— Чай не поладили?

— Пусть звонит позже. Ни с кем, кроме Зеленогорска, не соединяй. Что у них там, не отвечает никто?

— Линия занята. — Варин голос умолк и тут же снова ворвался в накаленную тишину кабинета: — Зеленогорск, Игорь Васильевич. Дежурный.

Софья была не в силах ответить. Она жадно хватала воздух ртом. И, наконец, отдышавшись, сунула ей кошелечек и сказала:

Корнилов рывком схватил трубку с аппарата. Несколько секунд слушал молча. По–видимому, дежурный докладывал ему по всей форме.

— Отдай ему.

— Сберкасса далеко от вас? — наконец спросил он. — Так, так. Пять минут езды. Сколько на ваших часах? На моих тоже…

— Потрафил ли? — поинтересовалась баба Грунька.

Бугаев невольно скосил взгляд на свои часы. Стрелки показывали двадцать пять минут третьего.

— Потрафил, потрафил. Однако дух от него тяжкий. А как разойдется да начнет причитать, вовсе невыносимо. Сила колдовская в нем есть, должно велика она, одначе притерпеться надобно.

— Срочно пошлите человека… Да нет, одного. Лучше в штатском. К сберкассе сейчас идет Аникин. Да ваш, ваш Аникин, участковый! Нужно предупредить его, чтобы в сберкассу нос не совал. Пусть идет к вам в отдел и срочно позвонит мне. Нет. Ничего не случилось. Ничего. Выполняйте. Вы мне лично за это ответите. Поняли?

— Вот, сударушка ты моя, и притерпись, коли нужда есть.

Он повесил трубку. Сказал:

— Нужда-то велика, кабы не она, не прибегала бы. Злое семя на меня напало, прорастает внутрь.

— Успеют, наверное, — и засмеялся. — Как бы они твоему Аникину наручники не надели! — и тут же, погасив улыбку, спросил: — А он точно в сберкассу пойдет? Не будет кассиршу у дома встречать?

— Хворь что ли такая?

— Точно, товарищ полковник. В сберкассу, — кивнул Бугаев.

— Хуже хвори. Хворь доктора иноземные лечат, а то, как бы тебе сказать, — Софья помедлила, подыскивая подходящее определение, да таки и не найдя, брякнула: — Супротивность великая, вот что.

— Так ты, молодица, отыщи молодца, а то и двух-трех, да посули им награжденье, не поскупись. Да пусть они супротивников твоих побьют, — посоветовала бабка Грунька.

— Ладно, Семен, заказывай фотографии Котлукова. Кстати, если найдут карточки его бывших подельцев, тоже на всякий случай захвати. Может, твоя старушка кого из гостей среди них опознает. Будешь готов — зайди ко мне. Я дождусь звонка от Аникина, и если он там ничего не напортачил, сам в Зеленогорск поеду.

— Эх, кабы можно было так, — вздохнула Софья. — Давно бы в ум пришло.

— Сами? — удивился Бугаев.

— Угу. Только я хочу не с девчонкой–кассиром повидаться, а с заведующей сберкассой. И с постовыми, которые там дежурят. Не надо девчонку пока трогать. Но глаз с нее не спускать.

— Понял, товарищ полковник, — кивнул Бугаев. — Надо бы еще людей в группу привлечь.

Глава шестая

— Надо. Сегодня вечером соберемся, составим план розыскных мероприятий.

Царь Петрушка и его затеи

Бугаев ушел. И по тому, как он подчеркнуто спокойно, ни разу не обернувшись, прошел от стола до двери, как деликатно прикрыл ее за собой, Корнилов почувствовал, что Семен обижен за выговор.

«Не красна девица, — усмехнулся полковник. — При его–то опыте такие просчеты недопустимы. — Но тут же он подосадовал на себя за то, что погорячился, не сдержал раздражения. — Когда–то я умел это делать помягче, даже с шуткой. И понимали меня не хуже, чем сейчас, и не обижались… Что–то со мной творится в последнее время? Возраст, что ли? Стал замечать за людьми то, на что раньше и внимания не обращал? Тогда это еще не так и страшно. А может быть, стал нетерпим и раздражителен?»

На душе у Корнилова было муторно, ему вдруг захотелось вернуть Бугаева и объясниться с ним, но он тут же оборвал себя — еще чего надумал! Встал из–за стола, засунув руки в карманы брюк, сердито прошелся по кабинету.

Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем. У нашего молодца нет забавам конца. Трубка да баба — перва забава. Играть — не устать, не ушло бы дело. Народные присловья
Затем сел в старое удобное кресло у журнального столика и, вытянув ноги, потянулся. Кресло сердито скрипнуло, тонко зазвенела стальная пружина. Сколько раз хозяйственники предлагали Корнилову поменять мягкую мебель — два кожаных кресла и диван — в его кабинете! Его даже Селиванов, начальник управления уголовного розыска, стыдил не однажды — чего ты за эту рухлядь держишься! Кожа облупилась, пружины скрипят. Посетителей постеснялся бы. Что подумают коллеги?

Свидетели

Но Игорь Васильевич видел, что коллеги, время от времени наезжающие для обмена опытом работы, очень любят посидеть в его креслах. Если не опаздывают на очередной прием или на увеселительное мероприятие. Старые кресла удивительно располагали к откровенному разговору. К тому же за пятнадцать лет, пока Корнилов ревностно оберегал их, мебель в кабинете у Селиванова поменяли два раза. Дизайнерам–мебельщикам почему–то никак не удавалось сочетать современные формы стульев и кресел с долговечностью. Совсем недавно в кабинете начальника появились финские кожаные диван и кресла, удивительно похожие на те, что стояли у Корнилова, такие же массивные и прочные. Игорь Васильевич намекнул начальнику ХОЗУ, полковнику Набережных, что теперь не стал бы возражать, если ему поставят такую же мебель, как Селиванову. Но оказалось, что завезли и расставили по другим кабинетам…


…понеже царь Петр Алексеевич склонность свою имел к войне от младенчества лет своих, того ради имел всегда забаву экзерцицию военною. И начал сперва спальниками своими… а к тому присовокупил и конюхов потешной конюшни, и потом начал из вольных чинов шляхетства и всяких прибирать в тот полк, и умножил до одного баталиона, и назывались потешнее, которых было с триста человек. А другой полк начал прибирать в Семеновском из Сокольников и к ним также прибирать: набрано было с триста ж человек. И первых назвал полк Преображенской, а второй — Семеновской.
И так помалу привел себя теми малыми полками в охранение от сестры Софьи, или начал приходить в силу. Также с теми полками своими делал непрестанно экзерцицию, а из стрелецких полков возлюбил Сухарева полк, и всякое им награждение давал, и к себе привлек, или сказать, верными учинил.
И во время того правления царевны Софии Алексеевны и другова двора царя Петра Алексеевича ретираты (уходы — фр.) в Преображенском, министры с одной и с другой стороны интриги производили, а именно: стороны царя Петра Алексеевича токмо един князь Борис Алексеевич Голицын, да при нем держалися Нарышкин Лев Кириллович, Тихон Стрешнев, поддядька, да постельничей Гаврила Головкин, да из бояр походных, хотя в тот секрет допущены не были, — князь Михаил Алегукович Черкасской, князь Иван Борисович Троекуров.
А с другой стороны царевны двора Софии Алексеевны, князь Василий Васильевич Голицын, Федор Щегловитой, который един в секрете самом был у царевны Софии Алексеевны, также Алексей Ржевской. Семен Толочанов и некоторые из шляхетства посредняго, а из больших родов никто не мешался.
И так те интриги с обеих сторон были употреблены: всякая партия к получению стрельцов себе, понеже в оных вся сила состояла, для того, что оных было на Москве жилых полков более 30 000, и весь двор в их руках был, и между которыми главные былинного людей умных и богатых и купечеством своим богатство немалое имели.
Князь Борис Иванович Куракин. «Гистория…»


«Непростое дело. Непростое, — в который раз уже мысленно повторял Корнилов. — Над какой же кассой тучки сгустились? Не над той ли, где знакомая Бура работает? А может, это случайное совпадение. Или просто разведка. А брать хотели другую. Какую только? Предупредить, пожалуй, надо еще раз всех. И сберкассы, и предприятия. Это, конечно, вызовет у людей нервозность, но не предупредить нельзя. И запросить следует, не было ли каких подозрительных происшествий вокруг касс. Вот ведь как все обернулось! — Он с теплотой вспомнил о Колокольникове. — Сколько мужику пришлось доказывать, что он не сумасшедший и не сказочник. А мог бы плюнуть, и дело с концом. Надо будет все–таки наказать тех ребят из зеленогорской милиции. Чтобы на будущее повнимательнее были».

Ненавистный Петрушка, царь Петр Алексеевич, был великий игрец и затейник. А оттого государственных дел не жаловал, и матушка его, царица Наталья Кирилловна, на то постоянно ему пеняла. А он в свои осьмнадцать все еще был, как дитя: то и дело что-нибудь придумывал, все время был в движении, в затеях со своими потешными. Ума он был живого, ненасытного — то что-нибудь в книгах вычитает, то немчины из Кокуй его озадачат и он в новую игру пустится. Впрочем, игры те были с великим смыслом и из них непременно нечто путное выходило. Словом, играл он с толком.

Он закурил и с удовольствием затянулся. Вспомнил, как рассказывал ему Грановский, что в кино запретили снимать человека с сигаретой. «Ну–ну, боритесь, — усмехнулся полковник. И снова его мысли вернулись к Леониду Ивановичу Колокольникову. Что–то беспокоило Корнилова в этой связи. Но что? — А–а! Человек на месте катастрофы! Чего он там разыскивал? Сверло, найденное потом Колокольниковым?»

Государственные же дела шли как бы сами по себе. Внешними разумно управлял князь Василий Голицын, и хоть он был главным в противном хоре, но разума был острого, и иноземные послы и прочие любознательные чужеземцы прямиком шли к нему для переговорных дел.

Теперь, после того как из дома, где обитал Лева Бур, исчезли его вещи и домовая книга, этот человек на шоссе воспринимался совсем по–новому. Если он из той же шайки? И пришел за маленькой деталью из чемоданчика Льва Котлукова — за сверлом с наконечником из алмазной хрустки, перед которым не устоит ни один сейф. «Надо Колокольникова предупредить, — подумал Корнилов. — Пусть будет поосторожнее».

Внутренние же дела шли ни шатко ни валко. Стрельцы по-прежнему были на службе у царевны Софьи под названием надворной пехоты. И пехота эта была с норовом. Правда, были еще солдаты да земское ополчение, но это была сила как бы невнятная. Тон все едино задавали стрельцы, а стало быть, и царевна Софья со своим двором.

Дома у Колокольникова телефон молчал, а на работе сказали, что он выйдет только через неделю.

Федор Шакловитый, став во главе Стрелецкого приказа, оказался крутенек.

Корнилов спросил секретаршу, не звонили ли еще из Зеленогорска. Оказалось — не звонили. Он посмотрел на часы. Выло ровно три. «Сейчас Аникин уже предупрежден, спешит в отделение. Минут через пять позвонит…»

— Ты, государыня царевна, своею милостью возвысила меня, так разреши служить тебе со всею ревностью, Не перечь, коли я смутьянов угомоню. Самых-самых.

9

— Не стану тебе перечить, слуга верный. Но уж на тебя приходили бить челом, что рассылаешь ты побатальонно в окраинные города.

Колокольников заметил того типа у билетной кассы. Очередь стояла небольшая — человек семь. Между Леонидом Ивановичем и парнем было всего двое мужчин. Ошибки быть не могло — парень тот самый, что шарил на месте аварии на пятьдесят пятом километре. Только вместо потертой кожанки на нем был модный темно–синий пиджак и светлые брюки. «Пижон, — подумал Колокольников. — А машину–то, наверное, в ремонт отдал. Теперь приходится общественным транспортом пользоваться». Леонид Иванович оглянулся, пытаясь отыскать в зале постового, но, как назло, милиционера не было видно. «А чего мне милиционер, — решил он, — попадется такой, как Буряк… Я лучше узнаю, куда едет этот хмырь, а потом Корнилову позвоню. А ведь как ни вспоминал тогда в милиции его лицо — ничего примечательного вспомнить не мог, — огорчился он. — Волновался, наверное. А лицо–то у него какое непривлекательное — носик маленький, в небо смотрит. Нахальный носик. Уши, как звукоулавливатели. — Колокольников придирчиво рассматривал парня, осторожно выглядывая из–за широкой спины мужчины, стоявшего прямо перед ним. — Да и ноги у стервеца подкачали. Кавалерийские ноги. Штаны вот ничего, модные, ухоженные. Стрелки, словно только что из–под утюга». Он так увлекся своими ядовитыми рассуждениями, что чуть было не пропустил мимо ушей название станции, до которой парень брал билет. Уловил только последний слог — «град» и обрадовался. «Значит, Ленинград, значит, по пути. Времени много не потеряю…»

— Да, государыня, от горланов надобно избавиться. И не посетуй, коли я пятерых заводчиков казни предам. Пущай великие государи указ подпишут на то, а я тебе имена представлю.

Указ был подписан беспрекословно, и пятерым, кои были противны да упорны в своих домогательствах, отрубили головы.

До отхода электрички оставалось еще минут десять, и Колокольников, купив в киоске пачку сигарет, с удовольствием закурил, пристроившись за углом ларька, и наблюдал, как расхаживает по перрону этот здоровый парень. Неторопливо, заложив руки за спину, ни на кого не обращая внимания, чуть наклонив набок голову. «Задумался, стервец, — решил Колокольников, — заели, наверное, тебя невеселые мысли. Боишься, что подойдет товарищ в форме или в штатском и спросит: «Ваши документы, гражданин…»

Столп с именами казненных стрельцами в мятежные дни был сломан, и вслед за ним явился указ, подводящий черту под смутой:

И тут Леонид Иванович вспомнил вдруг предупреждение Корнилова — ни в коем случае не впутываться ни в какие розыски. В случае чего — звонить ему. И участковый инспектор Аникин специально приходил к нему — о том же предупреждал.

«Ведомо великим государям учинилось, что в городах тамощные жители и прохожие люди про бывшее смутное время говорят похвальные слова и про другие непристойные дела, на смуту, страхованье и соблазн людям, и великие государи указали: во всех городах и уездах учинить заказ крепкий под смертною казнию и бирючам велеть кликать, чтоб всяких чинов люди прошлаго смутнаго времени никак не хвалили, никаких непристойных слов не говорили и затейных дел не вмещали».

«Что ж делать? — с сомнением подумал Колокольников. — Звонить сейчас — через пять минут электричка, уедет этот тип, и привет! Да и лишние все эти предосторожности… Боятся, что я его спугну? Да я к нему ближе чем на сто метров и не подойду. Только адрес узнаю…»

Успокаивая себя, Леонид Иванович между тем внимательно оглядывал, пассажиров на платформе, людей, стоящих на привокзальной площади у автобусных остановок, надеясь увидеть кого–нибудь из знакомых. И увидел пожилого, с красным, испитым лицом мужика, которого все в поселке знали как Костю — без отчества и без фамилии. Иногда за глаза величая еще и «Мордой».

Царевна Софья этот указ сочиняла с князем Васильем. И решили они, что им будет положен конец всем противностям. В самом деле, после всего, а пуще после, острастки стрельцам, наступила желанная тишина и замиренье.

«Ненадежный человек», — подумал Колокольников, но времени на раздумье уже не оставалось, и он, сбежав по ступенькам с платформы, дернул Костю за рукав:

И оба царя и великих государя сиживали бок о бок в Грановитой палате и пребывали в полном согласии. Царь Петр снисходил к недужности своего старшего брата и во всем с ним соглашался. А царь Иван был устами сестрицы Софьи, покорными устами. И слово в слово передавал ее наказы.

— Константин, ты куда?

Наказы были разумны. И царь Петр довольствовался блеском и пышностью церемоний — это тоже для него была игра. А в остальное время он предавался своим любимым занятиям: командовал строем потешных, пополнял полки. И зачастил ездить в Немецкую слободу.

— Пивка хочу кружечку взять. А потом домой. С ночной я.

Там все было занятно — люди, нравы, обстановка. Все по-простому, без чванности, без боярской надутости и тяжеловесности. Там были легкие люди.

— Вот и хорошо, — обрадовался Леонид Иванович. Константин жил совсем недалеко от его дачи. — Пиво отменяется, бери такси, — он вынул трешку из кармана, — и поезжай к моей жене. Скажи ей — только запомни точно — я поехал на электричке в Ленинград за мужиком, который сбил человека. Пусть она тут же позвонит в милицию, Корнилову. Чтобы нас на Финляндском встретили. Электричка — пятнадцать десять. Запомнил?

Таким — легким, веселым, затейным — был Франц Лефорт. Он так потешно копировал русских начальных людей и так охотно просвещал молодого царя во всем, что касалось и военного строя, и винопития, и обхождения с прекрасным полом, и табакокурения, что Петр привязался к нему всем сердцем. Просвещал и посвящал. Петр учил языки — немецкий, голландский. Слова входили в него и оставались в памяти. Вскоре он мог уже объяснятся с собеседниками.

Константин испуганно кивнул.

Петр был убежден, что Франц знает и умеет все, а Лефорт его не разубеждал. Он не знал всего, но обо всем имел представление.

— Запомнил, запомнил, — он оглянулся. — Такси–то не видать.

— Военный строй? Разумеется! Во всем должно быть регулярство.

Конечно, он был прав.

— Да возьми частника. Самосвал какой–нибудь, — нетерпеливо бросил Колокольников. — Тут езды–то на рубль — на остальные пивка попьешь. — Он тревожно оглянулся на платформу. Электричку уже подали, и пассажиры устремились в вагоны. Мелькнула в толпе и знакомая фигура парня. — Смотри! — дернул Леонид Иванович за рукав Константина. — В синем пиджаке… Здоровый амбал… Это он. Запомни. И давай быстрее, Костя. Быстрее! — крикнул Колокольников и побежал на платформу. Он едва успел вскочить в первый попавшийся вагон, как двери с грохотом закрылись и поезд мягко тронулся.

— Стрельцы идут в бой кучками, кто во что горазд, — втолковывал Франц Петру, — каждый сам по себе. А во французской армии каждый солдат знает маневр соседа.

В этом вагоне парня не было. Колокольников не спеша пошел по составу и уже в тамбуре следующего вагона увидел его. Парень курил, стоя у дверей, и рассеянно следил за проносившимся мимо сосновым лесом. В тамбуре было еще несколько человек, и когда Леонид Иванович проходил мимо, парень даже не обернулся.

— Скажи-ка, отчего ты ставишь в пример французов? — допытывался Петр. — Разве голландцы хуже?

Колокольников прошел почти через весь вагон и сел неподалеку от других дверей. Устроился так, чтобы ему был виден вход в тамбур, где курил парень. Парень скоро вошел в вагон и сел спиной к Леониду Ивановичу. Колокольников отметил, что сделал он так не специально, а потому, что там было единственное свободное место.

— Французская армия — самая организованная и сильная в Европе, Питер. Голландцы сильны на море, там у них только один соперник — англичанин.

«Ничего, ничего, — подумал Леонид Иванович, — я тебя на чистую воду выведу! Ишь какой модный да чистенький. Другой бы после такого несчастья и бриться позабыл».

Под мерный стук колес он вспомнил тот день, когда все случилось, распластанное на дороге мертвое тело, и злость на этого спокойного, сидящего как ни в чем не бывало убийцу с новой силой закипела в душе Колокольникова.

— Море… — мечтательно произнес Петр. — Кабы увидеть его, побывать на нем.

— За чем дело стало, Питер? Начнем с малого — с реки, пруда, озера, а уж потом отправимся на море.

«На Костю только плохая надежда, — сетовал он. — Напутает чего–нибудь или трешку пропьет. Ну и ладно. Сам обойдусь». Он не боялся этого парня, даже если тот и узнает его. Только вспомнил вдруг его белые от бешенства глаза. В тот раз, на шоссе. Пустые глаза. Кроме бешенства, в них ничего не было — ни мысли, никакого выражения. «Может, и не зря товарищ Корнилов меня предупреждал, — мелькнула у Колокольникова мысль. — Они с такими типчиками дело часто имеют. Ну, ничего, отобьюсь, коли надо». Потом он подумал о жене: «Такую жену, как Валентина, поискать! Сколько она со мной возилась, когда я запоем мучился. И ведь выдернула из болота. За шкирку! А как с Володькой они дружат!» Колокольников размягчился от воспоминаний. И неожиданно ему пришла мысль — а вдруг с ним что–нибудь случится? Да ведь Валентина с ума сойдет. А Володька? О нем и думать страшно. Только он еще мальчишка, время вылечит, а Валентине–то каково? Всю жизнь одной куковать — бабы нынче долго живут. — Он поднял голову, посмотрел в конец вагона. Парень был на месте. «Тьфу, черт! — выругался он про себя. — Понесло же меня на лирику из–за этого прощелыги! Живы будем — не помрем…»

— Правда? — восхитился Петр.

— Тебе же все доступно, Питер. Ты же царь, повелитель этой огромной и полудикой страны. Набирайся знаний, опыта, уменья — я во всем стану тебе помогать. Вот и полки твои надо выучить маневрам. Стрельцы, как я узнал, никаким маневрам не обучены и по-настоящему воевать не умеют. Числом берут.

Колокольников пожалел, что не взял с собой никакой книги и не купил в киоске газету. Он припомнил не один кинофильм, где сыщики следили за злодеями, время от времени выглядывая из–за развернутой перед глазами газеты. Но, увы, газеты не было. Парень сидел к Леониду Ивановичу спиной и даже, как ему показалось, мирно подремывал. Колокольников совсем успокоился и позволял себе время от времени взглядывать в окно. Потом он разговорился с соседом, ехавшим с рыбалки, — от его брезентовой куртки остро пахло свежей рыбой, и Леонид Иванович спросил, как улов. Сосед сокрушенно вздохнул: «Одни ерши. За все утро только трех подлещиков взял…»

— Да, это так, — согласился Петр. — Давай завтра выведем их в поле и начнем сражение.

Электричка приближалась к Удельной. Колокольников забеспокоился, как бы парень не выскочил здесь. На Удельной всегда выходит большая часть пассажиров. Но парень сидел, не делая попыток подняться.

— Вот тебе моя обкуренная трубочка. Потяни-ка из нее, — предложил Лефорт.

…На Финляндском вокзале их никто не ждал. «Сплоховал Костя, — с досадой подумал Колокольников. — Вот и доверься». Но ничего страшного не произошло: они спокойно, — и парень и Колокольников, — прошли с потоком пассажиров к метро, спустились вниз. Леонид Иванович сел в вагон рядом, так что парень все время был у него в поле зрения. «Парень как парень, — подумал даже Колокольников. — Не бежит, не скрывается. Вон даже с девушкой симпатичной заигрывает».

Петр потянул и с непривычки закашлялся.

Вышел парень на станции «Площадь Восстания» и пошел по переходу на Василеостровскую линию. Здесь двигалась такая толпа, что Колокольников потерял парня из виду. От волнения и растерянности он весь взмок и почти бежал, расталкивая пассажиров. Не было парня и на платформе.

— Это ничего. Настоящий мужчина — а ты должен стать настоящим — без трубки немыслим. Потяни-йа еще раз. Вот так. Еще, еще… Привыкай.

«Уехал, уехал! — твердил Леонид Иванович, мечась от одной стороны отправления к другой. — Не мог же я вперед его прибежать?!» И неожиданно чуть не столкнулся с ним нос к носу. Хорошо, что народу было как сельдей в бочке, так что парень на него не обратил внимания.

Мало-помалу Петр втянулся. Лефорт подарил ему две трубки, — одну глиняную, а другую пенковую. Эта стоила дорого, зато была легкой и изящной. Вскоре Петр с нею не расставался. Впрочем и глиняная тоже имела свой смак.

И опять они ехали в соседних вагонах метро. И вышли на станции «Василеостровская». Теперь Колокольников уже не решился идти за парнем на близком расстоянии.

Парень пошел по Среднему проспекту, в сторону Первой линии. Надолго задержался в радиомагазине. Пару раз пройдясь мимо большой витрины и скосив глаза, Леонид Иванович видел, что он выбирает себе большой магнитофон–кассетник, расспрашивает о чем–то продавца. Вышел он из магазина минут через сорок. И без покупки.

Франц вводил его в иной мир весело, пританцовывая, и оттого все казалось Петру окрашенным в розовые тона, задорным и увлекательным. Таким должен быть мир вокруг него. Улыбка не сходила с лица Лефорта даже когда он похварывал. Оттого болезни его были кратковременны.

«Тоже мне покупалыцик, — подумал Колокольников, следивший за парнем теперь уже с противоположной стороны проспекта. — Небось и денег–то на такой магнитофон не наскреб».

А парень, дойдя до Второй линии, зашел в телефонную будку и долго разговаривал. Потом, не вешая трубку, нажал на рычаг и опустил еще монету. Но на этот раз, по–видимому, абонент отсутствовал. Парень вышел из будки, пересек Средний и скрылся в узком, как щель, Соловьевском переулке.

А еще он был завзятый бражник. И всех, кто был рядом с ним, напаивал до бесчувствия, хотя сам обычно не терял головы.

Совсем рядом с переулком, у трамвайной остановки прогуливался милиционер, и у Колокольникова шевельнулась мысль — а не подойти ли к нему да не рассказать, ради чего он уже несколько часов таскается за этим молодым пижоном. Но пока объясняешь, пижон может исчезнуть, а ведь дело–то уже, похоже, сделано… Наверняка в этом переулке он и живет.

— Знай, Питер: вино, табак и женщины делают мужчину истинным мужчиной, — любил приговаривать он. — А тебе сам бог Бахус велел: ведь ты царь, повелитель. И все, на тебя глядя, должны чувствовать: вот наш царь — настоящий мужчина. Он не только правит и поставляет законы, он умеет веселиться, ты, Питер, должен задавать тон в своем отечестве.

Леонид Иванович подошел к угловому дому, здесь как раз находился гастроном, и прямо у дверей с лотка продавали египетские апельсины. Народу толпилось много, и, не рискуя быть замеченным, Колокольников выглянул из–за угла. Парень был уже метрах в ста, шел не оглядываясь, спокойно. И так же спокойно, не оглядываясь, свернул в подъезд большого серого дома.

Петр был готов задавать тон. Но матушка царица Наталья осаживала его. А он привык ее слушаться, и с годами эта детская привычка все еще не оставила его. Матушка была против табака, против винопития и против немцев. Она терпела их по принужденью, но и не испытывала к ним того щемящего любопытства, той тяги, как ее обожаемый сын.

Вот кто целиком поддерживал его в этом влечении, так это дядька князь Борис Голицын. Он тоже был гуляка и бражник, как Лефорт, даже, пожалуй, похлеще. Стоило ему встретить Петра одного, как он тотчас предлагал:

«Ну вот, голуба, теперь–то мы знаем, где вы обитаете». Колокольников пошел по переулку, чтобы заметить номер дома и подъезд, куда зашел парень. Судя по тому, что на уровне второго этажа дома сохранилась старинная надпись: «Фризе Эмилия Александровна», со времени революции его ни разу не ремонтировали.

— Пошли поклонимся Бахусу, уважим сего славного бога греков. Ведь от греков пошло у нас православие, стало быть, и их богам надобно молиться.

Леонид Иванович осторожно открыл массивную черную дверь подъезда, надеясь хоть приблизительно определить, на каком этаже остановился лифт. Но лифта в доме не было. Колокольников сделал несколько шагов по пропахнувшему кошками и отсыревшей штукатуркой подъезду. Прислушался. И в это мгновение его ударили сзади по затылку. Удар был такой стремительный и сильный, что Леонид Иванович не успел даже вскрикнуть.

Лефорт и князь Борис втянули Петра в разгульный водоворот. Матушка то и дело остерегала его. Так он и метался меж двух огней.

10

Постепенно все-таки к нему пришло умение блюсти себя. Он все больше и больше ощущал свою ответственность в делах государства. Это чувство крепло внутри, заставляя его спохватываться вовремя.

Приехав в зеленогорскую милицию, Корнилов прежде всего заглянул к начальнику — Петру Андреевичу Замятину, своему старому знакомому и партнеру по шахматам. По странному капризу судьбы они почти каждый год отдыхали в одно и то же время и в одном санатории — пили водичку в Ессентуках. Там–то и разыгрывались у них многочасовые шахматные баталии, не имевшие, кстати, продолжения по возвращении из отпуска.

Пока что он вяло сопротивлялся царевне Софье. Он думал: ну пусть ее тешится до поры до времени. Наступило замиренье: двор возвратился в Москву, стрельцы укрощены стараниями Федора Шакловитого. Тихо стало на Москве. И пусть эта тишина была напряженной, обманчивой, но все-таки воздух разрядился.

Петр Андреевич был года на четыре моложе Корнилова, но выглядел старше. То ли излишняя полнота давала себя знать, то ли какая–то простецкая манера держаться, едва уловимая опрощенность. Корнилов мысленно называл это отсутствием внутренней собранности и часто с сожалением замечал ее следы у многих работников, долгие годы прослуживших в области. И это совсем не зависело, откуда родом человек — выдвиженец из местных или присланный из города. И даже, как много раз убеждался полковник, совсем не свидетельствовало о том, что такие люди хуже работают. Просто у Корнилова было твердое убеждение: человек, внутренне собранный, способен быть более чутким к делу.

У Петра Андреевича сидел пожилой майор, докладывал какое–то дело, листая исписанные размашистым почерком страницы большого блокнота. Он даже не обернулся на стук хлопнувшей двери.

А жизнь казала Петру столько соблазнов. И все приманчивые. И он не мог устоять перед ними. Особенно, когда всем распоряжался Либер Фрейн Франц. Женки в Немецкой слободе были открыты веселию, не прятались, не кутались. Лефорт представил Питеру Аннушку Монс, разбитную голубоглазую красотку. Ничего похожего на его Евдоху в ней не было. Розовая кожа, светлые вьющиеся волосы, задорные ямочки на щеках, непринужденность в обращении. Все это пленило Петра. А Франц подзадоривал:

Увидев входящего в кабинет Корнилова, Петр Андреевич радостно улыбнулся, поднял в приветствии руку.

— Как можно устоять перед Аннушкой. Ты, Питер, поухаживай за ней — эта крепость любит осады и, если проявить упорство и настойчивость, — капитулирует. Особенно перед таким вооруженным до зубов противником, как ты, Питер.

— Потом, потом, Посохин, — остановил он майора. — Через часик зайдешь, продолжим.

Осада длилась, впрочем, недолго. Крепость капитулировала перед превосходною силой. Молодой царь потерял голову. Жена, Евдокия, скучная, ограниченная, ничего не смыслившая в любовных утехах, была забыта. А вскоре стала вообще постыла.

Майор огорченно посмотрел на начальника, хотел что–то сказать, но Петр Андреевич нетерпеливо махнул рукой и повторил:

Аннушка Монс воцарилась в сердце Петра. Она была весела, затейлива и изобретательна в постели. Ну полная противоположность унылой и неумелой жене.

— Через часик. Не видишь, начальство приехало?

Франц сделался его поверенным. Но когда Петр совершенно серьезно заговорил о том, что хочет упрятать жену в монастырь и жить с Аннушкой, Лефорт остудил его:

Майор обернулся и, увидев Корнилова, вскочил:

— Нет, майн либстер, этого делать нельзя. Все подымутся против, и, прежде всего, царица, твоя матушка.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— Матушка терпеть не может Дуньку, — возразил Петр.

Корнилов поздоровался. Лицо майора было ему незнакомо, но тот, наверное, встречал его на совещаниях в управлении.

— Все равно. Пока Аннушка ни в чем тебе не отказывает, — пользуйся. Только и всего. Она создана для утехи.

Майор, засунув свой блокнот в карман, поспешно вышел из кабинета. Петр Андреевич, улыбаясь, оглядел Корнилова, почти восхищенно покачал головой.

Она действительно была создана для любовных утех. И ублажала Петра, неутолимого и неистощимого об эту пору, как могла. Иной раз, правда, она просила пощады: Петр открывал женщину и, как всякий открыватель, был жаден. Венценосная супруга представлялась после всего до того скучной и пресной, что он однажды пожаловался матушке Наталье:

— Ну–ну, товарищ начальник, — остановил его Корнилов, — не старайтесь показать, что с каждым годом я выгляжу все моложе. Вы вот, например, живя среди лесов и парков, мало дышите воздухом. Цвет лица у вас бледноватый.

— Не могу с Дунькой жить. Не могу и не буду. Ты, матушка, навязала мне ее, твой это выбор. А теперь как быть?

— Давай, давай, сыпь комплименты, — смеялся Петр Андреевич. — У тебя это здорово получается.

— Да, мой прекрасный, виноватая я, — вздохнула царица. — Братец Лев нашептал: вот-де крепенькая да хорошего рода. Я и согласилась. А что уж за род такой — дворянский, заслуг за ним великих не водится. Уж потом братец Лев винился: не туда-де занесло. И дядьку жены твоей, — боярина Петра Абрамовича Лопухина, управлявшего приказом Большого дворца, — взял да и съел. Нам, Нарышкиным, от сего пользы нету. А что ты с немкою связался, то худо. Слух уж о том пошел по Москве, будто брат твой Иван сказывал кому-то, что живешь-де ты не по-православному, а по-немчински, по-лютерски.

— Я — человек правдивый. Режу правду–матку в глаза, — усмехнулся полковник. У них уже вошло в традицию подтрунивать друг над другом при встречах — сказывались совместные хождения по врачебным процедурам в санатории.

— Что–нибудь серьезное? — спросил Петр Андреевич, когда, обменявшись несколькими фразами о здоровье домашних, они уселись друг против друга. — Аникин тебя ждет.

— Не мог Иванушка такое говорить, — возразил с уверенностью Петр. — Мы с ним в дружбе живем, и он мне ни в чем не перечит. Это все сестрица Софья, ее козни. Экая злыдня. Ужо я ей выговорю!

— Да все об этом происшествии на пятьдесят пятом километре, — ответил Корнилов, поудобнее усаживаясь.

— Не связывайся ты с ней, Петруша, — взмолилась царица Наталья. — Она что змея — украдкою по-тихому ужалит. А яда у ней вдоволь.

Петр Андреевич недоуменно пожал плечами.

— Не до нее мне сейчас. До поры до времени я ее не трону, но уж коли доберусь, — худо ей будет. Самозванка она. Власть себе самозвано забрала. Противу обычая это, противу всех законов: баба правит государством.

— Странная история. Я подробно расспросил сотрудников, которые выезжали на место происшествия: ни человека не нашли, ни следов! Больницы все проверили…

— Повремени, повремени, Петруша, — умоляюще проговорила мать. — Кабы не было от нее худо. Сильны еще Милославские, много их. В смуту побили наших, Нарышкиных. А каков был братец мой, Иван, всем взял — лепотой, умом, нравом. Растерзали. И братцев Афанасья, Матремьяна, Ивана Фомича Нарышкина… Ох, много наших полегло тогда. Увела я тебя, дитятко мое прекрасное, дабы не видел ты зверского смертоубийства.

— Знаю, знаю, — сказал Корнилов. — Только все обернулось посерьезнее, чем инспекторы ГАИ себе это представляли. — И он подробно рассказал Петру Андреевичу о том, что удалось выяснить.

— А я видел, матушка, и кровь моя кипит. Погоди, будет тем злодеям отмщенье, придет время, столь же жестоко поквитаюсь с ними.

Замятин несколько минут сидел молча, насупившись, постукивая друг о друга костяшками сжатых кулаков.

— Господь велел прощать врагов своих, — кротко произнесла царица Наталья.

— Ты уверен, Игорь Васильевич, что у вдовы профессора Блошкина такой матерый преступник жил? — спросил он наконец. — И что под машину Бур угодил? И что сверло, которое нашел Колокольников…

— Пророк ведь велел: око за око, зуб за зуб.

— Помни, сынок, всякое зло злом и оборачивается.

— Петр Андреевич, — перебил Замятина Корнилов, — столько вопросов сразу. Давай по очереди. У Блошкиной сейчас наш сотрудник. Да ты, наверное, знаешь, Семен Бугаев. Проводит опознание по фотографий. Так что минут через двадцать будем знать точно. — Он достал пачку сигарет, посмотрел вопросительно на Петра Андреевича.

— Кури, кури.

— Помню и о сем, но все едино: укорот врагам нашим будет.

Сам Замятин за всю свою жизнь ни разу сигареты в рот не взял.

С тем и ушел. Сел на коня и с денщиками своими отправился на поле бранное, близ Семеновского двора. Там уже дожидался его Франц Лефорт с несколькими иноземцами, сведущими в ратном деле. Потешные были выстроены как на параде. Вдалеке тоже в строю стоял лучший и верный Стремянный стрелецкий полк.

— Но насчет Левы Бура у меня сомнений нет. Это он у тебя под боком по чужому паспорту проживал. И под машину скорее всего он угодил. Я–то думаю, случайно. А там уж одному господу известно. И знаком Лева был с одной местной жительницей — кассиром сберкассы…

Петр объявил примерную баталию: потешные против стрельцов. Пушки и ружья были заряжены, пороху извели немало, но вместо пуль были бумажные пыжи. При выстреле они загорались и, коли попадали в человека, могли опалить его по-серьезному.

— Интересно, — с расстановкой произнес Петр Андреевич.

— Начинай! — Петр взмахнул шпагой. И полки двинулись друг на друга.

— Интересно! — с иронией повторил Корнилов. — Это Леве Буру, наверное, с кассиршей было интересно…

Флейты и барабаны смолкли. Загремела иная музыка: музыка боя. Поле заволокло пороховым дымом, палили с обеих сторон. Палили, не двигаясь.

— Интересно то, — с нажимом сказал Замятин, — что ночью третьего августа в нашей сберкассе испортилась сигнализация. Дважды патрульная машина выезжала. Мы даже милицейский пост там оставили…

— Чего стоите? — гневно крикнул Петр на своих потешных. — Вперед! Форвертс!

— Та–а–к… — рука Игоря Васильевича с зажигалкой замерла на полпути к сигарете. — И что же случилось с сигнализацией?

— За день до этого был штормовой ветер. Около сберкассы, на старой липе, сломало большой сук…

— Форвертс! — закричал Лефорт. — Багинеты выставь!

— А он упал, — подхватил полковник, — на провода сигнализации?

— Тебе уже доложили? — удивился Замятин.

Вперед вынеслась дворцовая конница. Но, встреченная огненными вспышками, стала откатываться назад. И как ни понукали кавалеристы своих коней, они упрямились. Ржанье, грохот выстрелов, дым и туча пыли поднялись над полем сражения, все перемешалось в беспорядке. Где свои, где чужие?

— Кто мне докладывал? — раздражаясь от слишком спокойного тона коллеги, сказал Корнилов. — Если я узнаю, что известный взломщик ночью выходит из квартиры с полным набором инструментов, а в пяти километрах находится сберкасса, где работает кассиром его приятельница, попробуйте убедить меня, что сигнализация в этой сберкассе выведена из строя штормовым ветром!

— Руби, коли, стреляй!

— У нас не было сведений о Буре…

Бой разгорался нешуточный. Азарт овладел всеми. Петр вскочил на коня и поскакал в самую гущу сражения. Горящий пыж угодил ему прямо в лоб. На мгновенье он был ослеплен. Ухватив поводья одной ладонью, он другой прикрыл глаза. Лицо горело от ожога. Но это не умерило его азарта. Он быстро пришел в себя и продолжал размахивать шпагой.

— Ладно, — полковник махнул рукой и наконец прикурил. — С этим ты разберешься позже. Вызови сейчас Аникина. Он как раз и должен был повидаться с этой кассиршей. Только я подумал и решил — преждевременно. А вдруг?..

— Вперед, вперед!

— Да, чем черт не шутит… Правильно решил. Хочешь, чтобы мы понаблюдали за ней?

— Хочу. И еще хочу сейчас встретиться с ее заведующей.

Потешные теснили стрельцов. Случалось, свои нападали на своих. Разберешь ли в завесе дыма и пыли, кто свой, кто чужой.

— Знаю такую, — сказал Замятин. — Женщина, как говорится, приятная во всех отношениях. — Он улыбнулся. — И финансовый работник прекрасный. Серьезная баба.

— Аникин меня к ней и проводит…

— Держать строй! — надсадно вопил Петр. Он видел эту неразбериху, но ничего не мог поделать. Его не слышали в грохоте разрывов. Как он ни надрывался, все было бесполезно.

— К ней и я тебя проводить бы мог, — бодро начал Замятин, но тут же лицо его омрачила неприятная мысль. — Эх, нет! Я не смогу — несколько дач у нас в районе обокрали. Когда ты пришел, майор мне докладывал как раз об этом. Надо закончить разговор. А так бы проводил — мы с Зоей Петровной в одном доме живем.

Он понял: обе стороны стояли слишком близко друг к другу. Их разделяло не более трех сотен сажен. Вот они и перемешались. Надо было выбрать поле попросторней. В следующий раз он расставит противные стороны по-другому, дабы они не видели друг друга. Этот блин вышел комом, хоть он вовсе не был первым.

Замятин снял трубку телефонного аппарата:

— Коровкин, Аникин у тебя? Пускай ко мне зайдет.

Подскакал Лефорт на караковой лошадке.

Участковый инспектор Аникин понравился и Корнилову. Хорошее открытое лицо, прямой взгляд. Он представился без подобострастия и без залихватской развязности, чего так не терпел полковник. Игорь Васильевич пригласил его сесть.

— Ох, Питер, да тебя опалило! — воскликнул он. — Вот тебе платок, помочись в него да утри лицо. Постой, лучше я сам.

— Озадачили мы вас сегодня? — спросил он, внимательно разглядывая лейтенанта.

Кругом мужики — не зазорно. Петр помочился в протянутый платок. Только теперь, когда он остыл от горячки боя, почувствовал жжение. Лицо горело. Платок в руках Лефорта был коричнево черен, с бурыми пятнами запекшейся крови.

— Да, честно говоря, — кивнул Аникин. — Я специально к сберкассе пораньше пришел. Думал Рогозину на улице перехватить. Чтобы у других сотрудников пересуды не возникли… — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась у него вымученная.

— Эх, царь-государь, негоже тебе лезть в пекло, — урезонивал его окольничий Гаврила Головкин. — Пусть народ бьется, а ты с горушки гляди да смекай, как бы лучше.

— Что–нибудь не так получилось? — спросил Корнилов. Он почувствовал за этой улыбкой мучавшее Аникина беспокойство.

— Колокольников пропал, — тихо сказал участковый, побледнел и непроизвольно так сжал сцепленные пальцы, что они хрустнули.

Лефорт был другого мнения.

— Что значит пропал? — спросил Корнилов.

— Все надо своими боками почувствовать. До смерти бы не убили, зато страха избегнул, в азарт вошел.

Аникин молчал, собираясь с мыслями.

— Наука это, — согласился Петр. — Однако матушка браниться станет, на меня глядючи. Сильно заметно, Франц?

— Павел Сергеевич! — подал голос Замятин. — Ты чего молчишь?

— Да уж, скрыть нельзя. Ничего, дня через три заживет. Благо щетинка твоя тебя защитила.

— Сейчас, товарищ начальник… Я сам только что узнал. Жена его внизу у дежурного сидит, плачет.

— Да, может, еще рано плакать–то? — усомнился Корнилов.

— Она же и погорела, — заметил Головкин.

— Сегодня днем Колокольников встретил в Зеленогорске на вокзале мужчину. Того, который на месте катастрофы потерянное сверло искал… Мужчина ждал электричку на Ленинград. Колокольников тоже взял билет и поехал за ним.

— Не без этого, — философски обронил Лефорт. — Борода горит как свечка. Я вот бреюсь, и мне пыж не страшен.

— Откуда это известно? — спросил Корнилов.

— Пора всем бороды брить, — сердито сказал Петр. — В бою борода помеха, ни к чему она и в жизни.

— Он рассказал на вокзале одному знакомому, просил, чтобы тот сообщил жене. Пока, мол, они до города доедут, в Ленинграде милиционеры их уже встретят. А знакомый — болван! — не выдержал Аникин. — Зацепился за пивной ларек, да только к вечеру и вспомнил.

— Попы ваши станут противиться бритью бород: на иконах-де все святые бородаты, — засмеялся Лефорт. — Да и отцы и деды ваши были бородаты.

Корнилов посмотрел на часы. Было без десяти восемь. Спросил Аникина:

— Борода — примета истинного мужа, — возразил Головкин, который, однако, уже стал носить короткую бородку, да и ту собирался сбрить, по его собственным словам.

— Доберусь я и до бород — дай только срок, — решительно бросил Петр. — Предвижу баталию с бородачами, но надобно их одолеть.

— Какой электричкой они ехали?

— И я предвижу — эта твоя баталия, Питер, будет самой трудной, самой упорной. И, как знать, не потерпишь ли ты поражение, — улыбка не сходила с лица Лефорта. Он-то был гладко выбрит.

— Пятнадцать десять.

— А я, Франц, не из тех, кто мирится с поражением. Вот войду в возраст и тогда…

— Домой в Ленинград жена звонила?

Он не договорил, но все поняли, что будет тогда. Юный Петр оправдывал свое имя: он был тверд, как камень, как кремень. И уж от удара об этот человеческий кремень летели искры. С каждым годом их становилось все больше, этих искр. Да и кремень обтесывался. И уж самые дальновидные, — а к ним принадлежал и князь Василий Васильевич Голицын из противного стана, — предвидели: многим придется ушибиться об этот камень, а иные и вовсе разобьются насмерть.

— Несколько раз звонила, не отвечает телефон. Жена всех знакомых на ноги подняла.

— Никаких примет этого человека Колокольников своему знакомому не передал?

Но сейчас Петр был в начале своего пути и еще многое пробовал на ощупь.

— Он незаметно показал ему этого человека… Только знакомый… — Аникин безнадежно махнул рукой. — К утру, может, проспится. А может, и нет. Пьян в стельку.

Набрел он однажды на ботик в амбаре у дядюшки: крутобокий, не похожий на привычные лодки, тот пробудил в Петре любопытство и одновременно соблазн. Ботик рассохся, казалось, еще немного, и он развалится. Неугомонный Лефорт заглянул в амбар и со знанием дела объявил:

Корнилов вспомнил свой разговор с Колокольниковым, когда тот никак не мог выдавить из своей памяти ни одной существенной приметы подозрительного мужчины, и подумал: «А встретил — сразу узнал. Иначе не поехал бы за ним».

— Это судно для хождения по морю. В этих делах знает толк Карстен Брант, голландец, в прошлом корабельный мастер. Он мается без настоящего дела и будет рад тебе помочь. Я приведу его, Питер.

— Что, хотите делайте, а этого пьянчужку через час на ноги поставьте! — разозлился Корнилов. — Пригласите врачей! Они знают, как с алкашами обращаться. Нашатырь, пару клистиров… Понятно?

Вскоре он явился с Брантом. Медлительный голландец, попыхивая глиняной трубкой, оглядел находку, обошел бот кругом, ткнул сапогом в обшивку и буркнул:

— Понятно, товарищ полковник, — сказал Аникин.

— Вытащи-ка его на берег да приготовь растопленную смолу. Доски целы, надо его просмолить. Сухое дерево впитает смолу, и воды не проникнут внутрь.

— Петр Андреевич, распорядись вызвать в отделение «скорую». Лейтенант меня сейчас к завсберкассой проводит и вернется. И пусть едет с врачами к свидетелю. Адрес–то знаете?

Любопытство и нетерпение погоняли Петра. Нашлась и смола, и железный чан, в котором ее растопили. Плотники соорудили козлы, на них подняли бот. Он глядел важно своими крутыми боками. Дни стояли солнечные, ветры обдули его. Брант заботливо обтер обшивку ветошью, залатал сгнившие места — раны, обретенные в амбаре. И стал основательно покрывать бот смолою. Петру казалось, что он слишком медлит.

— Так точно.

— Скоро сюда подойдет Бугаев. От профессорши вашей…

— Мин херц Брант, нельзя ли поживей!

— От Блошкиной, — напомнил Замятин.

— Нельзя, — отвечал степенный голландец. — Нужно дать смоле пропитать дерево.

— Вот–вот! Введите его в курс дела. Пускай позвонит на Литейный. Поднимет ребят на поиски Колокольникова. Машину для него найдете?

Бот становился блестящим, словно его отлакировали. Петр не мог насмотреться на него. Наконец смоление было закончено.

— Найдем, — кивнул Замятин.

— Все. Давай спустим на воду! — воскликнул Петр.

— А то пускай меня дождется, — Корнилов тяжело поднялся с кресла. — Поехали, лейтенант.

— Рано, — невозмутимо отвечал Брант. — Он должен посохнуть на солнце не один день. Сейчас он весь липкий, Питер. Вот когда смола затвердеет, тогда и спустим.

11

С первыми лучами солнца Петр просыпался и бежал на берег Яузы, где на козлах покоился важный бот. Ему не раз казалось, что он готов к спуску, но приходил Брант и остужал его:

— Вот ее дом, — показал Аникин на стоящее в осадку желтое четырехэтажное здание с эркерами. — Квартира семь. Третий этаж. Живет с мужем и дочерью.

— Нет, еще не просмолился. Надо подождать еще денек.

— Проедем метров сто, — попросил Корнилов шофера. — Чтобы не маячить перед окнами.

И вот наконец настал этот день — бот поспел. Брант припас холстину, заготовил мачту и водрузил ее, выкроил из холстины парус.

«Волга» остановилась у небольшого скверика рядом с почтой. Корнилов попросил шофера:

На все это ушло полдня. Наконец бот закачался на воде. Дул легкий ветерок. Брант оттолкнулся веслом, и бот поплыл словно лебедь.

— Отвези лейтенанта в райотдел и вернешься. Жди на том же месте. — Он еще хотел сказать Аникину, чтобы позвонили, если будут новости, — наверняка у заведующей сберкассой есть телефон, — но машина уже тронулась. Корнилов досадливо махнул рукой, но тут же подумал: «Ладно, долго я здесь не задержусь…»

С берегов на необычное суденышко пялились люди. Но бот не был создан для плаванья по узкой речке. Он сердито ткнулся в берег через несколько минут. Брант, все так же попыхивая трубочкой, сказал об этом Петру.

Дверь ему открыла девушка лет двадцати. У нее было узкое лицо, тонкий, чуть раздвоенный на самом кончике нос, русые волосы, уложенные копной на затылке. Вот только цвет ее больших глаз он не успел разглядеть — в прихожей было темновато.

— Да, я вижу, — огорченно произнес Петр. — Перевезем его завтра в Измайлово. Там велик пруд.

— Вам кого? — спросила девушка.

— Был бы добрый ветер, — подзадорил его Брант, — показал бы тебе, как можно плыть против течения.

— Я хотел бы видеть Зою Петровну.

Петр загорелся. Он не знал покоя ни днем, ни ночью. Ему снились огромные корабли, ощерившиеся десятками пушечных жерл. Корабли, несшие в своем чреве тысячи пудов груда и сотни людей, бороздившие моря и океаны.

— Пожалуйста, — девушка посторонилась, пропуская его в прихожую. — Проходите. — И крикнула негромко: — Мама, к тебе.

О них, оставив свою флегматичность, с увлечением рассказывал Брант. Петр снова и снова вглядывался в рисунки, изображавшие суда. Вот бы заиметь такие для плавания хотя бы по рекам. Нет ничего глаже водной дороги. По ней можно перемещать все. Она сама понесет огромные тяжести без всяких усилий. Корабль не конь, он не просит еды и питья. Воображение рисовало ему будущий российский флот, не уступающий голландскому и английскому.

Она пошла вперед по небольшому коридорчику, открыла дверь в просторную, со вкусом обставленную комнату. Корнилову это сразу бросилось в глаза. Даже несмотря на то что в комнате стоял полумрак — лиловый августовский вечер уже заглядывал в окна.

О, дайте только срок, и по российским рекам побегут корабли не чета нынешним неуклюжим, плоскодонным, невместительным. Они выкатятся в море — в Белое, в Каспийское, а уж своевременен и в Азовское, и в Черное, и в Балтийское — отчего бы и нет!

Высокая стройная женщина с такой же копной волос на затылке, что и у дочери, только совсем седых, стояла у стола и вынимала из сумки коробки с зубной пастой, баночки с кремом и, как показалось Корнилову, еще какие–то чисто женские предметы обихода. Видимо, по дороге с работы она зашла в магазин.

Обернувшись и увидев в дверях мужчину, Зоя Петровна ойкнула и смахнула все свои коробочки и баночки снова в сумку.

Он торопил Бранта, торопил и потешных. Оказалось, и Измайловские пруды тесноваты для небольшого бота этого корабельного дитяти.