И промелькнуло, исчезая…

…Мир познается не только разумом, но и нашей интуицией…

Высеченная мысль вроде бы убежала не вся, оставив после себя что–то простое, определяемое.

– А интуиция – это не вера.

Калязина прищурилась, видимо уловив в его ответе некоторую нелогичность. Рябинин хотел объяснить, откуда взялась эта интуиция, но случайно глянул на ее обгоревшую спичку, которая вроде бы передвинулась сантиметров на пять. Лежала на самом углу, а теперь переместилась вдоль края стола. Калязина не двигала – она лишь изредка поднимала руку с сигаретой. Ветерком…

– Разве мои сеансы вас ни в чем не убедили? – почти вкрадчиво спросила она.

– Меня могут убедить только эксперименты.

– А вот ученые убедились.

– Они не ведут следствия по вашему делу.

– Не вижу связи…

– Аделаида Сергеевна, даже если вы на моих глазах испаритесь, я все равно вам не поверю, потому что вы мошенница, – решительно выложил он, скосившись на спичку.

Та еще передвинулась. Калязина ее не трогала – он следил. Ветерком?

– Почему же крупнейшие ученые интересовались парапсихологией?

– Какие?

– Бутлеров, Фламмарион, Ломброзо…

– Скорей всего, они были любознательны.

– А я что?

– Хотите таким способом избежать уголовной ответственности.

– Боже, как утилитарно.

– А возможно, великие ученые за вашей парапсихологией отдыхали душой.

Спичка двигалась, уже миновав стакан для карандашей. Рябинин не мог приметить самого хода – оттого ли, что она слишком медленно ползла, плохо ли он за ней следил, опасаясь быть замеченным. Калязина начала есть Рябинина познавательным взглядом: зачем вызвал? Но у него теперь появился один тайный интерес – как идет эта спичка и куда?

– А в телекинез верите? – вдруг спросила она.

– Это что?

– Перемещение предметов усилием вопи.

– Нет, – ответил он, незаметно, как ему казалось, скосив глаза на спичку.

– Зря, – снисходительно улыбнулась она, тоже посмотрев на нее, а потом на него – прямо, вызывающе.

Спичка плавно соскользнула на полсантиметра – теперь он увидел ее ход. Теперь он уже смотрел на спичку во все глаза, отбросив всякую маскировку. Нужно что–то сделать… Разгадать, уличить… Но растерянность лишила всего, кроме одного желания – схватить эту спичку. А дальше?

– И вы можете угадать любые мысли? – сделал он все–таки вид, что занят не спичкой, а разговором.

– По крайней мере, главные.

– И не ошибаетесь?

– Не понимаю вашего удивления… Проникновение в мысли вы считаете чудом. А сложнейшее телевидение, вероятно, считаете заурядной техникой. Перемещение вещей мыслью для вас колдовство. А шаги человека по Луне? Это же чудо!

Спичка уже миновала половину пути. Видимо, она дойдет до угла и упадет на пол. Потом он ее найдет и изучит. Отдаст экспертам на анализ. Проведет, как он там… телекинез. Проведет телекинезическую экспертизу.

– Как же вы узнали, что в вас есть эта?.. – он чуть было не добавил: «чертовщина».

– Случайно, Сергей Георгиевич. Однажды подошла во дворе к мужикам, играющим в домино, и назвала все перевернутые костяшки.

– Каким же образом?

– Спросите птиц, как они узнают, где юг.

– Там инстинкт, подсознание…

– Парапсихолог – это человек, который научился пользоваться своим подсознанием.

Спичка дошла – лежала почти на углу. До края ей осталось сантиметра два. Сейчас упадет… Рябинин быстро глянул на Калязину: та сидела, положив руки на колени, и прилежно дожидалась его вопросов. Он вернул взгляд к спичке, которая так и лежала, не сдвинувшись. Видимо, тут и останется.

Рябинин смотрел на спичку… Сколько до нее? Немного больше метра – он даже видел, что одна грань обгорела чуть дальше, чем другие. Он смотрел… Что такое? Спички не было. Она пропала, как сгорела бесцветным огнем. Не падала на пол, не двигалась, не взлетала… Ее не было.

– Сергей Георгиевич, не считаете ли вы нужным прекратить это уголовное дело?

Рябинин посмотрел ей в лицо. Калязина ответила колким блеском глаз, скул и металлической цепи. Запах ее духов – вот когда дошел, после затушенной сигареты, – был терпким и жарким, как обожженная глина, на которую бросили пахучие цветы. Ворона, все–таки это огромная ворона, которая может становиться Калязиной.

– Я вас пригласил для опознания и очных ставок.

– К сожалению, не могу…

– Не можете?

– Я нездорова.

– У вас есть больничный лист?

– Нет, но я собиралась к врачу…

– Процессуальное действие можно отложить только на основании официального документа.

– А если у меня температура?

Он не сомневался, что Калязина хочет избежать встречи со свидетелями. Но сделай он сейчас опознание, адвокат опорочил бы все следствие и был бы прав, – важна суть, а не форма. Человек может заболеть и без справки…

– Позвоните мне, когда вернетесь от врача, – попросил он, уже думая, как все объяснить ждущим людям.

Ее отказ от опознания Рябинин оформил протоколом допроса. Она прочла четырехстрочный текст, устало вздохнула и взяла ручку…

Он посмотрел на крупную, как напечатанную подпись: «Калязина, парапсихолог».

– Почему же не эпидемиолог? – усмехнулся Рябинин.

– Эпидемиология – моя специальность, а парапсихология – мое призвание.

– А разве парапсихологи ходят к врачам?

– То есть?

– Если вы предметы двигаете мыслью, почему бы мыслью не выбросить из организма и болезнь?

– Разумеется, я вылечусь самовнушением. К врачу же пойду за больничным листком для вас.

– А вы больничный того… сублимируйте из воздуха.

– Сергей Георгиевич, я парапсихолог, а не колдунья.

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. О том, что я ищу смысл жизни, знают только Лида, Вадим, прокурор да еще человека два. И все–таки мне бывает неудобно, будто я гадаю по ночам на кофейной гуще или тайно попиваю…

А мне кажется, что у думающего человека может наступить такой момент, когда он скажет: «Все, больше не могу!» Чистить по утрам зубы, вовремя принимать пищу, выполнять свою работу, надевать в передней тапочки, смотреть телевизор… Не могу спокойно жить, пока не пойму, для чего все это делаю.

А мне кажется, я всюду нахожу подтверждение тому, что наша жизнь неуловимо связана с тем смыслом, который я в ней ищу. Хотя бы работа… Говорят о зарплатах, расценках, прогрессивках, премиях… Кажется, ради этого и работают. Ради денег? Но я проделал такой бы опыт: пусть бригада рабочих, пусть при помощи техники бессмысленно переваливает камни с места на место. День за днем, неделя за неделей… И хорошо платить.

Не сомневаюсь, что они будут плохо работать. Не сомневаюсь, что через какое–то время они вообще перестанут это делать или повредят свою психику. Почему же? Из–за бесполезности их труда? Но почему человек думает об этой пользе, если свои–то денежки он все равно получит?

Ответ на этот вопрос, чувствую, приблизил бы меня к главному – зачем живем? А ведь, наверное, их много, которые приблизили бы…

Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Как–то услышала я по радио беседу о браке. В ней любовь обозначали умнейшими словами: «Нормальные брачно–семейные отношения». Я и задумалась… Почему бы мне не вступить в нормальные семейно–брачные отношения? Тем более что радио советовало. Мужчины вокруг меня вились. Но кого выбрать?

Если эта самая любовь существует, то у влюбленной проблем нет: кого любит, за того и выходит. Каково же той, которая поумнее и хочет видеть перспективу? Ей же надо выбрать, надо угадать, что получится со временем из этого парня и что выйдет из того. Поэтому у нее, то есть у меня, была одна беспокойная мысль – за того ли?

Я не забыла о своем опыте, о том лобастом деревенском геологе, и больше не хотела ошибаться. Вокруг меня в то время похаживал тихий и задумчивый очкарик, инженер–изобретатель. Чем–то он напоминал того лобастого, тоже вел длинные научные разговоры, только тихим голосом. Я взвесила, посоветовалась, перекрестилась – и вышла замуж. За тихого и перспективного очкарика. Была свадьба. Я стояла у загса в белом платье, как привидение. Мендельсон, шампанское и подмигивания моих приятелей, бывших друзей Короля. А вечером коньяк рекой, битье посуды на счастье и пляс до утра…

И превратилась я из Аделаиды Завикториной в Аделаиду Сергеевну Калязину, эпидемиолога, жену инженера–изобретателя.

С л е д о в а т е л ю Р я б и н и н у. Сам я человек без теневых ситуаций, но два случая в моей жизни были.

Случай номер один. Шел я домой дворами, и вдруг черная кошка мне дорогу поперек. Думаю, подальше от приключений – и пошел в другие ворота, поскольку дом угловой. В других–то воротах вижу на асфальте три рубля. Лежат как миленькие. Ну?

Случай номер два. Очутился я в одном городе без копейки в кармане. Почему очутился – это случай номер три. Стою, значит, у вокзала, на душе черти скребут, ну я и послал такую жизнь по–мужски. Тут вдруг дунуло ветром и гонит по асфальту ко мне десятку. Ну?

Уважаемый гражданин Тощев! Испугавшись кошки, вы смотрели под ноги внимательно и поэтому нашли три рубля. Случай же номер два можно объяснить лишь совпадением.

Лида приехала из пригорода, от матери. Она понимала, что год предшкольный, что свежий воздух, что парное молоко и свои яблоки… Иринка окрепла, за лето выросла. И все–таки дети должны жить с родителями. Чтобы развеять убитое настроение, она взялась за стирку. И когда уже прополаскивала, в дверь позвонили. Она сбросила фартук и пошла в переднюю…

– Кто?

– Красная Шапочка из детского сада.

Лида открыла, улыбнувшись голосу.

– А это оказался Серый Волк из уголовного розыска.

– Проходите, Вадим.

– Я забыл, у вас снимают что – плащ, ботинки или галстук?

– У нас ничего не снимают.

Петельников скинул плащ, вдруг оказавшись с букетом пышных и тяжелых пионов.

– Да? Какая прелесть…

Лида ринулась за вазой.

– А Сергея нет?

– Он дежурит. Есть хотите?

– Как три дня не поем, так выпить хочется. Я имею в виду кофий.

В хрустальной вазе зардел светло–бордовый растрепанный огонь. Кухня Рябинин любил пить чаи здесь и приучил инспектора – сразу изменилась, став какой–то банкетной. Петельников повозился с длинными ногами, устроил–таки их под столом и взялся за кофе. Лида села напротив:

– Как ваши розыскные успехи?

– Какие там успехи… Вот если бы я открыл месторождение, изобрел бы безалкогольную водку или бы вывел пыжиковую корову…

– Что вы сегодня, например, делали?

– Всего не упомнишь.

– Ну хотя бы в конце дня.

– Беседовал с Лешкой–Маргарином.

– Какая странная кличка…

– Он за кражу маргарина сидел.

– И о чем беседовали?

– Как бы вы ответили на такую Лехину сентенцию: «Что–то стало холодать, не пора ли нам поддать?»

Лида взметнула брови, удивленная пустяшностью инспекторской работы, она считала, что инспектор ищет, догоняет, стреляет, а уж если обращается к сентенциям, то к тонким, психологическим, с намеками.

– Я бы ему ответила, что нужно теплее одеваться. А вы?

– Что–то руки стали зябнуть, не пора ли нам дерябнуть?

– А он? – Лида приоткрыла рот.

– Не послать ли нам гонца в магазин без продавца?

– А вы?

– Что–то чешется под мышкой, не послать ли за «малышкой»?

– А он?

– Что–то ветер дует в спину, не пойти ли к магазину?

– А вы?

– Не послать ли мою женку за бутылкой самогонки?

– Ну, а он?

– А он иссяк.

– А вы?

– Что–то чешется в затылке, не послать ли за бутылкой?

– А он?

– Молчит. Тогда я подвел резюме, как ни бились, к вечеру напились. Да я таких штучек знаю больше, чем вы минералов.

– Но к чему эта глупость? – вспыхнула Лида.

– Я его победил, и Леха меня зауважал.

– Зачем вам его уважение?

– О–о… Зауважав, он мне намекнул, кто взял квартиру на Цветочной улице.

– Предал своих?

– Предают в дружбе, на фронте… А блатные продают. Зато я написал Лехе штук пятьдесят этих афоризмов – он выучит.

– Ах! – вскрикнула Лида.

Паровозное шипение и треск пляшущих по конфорке капель бросили ее к плите. Кофе варился в двух армянских кованых сосудиках, в которые входило ровно по одной порции. Лида смешно прыгала на одной ножке и хватала фартуком ошалевшие кофеварки.

– Вадим, а вам не кажется, что Прометей зря украл для нас огонь? Не умеем им пользоваться. Вот убегает все…

Инспектор ощущал какое–то таянье своего веса. Блаженное растворение в парах кофе. Видимо, так себя чувствуют курильщики опиума. Нирвана. Это от кофеина.

Лида налила ему вторую порцию, велев съесть кусок торта в полкоробки. Она сорвала у пиона нижний, бледно–лиловый лепесток и задумчиво сказала, вроде бы не обращаясь к инспектору:

– Давно вы никого не приводили…

– Исчерпан лимит.

– И вам даже некому дарить вот такие цветы?

– Хорошо, я их прихвачу обратно.

– Вадим, а ведь это трагедия – жить без любви.

– Без горячей воды жить хуже, – буркнул он.

Ему не хотелось выходить из своей нирваны. Какой могучий напиток кофе! Куда там чаю, какао или компоту. Да вот только Лида мешает требовательно смотрит серыми, прямо–таки лупоглазыми очами.

– Вы толкуете про какую–то любовь? – очнулся он.

– Хотите скрыться за иронию?

– Нет, хочу стоять на земле. Вчера я чуть было не познакомился с хорошеньким созданием…

– Вадим, неужели вам не стыдно знакомиться на улицах?

– Не ходить же мне на танцы.

Инспектор знал, что Рябинин подумывает о смысле жизни. Глупый он, Рябинин. Иметь такую уютную кухню и заниматься разными смыслами… Сиди себе тут, попивай кофе, то есть, в его случае, чай, ну и думай о смысле. То есть ни о чем не думай. Петельников огляделся, решив, что его кухня лучше обставлена. Да и побольше. И кофе у него есть. Но у него нет кованых армянских сосудиков.

Лида вздохнула, не зная, как продолжить с этим человеком необходимый для него разговор. Инспектор ответил на ее вздох:

– Опять–таки о любви. Есть у нас пожилой шофер. Сидит как–то в кабинке смурной, как мужик у рюмочной. И задает нам вопросик: «Ребята, кто мне объяснит? Когда–то жена была готова отдать за меня жизнь. А сегодня утром запустила в меня яйцом. Хотя бы крутым, а то всмятку…»

– Он дурак!

– Еще жизненный эпизодик. Она просила манто из норки – ради любви. Он начал брать взятки и манто все–таки ей подарил. Теперь сидит. Она ходит к нему на свидание в этом манто.

– Вы как Рябинин. У него тоже примеры.

– А он тоже не верит в любовь?

– Только в особенную.

– Правильно, он в очках.

– Вадим, вы говорите, что ваши мысли от жизни. Но они какие–то незрелые.

– У меня всегда так. Выдаю мысль сразу – говорят, незрелая. Выдаю подумавши – говорят, перезрелая.

– А не говорят, что вы не любите быть серьезным?

Сегодня Вадим ей не нравился. И она не понимала чем, – ведь к его несерьезности давно привыкла. Может быть, этой сонной дремой, сквозь которую его слова шли, как сквозь глухую штору. Таким она его не знала. Ах какие невероятные пионы… Какого же они цвета? Красноватые, бордовые или лиловые? Всего понемножку.

– Разве ваши уголовные дела не убеждают в силе любви?

– Это каким же макаром? – оживился инспектор.

– А разве большинство преступлений не из–за женщин?

– Вы льстите преступникам.

– Где замешана женщина, там же любовь?

– Нет.

– Ну, а если убита женщина? Ведь из–за любви же?

– Нет.

– Как же нет? – распалилась Лида. – Женщин убивают из–за ревности! Это всем известно.

– Кроме меня.

– Да?

– Женщин вообще редко убивают. А если и убивают, то как правило, в ссоре, или они мешают уйти к другой, или из–за алиментов, или из–за возможного ребенка… Но не из–за ревности.

– Неужели?

Очередное шипение убежавшего кофе оторвало Лиду от мрачной темы. Она перелетела к плите, обдав инспектора и пионы душистым ветерком. Пионы качнулись. Инспектор поймал запахи: духи, стиральный порошок, опять–таки кофе и еще какой–то, свой, который знать ему не нужно.

– Вадим, но ведь раньше из–за женщин трагедий случалось больше?

– Конечно.

– Почему же теперь не так?

– Потому что женщины стали доступней.

– Да?

Инспектор вдруг поймал себя на озорной мысли – ему захотелось, чтобы кофе опять убежал. Пусть себе кипит и бегает по конфорке. И он стал сумрачно думать, отчего это ему так захотелось.

– Вадим, вы говорите страшные вещи.

– А пусть женщины исправятся.

Лиде показалось, что у нее не в порядке одежда. Что–то расстегнулось или оборвалось. Она непроизвольно коснулась пальцами ворота кофточки и окинула себя почти незамеченным взглядом. Почудилось. От крепкого кофе, от выпитого и от подгоревшего на плите, воздух на кухне стал пряным до густоты. И тут увидела глаза инспектора…

– Что вы так смотрите?

– Как?

– Будто хотите меня ограбить, – подыскала Лида приблизительные слова, потому что до точных не хотела догадываться.

– Привык высматривать из засады, – объяснил инспектор, потухая глазами. – Однако мне пора.

– В засаду? – улыбнулась Лида.

– Да, ночь пролежу в собачьей будке, – улыбнулся и он.

И когда инспектор уже надевал плащ, Лиду осенило поздним вопросом:

– Вадим, кажется, вы что–то хотели сказать?

– Разве?

– А может быть, что–то не договорили…

Петельников взялся за ручку двери и мягко усмехнулся.

– Мы всегда что–то не договариваем…

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Вечером оказались с Лидой за городом, на бугорке, на травке, под сосной–царицей. Тихо и тепло. Спину чуть–чуть пригревает солнышко, тоже севшее на такой же бугорок. Перед нами стояли березы – ровно, спокойно и желто. К ним затесался веселый и огневой парень–клен. Тихо и хорошо. Только где–то над головой, где–то в невидимых проводах, где–то в высоких сферах, тонко и тянуще ныл ветер.

Но он еще высоко, он еще не для нас, он для октября…

В такие минуты думаешь не о смысле жизни – о счастье. Мир так прекрасен, что сидел бы тут всю жизнь и смотрел бы на уставше–белесое небо, на загулявший клен, на кору сосен, на уцелевшие цветы… Только чтобы грело солнышко.

Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Мой супруг, Вовик Калязин, был идеальным человеком. Не пил, не курил, не гулял, много не ел, телевизор не смотрел… Он работал. Высокий, широкий, рыхловатый, белый, похожий на снежную бабу в костюме. Обидчивый, и когда обижался, то губки делал сердечком. Положительный был человек, но глуп был феноменально. Считается, что дурак тот, кто неправильно поступает. Мой муж Вовик поступал всегда правильно. Защитил диссертацию, кем–то руководил, что–то изобретал. И все–таки его глупость вылезла. Изобрел он прибор – измеритель человеческой боли. Врачи было обрадовались, пока не вникли. Этот прибор работал по звуковому принципу: чем громче кричал больной, тем дальше отходила стрелка на шкале. В газете напечатали фельетон…

И тогда я зареклась. Лучше жить с бандитом, с развратником, с работягой, с мелким служащим, с иногородним, но только не с дураком. Мы расстались – я взяла импортный гарнитур, цветной телевизор, художественную литературу и хрусталь. А он сделал губки сердечком.

С л е д о в а т е л ю Р я б и н и н у. Поскольку вокруг уголовного дела завязались споры, не могу не рассказать о своей матери. В девичестве ей приснился сон, что она выходит замуж за деревенского парня, едет в село и входит в избу. Через год она вышла замуж за тракториста, переехала в деревню и стала жить в точно такой же избе, какую видела во сне.

Мой брат пропал без вести, но матери приснилась его могила. После войны ее и верно пригласили в село, где он похоронен. Верите ли, мать вывели за околицу, а она сама нашла кладбище и нашла могилу.

Моя мать почти никогда не пользуется информационными источниками. Ей все подсказывает сердце. Она, например, знает, когда я приду домой, – при гостях говорит, что вот сейчас я поднимаюсь по лестнице, подхожу к двери… Я, например, даже не подаю телеграмм о приезде. Она даже почувствовала взрыв атомной бомбы в Японии…

Уважаемый гражданин Рюмин! Матери так хорошо знают своих детей, что нередко угадывают их поступки. Сон о замужестве можно объяснить тем, что она знала о существовании этого тракториста. Военные могилы солдат очень похожи, и она их могла видеть раньше. Видимо, можно объяснить и другие предчувствия при дополнительной информации.

Калязина не позвонила.

Он сидел в кабинете и делал вид, что думает. Но он не думал, а тихо прислушивался к своим мыслям о людях и этой Калязиной.

Любой человек казался Рябинину дивным существом, устроенным сложно, слоисто и загадочно. Какие там руки, ноги, лицо… Человек – это шар, состоящий из оболочек. Сверху одежда, по сезону. Потом кожа и мускулы, тренированные или дряблые. Затем слой информации, которую он впитывает ежедневно ведрами. Дальше идет оболочка знаний, в которую превращается часть информации. Потом культура – те же знания, но тронутые чем–то высоким может быть, тем, что лежит под этой культурой. Но под культурой уже нет слоев, под ней неземным светом горит душа наша, сотканная из совести, любви, добра, сотканная из того, чего мы и сами не знаем. Потоки жизни все могут смыть: информацию, знания, культуру, но душу им не стронуть. Да вот церковники утверждают, что тело с одеждой может сгореть, а душа останется…

Рябинин потерял себя в пространстве и во времени, захваченный бегущими мыслями, которые цеплялись одна за другую, высекая из двух третью и складываясь в какую–то свою, его собственную теорию.

Так, слои… Но ведь у каждого человека эти слои разной толщины. Бывает, что есть и душа, и знания. Бывает, что есть душа, но нет знаний. Бывает, что есть знания, но нет души. И бывает, что ни души, ни знаний одно тело в синтетике…

Он же думал о Калязиной… Следователь вскрывает эти человеческие слои, как горняки породы, и добирается до души, как те же горняки до руды. Да при чем тут следователь, когда у него сложилась теория – общая, для всех…

Люди общаются друг с другом. Информация, знания, культура, душа. Вся суть в том, на каком уровне происходит это общение. Ну конечно! Если на информационном, то это пустая болтовня: где и что видел, когда и от кого слышал. На уровне знаний общаются ученые. На уровне культуры – умные люди, понимающие больше ученых. И только в общении друзей сливаются души…

Рябинин оборвал извивы своей мысли и взялся за телефон – звонить Калязиной. Трубку он снять не успел, дверь открылась, и Аделаида Сергеевна темным облаком зашевелилась перед столом. Ну конечно, ее же надо вызвать не телефонными звонками и не повестками, а мыслью.

Она положила перед ним больничный лист. Острое респираторное заболевание.

– Зачем же пришли?.. Могли бы позвонить.

– Телефонному звонку вы бы не поверили.

Рябинин не мог понять ее платья. Из черного тюля? Не мог понять шляпки. Неужели с черным перышком? Не мог разглядеть материала бус. Неужели из черного янтаря?

– Ну и когда вы поправитесь? – смягчил он улыбкой неуместность вопроса.

– Я не поправлюсь, я умру.

– Ну уж.

– Моя душа не выдержит вашего следствия.

Вот почему он только что думал о человеческой душе – хотел найти ее след в Калязиной. Да так и недодумал. Если применить его теорию слоев, то на каком же уровне он с ней общается? На уровне первой оболочки – одежды…

– А душа–то есть?

– Сергей Георгиевич, вы пользуетесь своим положением. Я ведь не могу спросить вас о душе.

– О душе и не спрашивают – ее видят или не видят.

– Почему же вы спрашиваете?

– Потому что не вижу.

Она зашуршала черным облаком, видимо забегав руками где–то там, внутри многочисленных складок.

– Вы опять пользуетесь своим положением…

– Неужели не знаете, что из–за вас умерла продавщица ювелирного магазина? – впервые спросил он.

– Сергей Георгиевич, кажется, я уже говорила о вашем богатом воображении, – улыбнулась она притаенно, как бы про себя и для себя.

– Его хватит, чтобы доказать вашу вину.

– Вы только не забудьте, что судьи, как правило, без всякого воображения.

– Истина, Аделаида Сергеевна, всегда побеждала.

– Я тоже в это верю.

– И промелькнуло, исчезая…

…Истина всегда побеждает. Только иногда ей на это требуется день, иногда год, а иногда столетие…

Ему казалось, что у них уже был точно такой разговор, да и не один и не два… Зачем она пришла?

– Моя беда, Сергей Георгиевич, что вы не верите в мои способности.

– А если бы верил?

– Выбросили бы эти протоколы в корзину.

Рябинин улыбнулся, тоже как бы для себя и про себя. Она дрогнула головой, отчего ее длинноватый нос легонько клюнул воздух. С чего он решил, что она похожа на ворону? Ворона – мудрая и красивая птица. На гарпию она похожа, на гарпию…

– Сегодня, Сергей Георгиевич, мне приснился сон. Якобы я ошпарила руку. Проснулась, стала варить кофе и ошпарила руку именно в том месте, которое видела во сне.

– В каком месте? – безразлично спросил он, но ей, видимо, этот вопрос и требовался.

Калязина с готовностью сдвинула черные рюшечки до локтя, обнажив белую холеную кисть.

– Ничего же нет, – удивился Рябинин.

– Естественно, ожог я сняла психической энергией.

– Ах психической…

– Но я могу его и вернуть.

– Пожалуйста, – бросил он, тут же пожалев: не хватало еще в кабинете следователя эстрадных представлений.

Калязина положила руку на середину стола, на бумаги своего уголовного дела. Нацелившись взглядом и носом на кисть, она застыла, каким–то образом сковав и Рябинина. Он тоже смотрел на ее руку и рассеянно улыбался. Вошел бы сейчас Юрий Артемьевич или Петельников…

Скорее всего от глупого ожидания ему показалось, что в одном месте, ближе к локтю, кожа порозовела. Маленькое пятнышко, которое, видимо, было и раньше. С трехкопеечную монету. Нет, с пятачок. Вернее, с ручные часы. Да оно вроде бы растет…

Он отпустил ироничную улыбку, мешавшую сосредоточиться, и начал смотреть зорко, во все очки.

Пятно расползалось, как на промокашке. Оно уже с яйцо. Уже с крупную картофелину… Бледно–розовое, едва проступающее. Нет, заметное, алое. Краснеет… Уже до арбузной мякоти. Нет, до вареной свеклы. Да оно пышет жаром…

Рябинин вскинул голову – лицо Калязиной морщилось от боли.

– Жжет, – тихо сказала она.

– А вы того… ликвидируйте.

Она закрыла ожог платьем и убрала руку. Рябинин схватил папку, залистав бумаги и зарываясь в них растерянным взглядом. Что–то надо сделать или сказать… Например, расхохотаться как от веселого фокуса. И не смотреть ей в лицо, затянутое наглым торжеством, которое было и тогда, с этой спичкой.

– Сегодня хорошая погода, – негромко заметила Калязина.

– Да, тепло.

– Паутина летает.

– Это от пауков…

Она шумно встала. Теперь ему придется поднять голову и встретиться с ее глазами.

Но Калязина не торжествовала, устремив свой темный взгляд поверх его макушки, за окно. Ее нос мелко и неприятно вздрагивал, как у кролика. Она принюхивалась. К чему? Рябинин ждал – побежденные ждут.

– Пахнет дымом, – неуверенно сказала она.

– Не чувствую, – вяло возразил Рябинин.

– Где–то горит…

Он промолчал, испытывая только одно желание: скорее бы она ушла.

– Вижу ясное пламя…

– Где видите?

– Далеко, за городом.

– За городом?

– Да, в поселке Отрадное.

Она уже не дергала носом, а широко открытыми глазами смотрела за город, за дома, за горизонт, где был этот поселок, – до него ехать минут сорок электричкой.

– Ну и как горит?

– Высокий огонь. Мне жарко…

Рябинин теперь уже не знал, видел ли он, показалось ли ему, но по ее напуганным щекам жарким мигом блеснул далекий и красный отсвет. Она вздохнула, отстранясь от него, от окна и от этого пожара.

– Сергей Георгиевич, я вам позвоню…