чем американцы». «Персы и иудеи, – часто повторял Парвиз, соглашаясь с женой, – тесно взаимодействовали на протяжении очень долгого исторического периода, и пусть современная политическая риторика не вводит вас в заблуждение. До начала эпохи арабских завоеваний большинство персов были иудеями или зороастрийцами!»

– Смотри не перетрудись, Мина-джан! – В кухню заглянула Бита. Она была в джинсах и обтягивающем спортивном топике.

– Да нет, ничего. Я только рада помочь… – ответила Мина, думая о том, что она-то росла в Америке, тогда как подруга провела эти годы в Иране. Бита дрожала от страха в подвалах во время бомбежек и ежедневно покрывала волосы платком, и все равно в ее присутствии Мина чувствовала себя степенной и добропорядочной. И до отвращения старомодной. Ее просторное и длинное платье, хоть и украшенное цветочным орнаментом, выглядело слишком провинциально по сравнению с тем, как нарядилась Бита.

Подруга перехватила взгляд Мины, но истолковала его по-своему.

– Не переживай, – сказала она, – перед самой вечеринкой я переоденусь. Не пойду же я открывать дверь в лифчике! – С этими словами Бита схватила с противня одного «Не-поросенка в одеяле» и откусила большой кусок. – Жаль, что это не настоящая свинина! – добавила она. – Впервые я попробовала свиное мясо только после Революции, но его сразу запретили. Теперь я ем свинину каждый раз, когда у меня бывает такая возможность. Больше всего мне нравится свинина на гриле с красным перцем-чили: посолить, порезать кусочками – и в рот! Я ем свинину в четверг вечером и в пятницу утром, на завтрак… – Она ухмыльнулась. – Ну а свиные сосиски я просто обожаю!..

Сури застыла. Она даже перестала обрывать листья мяты со стеблей. Дария тоже замерла. Мина смотрела на свои перепачканные в свекле руки.

– Спасибо, что просветила нас насчет твоих… предпочтений, – проговорила наконец Сури. – А теперь будь добра: возьми доску, нож и нарежь лук.

Бита схватила очищенную луковицу и принялась ловко ее шинковать. Мина ссыпала нарезанную свеклу в салат.

– Пусть нынешний режим сгорит в аду! – проговорила нараспев Бита и, стащив с противня еще одну не-сосиску, отправила ее в рот. Жуя, она продолжала резать лук и при этом слегка покачивала бедрами в такт движениям ножа. Сури, Мина и Дария переглянулись и… расхохотались. Ничего другого им просто не оставалось. Не было на свете такой силы, которая могла помешать Бите быть собой.



Время близилось к одиннадцати, когда Сури и Дария ушли, чтобы, как они выразились, «не мешать молодежи развлекаться». Перед уходом они разложили угощение на блюдах и тарелках, а Сури оставила на столе ключ от шкафчика со спиртным. Интересно, подумала Мина, когда дверь за матерью закрылась, стала бы Дария так стараться, чтобы устроить вечеринку для нее и ее американских друзей? Впрочем, в Америке Мина никогда не собирала подруг на вечеринки, подобные этой: Дария и Парвиз очень боялись, как бы в их дом не проникли спиртное или наркотики. Хватит и того, считали они, что их дети живут в стране, где не существует сколько-нибудь серьезных ограничений и правил. Больше того, оба они использовали каждую возможность, чтобы указать детям на необходимость соблюдать «приличия» – как они их понимали. Родители Биты, по всей видимости, придерживались иных взглядов. Во всяком случае, они делали все, что было в их силах, стараясь помочь дочери организовать вечер таким образом, чтобы гости получили максимум удовольствия. Объяснялось это, скорее всего, тем, что Бита и ее родные жили в полицейском государстве, где вопросам соблюдения приличий и норм придавалось столь большое значение. Немудрено, что Сури хотелось как-то компенсировать дочери строгость властей, давая ей полную свободу – пусть только в пределах квартиры.

В половине двенадцатого начали собираться гости. Они приходили парами и группами, некоторые держались за руки. Им хотелось хорошо провести время, и они знали, что в доме Биты никто не помешает им отдохнуть на полную катушку. Это были молодые привлекательные юноши и девушки, одетые настолько модно, что Мине оставалось только удивляться. Когда одна из девушек сняла в прихожей платок, она увидела, что ее волосы заплетены в десятки длинных тонких косичек, на которых сверкали разноцветные стеклянные бусины. Когда же гостья сняла рупуш, Мина так и ахнула: под ним она была одета в обтягивающие кожаные брюки и очень короткий серебристый топ, обнажавший подтянутый спортивный живот с серебряным кольцом в пупке.

– Ты, наверное, Мина? Бита мне очень много о тебе рассказывала. Ты живешь в Нью-Йорке, правда? Я обожаю Нью-Йорк! – сказала девушка.

– «Если здесь меня ждет успех, я в других городах одолею всех»[38], – пропел ее спутник, высокий зеленоглазый парень лет двадцати с небольшим, носивший бороду-эспаньолку, и приподнял воображаемую шляпу.

В прихожую, пританцовывая, вышла Бита. Она была в коротком обтягивающем платье без бретелей, с красиво уложенными волосами и в серебристых босоножках на невероятно высоком каблуке. От нее пахло дорогим парфюмом.

– Дада-дум, да-да-дум, Нью-Йорк, Нью-ю-ю-ю- Й-о-о-рк! – запела она и схватила за руки девушку с косичками и молодого человека с бородкой, которые тут же присоединились к ее импровизированному танцу, высоко подкидывая ноги. Танцуя, все трое перешли в гостиную и там повалились на ковер, образовав кучу-малу, из которой торчали руки, ноги и высокие каблуки. Наконец, безудержно хихикая, они поднялись. Молодой человек все еще похохатывал, но глаза у него были печальные. Потянув себя за бородку, он повернулся к Мине:

– Что ж, добро пожаловать. Добро пожаловать в Иран.

Бита выпустила руку подруги.

– Познакомься, Мина, это Лилли. А это… – она ткнула пальцем в молодого человека с бородкой, – …ее бойфренд Масуд.

– Я очень рада, – сказала Мина. – Я очень рада… – Она запнулась, не зная, как сказать на фарси то, что полагалось говорить при знакомстве. – Счастлива познакомиться с вами, – проговорила она наконец, надеясь, что ей удалось соблюсти все положенные правила вежливости.

Масуд и Лилли озадаченно переглянулись, а Бита рассмеялась.

– О, мы здесь не придерживаемся старомодных правил вежливости, Мина, – сказала она. – На дворе девяностые, в конце концов!

При этих ее словах все рассмеялись. Мина тоже засмеялась, но чувствовала она себя не слишком уверенно.

– Как ты думаешь, патрули Стражей забредут сегодня в этот район? – спросил Масуд, теребя свою бородку.

– Не беспокойся, я о них позабочусь! – с вызовом ответила Бита, и Лилли, подняв ладонь, шлепнула ею по ладони Биты.

– Слушай, у тебя есть последний диск Тупака[39]?

– Конечно, есть! Не одну же Мадонну мы будем слушать! Кстати, как насчет вина? Или джина с тоником?

Появились напитки. Масуд, Лилли и Бита продолжали обсуждать современную музыку. Мина в разговоре участия почти не принимала – ей было нечего сказать, и она стала думать о том, как подруга представила Масуда. Она сказала, он «бойфренд» Лилли, а это значило… Но ведь подобные отношения запрещены! Да и Дария с Парвизом много раз говорили, что иранские девушки не могут иметь бойфрендов, даже если они живут в Америке. «Ты должна хорошо учиться, много работать и получать только пятерки, а когда ты окончишь университет и получишь диплом, ты выйдешь замуж за иранца, который сумел добиться успеха в Америке, и родишь ему детей. Ты должна будешь заботиться о муже, о доме, о детях и о своей карьере». Увы, провозглашенный родителями кодекс поведения неожиданно показался Мине устаревшим, хотя сейчас они были вовсе не в Америке, а в Иране. Ей даже стало немного стыдно за свое длинное свободное платье в мелкий цветочек. Мина чувствовала себя дехканкой, попавшей на светский раут.

Лилли и Масуд уже вовсю целовались на диване, и Мина неловко попятилась к столу, где стояли подносы с едой.

– А-а, не обращай внимания! – Бита небрежно пожала плечами. – Эти голубки всегда найдут место, чтобы оттянуться по полной. Ну, ты знаешь, что я имею в виду!

– Угу. – Мина кивнула, но перед ее мысленным взором встал образ мистера Дашти, который чинно потягивал чай в доме ее родителей в Квинсе.



Слегка подвыпив, гости пошли танцевать. Они подпрыгивали и раскачивались под рок-н-ролл и дружно подпевали исполнителям лучшей американской «двадцатки». То, что Мина не знает слов, повергло их в состояние, близкое к шоку.

– Ведь ты там живешь! – удивлялись они. – Разве ты не слушаешь эти песни каждый день?

Но Мина только качала головой. Нет, ничего такого она не слушает. То есть почти не слушает. И вообще, в Америке все не так…

Большинство приглашенных были любовными парами. Иными словами, они «встречались», и довольно регулярно. Некоторые были свободны – в том числе и Бита, недавно расставшаяся с мужчиной, которого она называла «глупый Сассан».

Примерно в середине вечеринки Бита познакомила Мину с высокой худой девушкой, которая выглядела как настоящая модель. Она была помолвлена с двоюродным братом Лилли и жила по соседству с Масудом. Слушая ее, Мина улыбалась и кивала, пытаясь припомнить подобающие случаю фразы на фарси, но сегодня родной язык ее подвел, и она лишь лепетала что-то бессвязное. Вскоре Мина заметила, что гости, узнав, что она – старая подруга Биты и приехала в Тегеран из США, проявляют к ней интерес лишь в первые минуты. После нескольких вежливых фраз они явно разочаровывались – очевидно, им казалось, что она слишком консервативна и ограниченна. Взгляды мужчин начинали блуждать, на лицах девушек появлялось скучающее выражение, и они спешили отойти, чтобы пообщаться с кем-то поинтереснее. Не прошло и часа, как Мина осталась стоять в одиночестве возле заваленного едой стола, в то время как остальные увлеченно танцевали в углу, где стоял музыкальный центр.

– Эй, иди к нам! Ты наверняка знаешь эту песню! – крикнула ей Бита, и Мина неуклюже двинулась к танцующим. Бита схватила ее за руку.

– Вообще-то, я почти не слежу за хитами, – призналась Мина. Она внимательно следила за движениями подруги и пыталась их копировать, но получалось у нее что-то среднее между прыжками на месте и молитвенными поклонами. – Да и танцую не часто.

Бита соблазнительно покачала бедрами.

– Но ведь как-то ты развлекаешься? – спросила она, и Мина пожала плечами.

– Развлекаюсь, но редко. Учеба отнимает слишком много времени, и потом… Вам здесь, наверное, кажется, что те, кто живет в Соединенных Штатах, каждый день ходят на дискотеки, но это не так.

Бита ритмично задвигала руками в такт музыке.

– Если бы я оказалась в Америке, – проговорила она, отдуваясь, – я бы наслаждалась каждой минутой свободной жизни!

Невысокая полноватая девушка в зеленом платье вдруг начала выделывать что-то совершенно невообразимое, и остальные гости окружили ее, старательно повторяя каждое движение. Их тела складывались чуть не пополам, скручивались, снова выпрямлялись. Танцующие то подпрыгивали, то пригибались чуть не к самому полу. Они полностью отдавались музыке, неистовому танцевальному ритму; их движения становились все более раскованными, жесты – вызывающими, почти непристойными. Мина изо всех сил старалась делать то же самое. Постепенно до нее начало доходить, что это не просто танец и не прелюдия к оргии. Это был самый настоящий вызов, бросаемый силам, которые за стенами квартиры обладали неограниченной властью. Танец был способом насолить Стражам Исламской революции. И главное, он был глотком свободы, доступной только в квартире, за плотно закрытыми шторами и запертыми дверьми.

Танцоры раскачивались, топали ногами, выделывали невероятные коленца. Они смыкались вокруг Мины. В воздухе остро и сексуально пахло по́том и разгоряченными телами, и она начала потихоньку отступать к стене. Огибая танцующих и стараясь не задевать энергично движущиеся руки, локти, бедра, Мина выбралась из толпы и снова оказалась рядом со столом. Музыка продолжала греметь так, что в окнах звенели стекла, и она подумала, что шум может привлечь внимание Стражей. Во рту у нее было сухо, и Мина направилась на кухню, чтобы выпить воды, но тяжелые басы преследовали ее, пульсировали в ушах, а перед глазами мелькали черные пятна.