— Не беспокойтесь. В Государственном музее я все оформлю как надо. Но я буду признательна, если вы не станете упоминать о том, что мы с вами знакомы. У меня из-за этого могут быть проблемы.
— Конечно, дорогуша. Можете на меня положиться.
— Ваше дело надо представить в лучшем виде. И мы это сделаем.
— Я думала… Может быть, помогли бы письма, но я, должно быть, положила их куда-то. Смотрела, искала, но так и не нашла. Хотя все обыскала.
— А что это за письма?
— Письма ван дер Хейдена, художника. Разве я не рассказывала? Ох, какая же глупая! Видите ли, они тоже лежали в той папиной коробочке. Письма, которые он писал кому-то, какому-то важному деятелю того времени. Когда этот деятель умер, его семья вернула нам письма. Сама я их не читала, но Хендрик говорил о них постоянно. И Сандер тоже. Называл их нашим маленьким сокровищем.
— Они нигде не публиковались?
— Нет-нет, никогда и нигде. Его личные письма. Написанные им собственноручно. Куда подевались — для меня полная загадка.
— Хорошо, вы поищете их еще раз, ладно? Все, так или иначе связанное с картиной, может укрепить вашу позицию, а уж письма самого художника — ну, это просто подарок. Вы давно их искали?
— В последние двадцать лет вряд ли. Была слишком занята, дорогуша.
— Постарайтесь вспомнить или найдите кого-нибудь, кто вам поможет. Это очень важно. Это то, что может склонить чашу весов в вашу пользу. Было бы неплохо связаться с кем-то из администрации коллекции. Понимаете, при наличии двух соперничающих претендентов…
Дем Михайлов
Пылающие Дюзы 3
0
Космос не прощает снисходительной небрежности и излишней самоуверенности.
Космос не прощает глупой рискованности и ничем не обоснованной самонадеянности.
Космос не прощает дураков.
Да, космос может простить, если ты рискуешь лишь собственной жизнью, ну, может, еще жизнями пары уверенных в себе и немало поживших соратников.
В этом случае космос может отнестись снисходительно даже к самой безумной авантюре, хотя два эти слова — «космос» и «авантюра» несовместимы.
Но космос никогда не простит тех, кто вздумал бездумно рисковать многими чужими жизнями.
И неважна причина такого риска — ведь благими намерениями вымощена дорога в ад…
1
На момент выхода на нашу крейсерскую скорость до пункта назначения Мэйн-1 оставалось шесть дней и шестнадцать часов. Разгон прошел успешно как для корабля, так и для тех, кого на борту старого рудовоза просто не должно было быть — для трехсот пятидесяти пассажиров, набившихся в переоборудованный трюм.
Успех не вскружил мне голову.
Следующие сутки я почти не спал, продолжая делать все, чтобы бортовые системы поддержания жизнедеятельности продолжали работать в штатном режиме. Несколько крупных искристых замыканий, небольшой, но очень пугающий пожар, отказавший модуль жизнеобеспечения, спятивший ремонтный дрон, пяток протекающих труб и две крупные утечки… Мы справились со всем этим и еще с целым списком мелких проблем в рекордные сроки.
И количество возникающих проблем пошло на спад…
Вот тут я позволил себе налить стаканчик ликера Торус-Экстра.
Налить налил, а вот выпить в тот чертов черный день — первый из адской недели — не успел.
И ведь не выпил по смешной причине — я постеснялся запаха алкоголя изо рта. Смешно, действительно смешно, но я не выпил из нежелания показаться тем, кто пьет на работе. И это при том, что все пассажиры то и дело видели, как я мечусь из одного конца километрового корабля в другой, каждый раз что-то перенося, налаживая, втыкая или, наоборот, выдирая… После почти суточной вахты у меня была уважительная причина выпить стопку ликера. И никто бы не осудил. Но я не выпил. Хотя старый стаканчик уже был у самого рта… Но тут пискнул зуммер, и будничный голос Вафамыча спросил через интерком:
— Тим… к-хм… то есть… капитан Градский… уже покинули мостик?
По этим словам стало ясно, что рядом с ним есть кто-то из пассажиров. А по спокойному голосу было понятно, что ничего серьезного не случилось — о как же я ошибался! И не только я… Но в тот момент я ни о чем не подозревал. Поэтому я отставил стаканчик, щелкнул по экрану и ответил:
— Капитан на связи. Случилось что?
Официальных корабельных терминов вроде «Докладывайте» и прочих я избегал как чумы. И остальные члены команды следовали моему примеру. Вот и сейчас старший механик ответил в свободном ключе:
— Госпожа Третьякова говорит, тут возникла небольшая проблемка…
— С чем?
— С кем, — поправил меня Вафамыч. — Троих пассажиров штормит по полной, капитан. Озноб, высокая температура, и у них нараспашку открыты все шлюзы…
— Не совсем понял, — признался я, и почти сразу в эфире прозвучал чужой сухой женский голос, любезно пояснивший суть выражения:
— Обильная рвота и понос, капитан Градский. У троих пассажиров.
— Нехорошо, — отозвался я, окончательно отодвигая от себя стаканчик ликера и поднимаясь на уставшие ноги. — Им совсем плохо?
— Они неплохо держатся, — ответил механик и, чуть помедлив, добавил: — Но одинаковая болезнь сразу у троих…
— Да, — согласился я, уже шагая в сторону люка, что открывал доступ к главному коридору, ведущему в центральный шлюз. — Пищевое отравление?
— Скорей всего. Они как раз с час назад ужинали. Но у остальных все нормально — только у этих троих…
И снова вклинился сухой женский голос, что звучал уже чуть тревожней, но все еще буднично:
— Двух претендентов? — Бэгз прижала ладони к щекам. Голос ее дрогнул от нескрываемого огорчения. — Нет, не может быть! Не говорите так! Что вы имеете в виду, дорогуша?
— Уже у пятерых. Еще у двоих те же симптомы… мне только что сообщили. Итого пятеро с возможным отравлением некачественной пищей. И дай бог, чтобы это было именно так…
Рут мысленно дала себе пинка. Надо же было такое ляпнуть!
— Дай бог? — переспросил я. — А может быть хуже?
Однако сказанного не воротишь.
Ответа не последовало. Забыв про отдых и ликер, я отправился в трюм, где пообщался с обладательницей суховатого голоса — госпожой Третьяковой. Она оказалась битой жизнью женщиной неопределенного возраста. Пронзительный прямой взгляд, худое вытянутое лицо, рост два метра с небольшим, стрижка под ноль и когда-то сломанный да так и не выправленный как следует нос. Держась спокойно, не пытаясь улыбаться или ободрять, она сообщила, что какие-либо предположения пока делать рано, но самое большее через десять часов все станет ясно.
— Вообще-то я и сама ничего толком не знаю. В том смысле, что документов не видела. Но в деле есть третья сторона, еще один претендент. Насколько я помню, ваш конкурент некто по фамилии Скиль. Извините, но так уж получилось. Он утверждает, что картина принадлежит ему.
Моя неопытность в этой сфере мигом вылезла наружу, когда я решил, что она говорит об уже заболевших. Нет. Она говорила о еще здоровых — о той оттесненной ее властным голосом темной массе людей, что пытались услышать обрывки нашего разговора. Пока мы разговаривали, десяток добровольных помощников уже стаскивал к «туалетному» углу, как мы его называли, пластиковые матрасы, самодельные стойки, одеяла и все прочее. Они оборудовали изолированный лазарет, и в этот же вечер уже прозвучало страшное слово «карантин».
— Он, — прошептала после секундной паузы Лидия, — был хранителем.
Рут ахнула.
Тем же равнодушным голосом Анастасия Третьякова рассказала о семилетней давности вспышке гриппозного заболевания на Торусе-9. Тогда за неделю они потеряли сорок семь человек, а вирус был занесен залетным торговым судном. Само по себе заболевание было известным, о нем была большая информационная подборка, но что толку даже от самой точной информации, если не располагаешь нужными лекарствами?
Она ожидала взрыва эмоций, но старуха молчала, как будто думала о чем-то. Состояние задумчивости растянулось секунд на тридцать. Потом она медленно подалась вперед, начала сползать с кресла и упала на колени.
Я не сразу понял намек. Но когда меня выпроводили, и я топал обратно по центральному коридору, до меня внезапно дошло…
— Господи… — прошептала Рут.
Проклятье! Пусть все будет банальным пищевым отравлением, а не…
Видеть такое ей уже приходилось…
Это оказалась кишечная инфекция.
Опустившись на колени, она наклонилась и заглянула старухе в глаза:
Мы узнали об этом через несколько часов. Свалились сразу десятеро. Не успел я вдуматься в эту кошмарную новость, как интерком снова ожил и принес новость пострашнее — еще шестеро заболели. Дальше короткие сводки начали приходить каждые полчаса.
— Лидия? Лидия… скажите что-нибудь… Черт бы вас побрал!
Еще двое…
В груди у Бэгз что-то щелкнуло… и еще раз. И еще.
Заболел еще один.
Ингалятор! Боже милостивый, куда же он запропастился?
Сразу трое еле дошли до лазарета, им совсем плохо.
Рут метнулась туда-сюда, потом распласталась на полу и, крутясь, как сбрасывающая кожу змея, стала шарить руками под мебелью, просовывая пальцы в те темные пространства, где скопились комья пыли и кошачьей шерсти. Ничего, кроме пары заколок для волос да старых монет. Ничего, кроме мусора и осколков давно разбившейся бутылки из-под джина.
Найден источник заражения — пищевые консервы, что хранились в одном из поселений годами в качестве НЗ. Им пожертвовали ради отправившихся в новую жизнь пассажиров, ведь отдавать надо самое лучшее. Это дар вышел нам боком — именно в этих чертовых банках ждала своего часа зараза.
Не сходи с ума. Возьми себя в руки. Где твоя логика?
У нее вдруг закружилась голова, как случалось всегда, с самого раннего детства, когда она попадала в критические ситуации и поддавалась панике.
А интерком продолжал выплевывать новость за новостью.
Бэгз держала ингалятор в сумочке — это Рут помнила, — но где, черт возьми, сама сумочка? Она мысленно перебрала возможные места — мозг работал удивительно медленно, как у слабоумной. Есть, вспомнила!
Рут выскочила из комнаты, промчалась по коридору в кухню и, вернувшись уже с сумочкой, высыпала содержимое на диван.
Заболело еще трое.
Схватив ингалятор, она сунула трубочку в широко раскрытый рот, поддерживая безвольную нижнюю челюсть свободной рукой и отчаянно надавливая на пластиковую кнопку.
Несколько «первых» пациентов из тех, что свалились раньше остальных, начали оправляться. Это была первая светлая новость, пришедшая на исходе вторых суток пути. Следующая новость ободрила меня еще сильнее — шестеро заболевших начали приходить в себя, а новых заболеваний не было уже восемь часов. Как раз в это время мы с командой обсуждали план действий — и Лео настаивал на крутом развороте и возврате в сектор Торуса-9. Я почти согласился с его доводами, когда нас ободрили хорошими новостями…
Прибор зашипел.
Мы решили продолжать путь. Это оказалось огромной ошибкой.
На четвертые сутки заболело больше сорока пассажиров, а еще двое умерли — как раз из тех, кто уже приходил в себя и кому прочили выписку из импровизированного лазарета.
Веки дрогнули и опустились. На виске билась наполненная кровью вена. Рут казалось, что она разделилась, и в то время, как одна ее часть находится в комнате, другая — слабая, впечатлительная — выбежала из дома, чтобы не видеть происходящего здесь кошмара. Но узел напряжения вокруг висков уже ослаб, лопнул и сменился спокойствием.
Смерть на борту…
Смерть в забитом до отказа трюме. На корабле без оборудованного медблока и без морга.
На всякий случай она еще пару раз надавила на кнопку.
Я не был тем, кто отнес завернутые в одеяла тела в соседнее безвоздушное холодное помещение, где и оставил их плавать в невесомости. Это сделал один из уже болеющих, воспользовавшись старым скафандром из нашего запаса. Я сам — как и вся команда — уже третий день не покидал наших изолированных помещений.
Щелчки прекратились, дыхание выровнялось, перейдя на нормальный человеческий ритм.
Строгий карантин. Мы в ужасе наблюдали за происходящим с помощью пяти установленных в трюме и лазарете камер.
Рут отложила ингалятор и выпрямилась. Бэгз все еще стояла на коленях, слегка накренившись вбок, но по крайней мере ее дыхательные функции возвращались в норму. Только бы она пришла в себя, Господи…
Тишина.
В тот же день закончились вообще все хотя бы отдаленно подходящие под этот случай лекарства. Да вообще практически все лекарства закончились — никто не делал больших запасов медикаментов всего для недельного путешествия в один конец. Мы отдали все, что у нас было, но это как капля в море — особенно на пятый день, когда болело уже две сотни пассажиров и еще пятеро умерли и были отправлены в импровизированный морг.
Рут ждала.
На шестой день госпожа Третьякова рухнула и перешла в разряд пациентов.
За окном снова пошел снег. Призрачный, синий, вечерний. На фоне тьмы снежинки казались легкими перышками крошечных светящихся пташек, неспешно встряхивающих теряющими оперение крыльями. Прошла минута, потом другая.
Что это за гром рокочет у нее в животе? И что за молнии пронзают ее легкие?
Корабль с упорством обреченного зверя шел на максимальной скорости к пункту назначения…
Она чувствовала, как бьется в костяной клетке сердце. Оно замерло, когда старуха сделала глубокий вдох. Рут отбросила со лба волосы и закусила в ожидании нижнюю губу.
Седьмой день — еще плюс пятьдесят больных и восемь умерших. Возможно, умерших было больше — не меньше двадцати пациентов в разросшемся лазарете не подавали признаков жизни на своих заблеванных матрасах.
— Лидия? — прошептала она. — Лидия?
И где-то тогда же нас настиг требовательный и властный запрос изначально неопознанного корабля, что шел параллельным встречным курсом. Мне потребовалась пара минут, чтобы стряхнуть вялость и вникнуть в слова почти кричащего Лео. А он кричал о федерационном малом корабле дознавателей, заметивших прущий в обитаемый сектор космоса странный рудовоз, что больше всего походил на начиненное взрывчаткой судно фанатиков Дуги. Мы ответили на запрос, дали пояснения, переслали данные, сообщили о происходящем, и буквально тут же корабль федералов круто сменил курс. Сделав маневр, он легко нагнал нас и пошел рядом, все это время выплевывая короткие четкие инструкции.
Бэгз шевельнулась, но не ответила.
Нам приказали подправить курс, дать доступ к видеокамерам внутри трюма, потребовали документы с родных поселений пассажиров и сообщили, что от Мэйн-1 нам навстречу выдвигается корабль с бригадой медиков и необходимым оборудованием. Наша задача проста — продолжать двигаться им навстречу и принять их на борт. А дальше они всем займутся сами…
Выскочив в коридор, Рут принялась наугад тыкать пальцем в телефонные кнопки — один… один… два. Правильную последовательность удалось набрать только с третьего раза.
Так и произошло. Корабль федералов сопровождал нас до самого финала и еще долго висел в космосе, с помощью моих же внутренних камер наблюдая за происходящим в том злосчастном трюме.
Нам повезло… нам очень повезло, что судьба вывела навстречу федерационный корабль, что посчитал нас подозрительными и решил послать запрос на идентификацию. Не будь этой встречи, для наших пассажиров все обернулось бы куда хуже — никто на Мэйн-1 не стал бы с такой оперативностью посылать нам навстречу медицинский корабль со всем необходимым на борту. Объяснения и просьбы заняли бы часы, а может и дни. Или того хуже — нас бы вовсе не подпустили к станции.
Внизу, привлекая внимание соседей, завыла сирена «скорой помощи». Луч света скользнул по окнам Кейзерсграхта с жадно прильнувшими к ним силуэтами людей, сидящих в темноте и заполняющих свою пустую жизнь ожиданием несчастий и драм.
Инфекция на борту хуже пожара…
Женщина с мопсом на руках, мужчина, бесцельно слоняющийся у елки, — все они, точно пиявки, всасывали в себя чужое горе.
Через сутки с небольшим я наконец взял стаканчик ликера и опрокинул его в рот. Саднила уколотая дозой лекарства левая рука, во рту мерзкий кислый привкус, в помещениях дикая вонь от обеззараживающего средства, корабль замер в вакууме в ста километрах от похожей на шар гигантской космической станции, что приняла в подготовленные помещения всех пассажиров. Туда же ушли и мертвые тела.
Рут сердито зыркнула в ответ. «Что вам надо? Ничего интересного в «ящике»?» И захлопнула дверь.
Двадцать семь умерших — вот итог нашего недельного путешествия.
Медики, мужчина и женщина, хлопотали над Бэгз, даже не сняв скрипящих флуоресцентных курток. Проверяли пульс и дыхание, измеряли кровяное давление. Смотреть на это было тяжело, и Рут, сложив руки на руки, прогулялась по коридору до кухни.
Из них тринадцать — дети и подростки.
На столе три кошки вылизывали две тарелки. Рут обернулась, услышав шаги, и увидела приближающегося фельдшера. Молодой, с изрытым оспинками лицом и глубоко въевшимся запахом сигарет. Самоуверенный тип, решила она с первого взгляда.
Да…
— Ей уже лучше? — настороженно спросила Рут.
Благими намерениями выложена дорога в ад. А надежда на авось — главное проклятье.
Он и не подумал ответить.
— Чем это вы здесь занимались?
В одиночестве я просидел за столом несколько часов, медленно цедя ликер и не думая ни о чем. Мне никто не мешал — Вафамыч и Костя отсыпались. Наши трюмы снова пусты. Корабль в куда лучшем состоянии, чем он был еще пару недель назад, но радости я не ощущаю. Сейчас я вообще ничего не ощущаю. Но это временно…
— Разговаривали, а потом ей вдруг стало плохо. Наверное, приступ. У нее астма.
И у меня есть еще три часа, после чего мне предписано явиться в портовый полицейский участок и дать полный доклад о случившемся. Таковы всеобщие законы. И от них не свободен даже гросс…
— Значит, это разговоры довели ее до приступа?
— Не знаю… может быть, я что-то сказала…
Он кисло ухмыльнулся и пристально посмотрел ей в глаза.
— Понятно, выходит, джин тут ни при чем.
— Ну, она, конечно, выпила. Сколько, я не считала.
— Леди, старуха нализалась как попугай. Напилась. Надралась. В этом все дело. Малоприятное зрелище. Надеюсь, это не вы подпоили нашу Лидию.
— Вы ее знаете? — удивилась Рут.
Он фыркнул и покачал головой:
— Кто ж ее не знает?! Главная опора нашей службы. В тот день, когда бедняжка Лидия протянет ноги, мы все останемся без работы. Здорова, конечно, как бык, но такие вот и любят вызвать к себе сочувствие. Понимаете, о чем я?
Рут отвернулась, злясь на себя, на него, на идиотскую ситуацию, в которой оказалась, — короче, на всех. Фельдшер взял со стола рюмку, поднес к носу и скривился.
— Между прочим, вы кто?
— Мы случайно встретились на улице, и она пригласила меня зайти.
2
— Не похоже на нашу Лидию.
— Я об этом не знала.
— О чем ты вообще думал, мистер Градский? — с горьким вздохом поинтересовалась женщина в синей с белым служебной форме.
Вернувшись в гостиную, Рут увидела, что Бэгз уже лежит. Медики собирались уходить. Фельдшер посмотрел на часы:
— О всеобщем благе, — ответил я, постукивая пальцами по стаканчику с дешевым, но вкусным кофе из автомата.
— Нам пора. Кто знает, сколько еще их там, ждущих спасения. — Он взглянул на Рут и резко добавил: — На вашем месте, леди, я бы отправился домой. Старушка сегодня уже достаточно повеселилась.
— Безумие! Невероятная самонадеянность, помноженная на что? На столь же безумную по силе безбашенность?
Рут так и подмывало ответить, но она придержала язык за зубами и, проводив бригаду, стала одеваться, однако, прежде чем уйти, приоткрыла дверь и заглянула в гостиную. Лидия уже пришла в себя. Рут осторожно подошла к ней и, присев на краешек кровати, взяла старуху за руку.
— Похоже, что именно так… Я глубоко сожалею и скорблю о погибших. Будь у меня возможность отмотать время на пару недель назад…
— Вам уже лучше? Как вы себя чувствуете?
— И ты, надеюсь, поступил бы точно так же? — на чуть подкрашенном дешевой косметикой лице служительницы закона появилась легкая улыбка, а перед этим она выключила старомодное записывающее устройство, что лежало на столе между нами.
— Должно быть, уснула. Он ушел?
Я удивленно взглянул на нее, в третий раз за все время нашей беседы оторвав взгляд от испещренной царапинами стальной столешницы. Мы разговаривали в допросной. Ничего такого, все двери открыты, при мне все оружие и снаряжение. Просто это помещение было самым тихим и без лишних взглядов. А там, в основной зоне портового полицейского участка, на меня глазели все без исключения — и копы, и задержанные.
— Их было двое. Оба ушли.
Еще бы — не каждый день древний рудовоз притаскивает из космоса больше трехсот изнемогающих от рвоты и диареи пассажиров. А я вот притащил… И после своего чистосердечного доклада, даже зная, что я полностью защищен от обвинения выданными в поселениях бумагами, я все же чувствовал вину и был готов принять лавину грубых, но справедливых укоров.
Лежа на кровати, под засаленной простыней, Лидия выглядела непривычно маленькой, хрупкой и растерянной. Рут стало жаль ее. Старуха как будто выглядывала из-под савана.
— Иногда он приходит, когда я куда-то ухожу, — прошептала Лидия. — Или ночью, когда сплю. Роется в моих вещах. Я его слышу.
Однако эта усталая женщина меня удивила… А еще через секунду мое удивление стало сильнее, когда она добавила:
— Кого? Фельдшера?
— Ты все сделал правильно, мистер Градский.
— Какого фельдшера?
— Правда?
Безнадежно. Рут покачала головой.
— Правда, — кивнула она. — Этот разговор только, между нами, верно?
— О ком вы говорите?
— Почти, — честно ответил я и постучал пальцем по большому значку, что украшал мою рабочую сбрую, одновременно служа микрофоном и камерой. — Мой ИскИн слушает, но дальше него и личных записей это не уйдет… Но я могу отключить запись, если…
— О Сандере, дорогуша. Любит перебирать хлам, когда думает, что меня нет рядом.
— Неважно. Это всего лишь мое частное мнение. И как обычный гражданин, а не полицейский при исполнении, я повторю: ты все сделал абсолютно правильно. Ты убавил огонь под кипящей кастрюлей… Даже под двумя кастрюлями сразу.
— Вы же сказали, что он умер.
— Не понимаю…
Глаза старухи затуманились, взгляд растерянно заметался. Зажав обеими руками рот, она тихонько пробормотала:
— Я так устала… так устала.
— Поселения Торус-9 и Назарус. Мы все знаем о происходящем в тех несчастных ледорубных поселениях. Перенаселение, почти мертвые системы жизнеобеспечения, жалкие остатки инфраструктуры, травящие драгоценный воздух дырявые стены и плавающая в коридорах безнадежность, замешанная на ярости от недоедания и перенаселения. Не говоря уже о хроническом безденежье…
Рут хотела спросить о Скиле, но, подумав, решила не касаться потенциально опасной темы. На душе было тяжело. Хотелось поскорее убраться из жуткого, грязного дома. Но чувство гражданской ответственности не позволяло оставить больную женщину, не убедившись, что с ней все в порядке.
— Ого…
— Послушайте, если хотите, я еще побуду с вами…
— Да… ого… мы тут не особо процветаем, но при этом крепко стоим на ногах, а многие секторы станции страдают от недостатка рабочей силы и просто жителей. У нас все хорошо с рождаемостью, но большинство молодежи рано или поздно отправляются на планету.
— Нет, дорогуша, конечно, нет. Что у нас завтра? Воскресенье? Ко мне придут из службы опеки. Все будет хорошо, обещаю. Я привыкла…
— Мэйнрэй…
— Так точно. Планета Мэйнрэй.
Рут достала из сумочки визитную карточку и положила рядом с лампой.
— Слышал, что туда не так просто попасть.
— Здесь мой адрес и телефон. На случай, если захотите связаться. Я взяла фотографию. Сделаю хорошую копию и принесу. Ладно?
— Фильтр есть, — кивнула полицейская. — Но фильтр необходим, чтобы защитить молодые колонии от всяческого отребья. Вся территория Мэйнрэй — частное владение. И владельцы вправе устанавливать любые правила.
— Вы очень добры. Жаль, что увидели меня в таком состоянии, но что делать. Может быть, когда поднимусь, мы еще встретимся.
— Владельцы, — повторил я. — Кто-то владеет целой планетой…
— Я не против.
— Семейство Мэйнрэй, конечно, — слабо улыбнулась служащая. — Да. Они владеют целой планетой. И доброй половиной всех станций, доков, маяков, фабрик и прочих посудин в этом секторе, включая целый флот автоматизированных грузовиков и курьеров.
Лидия улыбнулась. Туман рассеялся, и глаза снова прояснились.
— Почти корпорация…
— Постойте. Я заметила кое-что. Смотрела, как вы ходите. Слушала, как говорите. Вы не перед всеми раскрываете душу.
— Почти, — подтвердила женщина. — Что ж… деньги притягивают еще большие деньги. Не так ли, мистер Градский?
Рут криво улыбнулась в ответ:
— Это из предосторожности. Сейчас ведь зима.
— Не мне судить, — улыбнулся я и развел руками. — Я из низов и никогда не был богат.
— Нет-нет, вы меня поняли. Умеете скрывать чувства и почти не рассказываете о себе.
— Вот как? О, у меня нет никаких секретов.
— Не вы ли прибыли сюда на гигантском рудовозе, сэр? — она саркастически приподняла татуированную бровь, и я запоздало заметил крохотную строчку из единиц и нолей над бровью.
— Не уверена. Вам бы не следовало грызть ногти.
— Корабль из могильника, — рассмеялся я — И пока что представляет собой самоходную свалку. Но мы работаем над его восстановлением. К-хм… так вы считаете, что я поступил правильно?
— Расскажу о себе в следующий раз. Обещаю.
— Когда помогли беженцам? Более чем, — кивнула служащая. — Это мое частное мнение, но его разделяют и остальные копы, и служащие Мэйн-1. Ты забрал немало лишних ртов из тех поселений, изрядно облегчив их баланс. Вскоре беженцы оправятся от болезни и вольются в число наших жителей. Начнут зарабатывать, получат новые профессии, отправят деньги и посылки в родные поселения, вытащат оттуда еще несколько десятков родственников… И это не мои фантазии, мистер Градский. Так бывало и на праматери Земле, так и здесь — в глубоком космосе. Вы поступили правильно. А что до жертв… Думаю, что подхватить кишечную инфекцию лучше на борту спешащего к цивилизации корабля, чем внутри поселений без нормальных больниц и запасов лекарств… Не так ли?
— Что-то не так, да? Нет, не отвечайте, не надо. Просто я чувствую такие вещи. Слишком долго живу в этом мире — такое на пользу не идет.
— Не думал об этом с такой стороны…
— По нашим сведениям, заболевшие подхватили инфекцию из жестянок с мясным паштетом «Кролик Делюкс» от компании «Сытый Космос». Уголовное дело уже начато, будет проведено расследование — и убрать дело под сукно не получится, ведь к нему подключились федералы. Тот корабль дознавателей…
Выйдя на улицу, Рут глубоко вздохнула и потуже затянула шарф. Было уже за полночь и очень холодно, но зимний воздух бодрил и дезинфицировал, выгоняя из легких запах кошачьей мочи и старости. От прилива крови защипало щеки. Ощущение было почти сексуальное.
— И откуда он взялся, — я тихо покачал головой. — Его будто послала судьба…
Она на секунду остановилась, чтобы сориентироваться.
— Судьба? — татуированная бровь полицейской опять поползла вверх. — Вижу, ты пока не читал новостей, не так ли, мистер Градский? В нашем секторе сейчас очень неспокойно. Разгорающийся мятеж в Астероид-Сити, а теперь еще началась страшная бойня на Раккатаре.
На помощь пришла серебряная луна, выскользнувшая ненадолго из-за разорванных туч.
— Раккатар? — я наморщил лоб — Что-то слышал про него, но давно… это ведь колония?
Рут повернула направо и бодро зашагала сначала к Принсенграхт, а потом вдоль него, углубляясь в район Йордаан с его хорошо ей знакомыми антикварными лавками и книжными магазинами, киосками птичьего рынка, сентиментальными звуками аккордеона, доносящимися из «Де Твее Цваантес», мимо раздвинутых бархатных штор, за которыми гуляла веселая публика кафе «Де Доффер». Это был ее Амстердам, совсем не похожий на сдержанный, надменный Кейзерсграхт, расположенный буквально в двух шагах отсюда. Йордаан принимал всех, студентов и беженцев, яппи и обитателей богаделен, которые нередко выступали здесь плечом к плечу, протестуя, например, против второй линии подземки. Каким-то непонятным образом они дистиллировали и разливали квинтэссенцию «цветочной власти» — тот модный в шестидесятые, неуловимый, эфемерный и многократно обруганный аромат мира, любви и агитпропа, — помазав ею за ушами назло нынешним реалистичным временам.
В моем ухе тут же зазвучал деловитый голос Лео, уже успевшего сделать запрос в местную локальную сеть и просмотреть новости:
Но куда они подевались сейчас, эти романтические защитники мира и сторонники свободной любви? Наверное, уснули, подоткнув под себя теплые одеяла. Работала только одна пекарня, из вентиляционной трубы которой вырывался теплый, пыльный аромат муки.
— Планета земного типа Раккатар. Колонизирована недавно. На планете обнаружено богатое месторождение артианита. Идет процесс активного терраформирования, что затруднен наличием богатой местной фауны и флоры. Можно дышать без дополнительных устройств защиты. Планета принадлежит корпорации «Астро», чьи разведчики и открыли тамошнюю солнечную систему, застолбив ее за собой. В солнечной системе находится несколько обжитых крупных объектов как естественного, так и рукотворного происхождения. Среди них…
Рут шла домой.
— Лео! — не выдержал я этой затянувшейся монотонности. — Что там произошло? Одним словом!
Она думала о своей барже, своей кровати, прохладной и чистой наволочке на подушке, и желание вытянуться и уснуть растекалось по венам, как наркотик.
— НЭПР, — чуть оскорбленным тоном ответил ИскИн.
Все вокруг покрывал свежий, только что выпавший снег, белый, глубокий и ровный. Идти было приятно — главное не забывать твердо ставить ногу. Она и не забывала, оставляя за собой тонкую ниточку следов-отпечатков, на которых, приглядевшись, можно было рассмотреть написанный задом наперед логотип производителя обуви.
— Чуть подробней, — скривился я, и сидящая напротив служащая понимающе улыбнулась: я включил динамик, и она слышала нашу беседу.
Читать такие следы не составляло никакого труда.
Лео послушно развил тему:
Если бы кто-то решил пройти за Рут, она бы ни за что не увидела его, даже если бы и оглянулась. Преследователь мог держаться на расстоянии. Он мог мурлыкать себе под нос, отставать, заглядываться на витрины и даже курить сигаретку. Спешить было некуда. Ночь выдалась тихая и спокойная. Самое время для того, чтобы побыть в одиночестве и поразмышлять о своем.
Так зачем беспокоиться?
— Семьдесят три часа назад корпорация НЭПР совершила нападение как на ту солнечную систему, так и на планету Раккатар. Средства связи подавлены, с планеты и из системы поступает лишь крайне обрывочная информация. Говорят о случившейся или даже еще продолжающейся орбитальной бомбардировке планеты, о захваченных и уничтоженных сторожевых спутниках и орбитальной станции класса «Страж». Раккатар продолжает упорное сопротивление.
Времени хватало на все.
— Господи, — пробормотал я, поднимая глаза на медленно кивающую служащую. — Орбитальная бомбардировка обитаемой планеты? Разве это не военное преступление?
— НЭПР объявила, что Раккатар является прибежищем для пиратских баз — по которым и был нанесен удар. Никто не знает, насколько правдиво или ложно это утверждение. Но все знают, что на Раккатаре добывается…
— Артианит, — произнес я. — Возможно, самый драгоценный металл вселенной…
Глава седьмая
— Или минерал. До сих пор никто не может определить с уверенностью.
Майлса не было почти две недели — уезжал по делам бюро и успел побывать в Утрехте, Роттердаме и Лейдене. День возвращения пришелся на середину недели, но все уже смотали удочки. Система отопления в Государственном музее дышала на ладан, и никто не желал морозить задницу даже ради искусства, а уж меньше всех Каброль, их долговязый координатор. В понедельник утром отопление отключили, и Рут, Питер и остальные отправились по домам, прихватив с собой кое-какую работу.
— Разве минерал может плавиться?
Майлс позвонил в самом начале десятого:
— Я не специалист, — ответила полицейская. — Да и важно ли это? Главное, что артианит стоит любых денег. И если НЭПР захватит месторождение Раккатара… они станут почти монополистами.
— Так ты все-таки связалась с ней, да?
— Правительство не останется в стороне, — заметил я. — НЭПР зарвалась.
— И что, если даже связалась?
— Правительство не вмешивается, — горько усмехнулась она. — Будешь кофе, мистер Градский? У меня как раз есть пара лишних талонов.
— Не могла найти пару своего возраста?
— Я угощаю, — улыбнулся я, вставая. — Тот автомат, что за углом?
— Иди к черту, Майлс. Я занята. Что тебе нужно?
— Увидеться с тобой. Срочно.
— Тот самый, что за углом. Этот автомат дарит нам бодрость, тепло и силы. Прямо как семья…
— А подождать это не может?
— Срочно никогда не ждет. Ты бы не задавала таких вопросов, если бы знала, что я хочу сообщить.
— Да уж… с вашей-то работой… Вы сказали, что правительство не вмешивается? Как так? Одна корпорация напала на другую, гибнут мирные люди, а государство стоит в стороне?
— О, мистер Тайна!
— Так и есть. Хотя пару часов назад залетный курьер доставил несколько слухов. В одном из них говорится, что правительство направило в ту систему крейсер. Но сугубо для наблюдения.
— Вообще-то это имеет отношение к твоей старушке подружке.
— Почему? Почему они не вмешиваются? Если там бойня… сколько гражданских погибло уже и сколько погибнет еще через пару дней?
— Лидии?
— Ты спрашиваешь меня? Откуда мне знать? Я обычная предпенсионная кофеманка-коп, что думает лишь о том, как поскорее вернуться домой, закинуть опухшие ноги на журнальный столик, вскрыть первую банку с пивом и расслабиться, слепо глядя в экран с сериалом про молодую сексуальную полицейскую-киборга…
— А есть и другие? Ох, только не говори, что ты начала их коллекционировать.
— Хм… каждый из нас мечтает о покое, — дипломатично заметил я, стараясь не опускать взгляда и не пялиться на те самые прикрытые до колен форменной юбкой «опухшие ноги».
— Как смешно! Ха-ха!
— Я так уж точно. Служу, но служу со скрипом, — тихо рассмеялась служащая, останавливаясь у автомата. — Мне большой каппи с ореховой отдушкой и тройным сахаром.
Он заговорил на полтона тише:
— Будет сделано, мэм, — отрапортовал я, тыча пальцем по еще более старомодным попискивающим кнопкам. — Вы говорили о нескольких слухах про Раккатар…
— Точнее, это касается не столько предполагаемой владелицы, сколько самой картины. Я всего лишь выполняю кое-какие задания. Разве не ты просила держать глаза открытыми и сигнализировать об опасности?
— Там гроссы, — отозвалась она, машинально проматывая пришедшие на ее браском сообщения.
— И?
— На планете?
— В час дня. «Де Ярен». На Ниуве-Доленстраат. Ну, ты знаешь, заведение, где всегда полно придурков вроде нас с тобой.
— Угу. Лига Гроссов в деле. Так что ты бы поосторожней, мистер Градский.
— Ты действительно что-то раскопал?
— В смысле?
Пауза. Она услышала, как он дышит, и представила его глаза с прыгающими в них озорными чертиками. Но когда Майлс снова заговорил, голос его прозвучал почти бесстрастно. Как будто он вытирал нос или пытался не шевелить губами по каким-то одному ему известным причинам.
— Не высовывайся, — пояснила коп, принимая большой стакан с действительно вкусно пахнущим кофе.
— Странное дело. Никогда не встречал ничего подобного. В общем — сама решишь, когда узнаешь.
— Почему?