Даша взяла бутылку, стакан и подошла к кровати. Егор, как загипнотизированный кролик, смотрел на девушку с нескрываемым ужасом в глазах.

— Твои родители знали бы о смерти моей матери. Не так ли? Какие без них похороны?

— Да. Уж это точно.

«Он все испортил», — подумала Даша.

Они отлично поужинали и выпили. Даша вела себя свободно и непринужденно, обстановка располагала к интиму и сладостям. Кемпинг, конечно, не из лучших, отдельный домик им не достался, но в общем корпусе хватало номеров, и они неплохо устроились. Главным достоинством апартаментов была огромная, почти квадратная кровать с мягкой периной. Они не так часто виделись, чтобы не ценить момент. Дурацкий дневник! Черт его дернул сунуть в него нос. Теперь покой был потерян раз и навсегда. Егор не умел скрывать своих чувств.

— Ты что дрожишь, Горочка? Давай–ка, дорогой, догонимся, а то потом пожалеем, что мало закинулись. Где у тебя травка?

— Брось, Дашка, туфту пороть…

— Напугался? Убедительно написано.

Она сделала еще глоток и стала прохаживаться по комнате с бутылкой и стаканом в руках. Смотреть на перепуганное животное ей не хотелось, он действовал ей на нервы. Она напрягла память и старалась вспомнить, как они попали сюда. У ворот Егор выходил один. Договаривался везде сам. Даша все время оставалась в машине. На стоянке никого не было. Они оставили машину и прошли в корпус. Все обитатели кемпинга веселятся на танцах в дискотеке. Пока все чисто. В душе ее видели две телки, но они так обкурились, что вряд ли способны отличать «глюки» от реальности. И все. Из номера они не выходили. Кто может уйти от такой постели? Пара–тройка случайных прохожих, если такие и были, ничего не решают. Еда и выпивка куплены в Москве. На этом все нити оборвутся. В машине ничего не осталось. Свое носи с собой! Хорошее правило. Один минус. Одной путешествовать не очень весело. Зато разнообразие. Автостопом по Европам. А почему нет?

Даша оглянулась. Егор сидел на кровати и натягивал джинсы.

— Ты куда?

— Пойду еще вина достану.

Этот идиот все испортит. У него зуб на зуб не попадает. Ничтожество. Тряпка!

— У нас полно вина.

Даша подошла к Егору и отдала ему свой стакан. Он послушно принял его. Она взяла бутылку за горлышко и со всего маху ударила парня по темени. Егор не пикнул. Он повалился на спину и замер. Изо рта текла красная пена. Лицо побелело. Даша отбросила склянки в сторону и прильнула ухом к его груди. Сердце колотилось, словно рвалось на свободу.

В глазах дьяволицы мелькнули молнии. Лицо сковал злобный оскал. Вряд ли кто–то из людей видел ее в таком состоянии. И вряд ли узнал бы.

Она схватила подушку и бросила ее на лицо беспечного любовника. Спустя секунду Даша навалилась всем телом сверху и вцепилась пальцами в деревянный край кровати. Что–то слабо трепыхалось под ее телом, но это лишь придавало ей больше сил, и она еще сильнее давила на подушку своим весом. Слабые, приглушенные звуки вскоре прекратились, а вместе с ними и все движения. Даша еще долго не могла расцепить руки и расслабиться. Мышцы свело судорогой, и тиски разжимались медленно, возвращая в тело потерянное тепло и разум.

Поднявшись на ноги, она ощутила полную опустошенность и усталость. Сбросив подушку, она увидела искореженное страхом мертвое лицо Горочки. Раскрытый рот и выпученные глаза застыли навсегда.

Даша выкурила сигарету, сбросила с головы полотенце, оделась, вымыла под краном посуду и протерла предметы мокрой тряпкой. Она ушла в разгар ночи, когда усталые от танцев и веселья люди тихо спали в своих квадратных постелях. На этот раз грозы не ожидалось, небо оставалось ясным, звездным и огромным. Никаких истерик, никаких слез, собранность и внимание. Девушка не решилась идти через ворота, а нашла в заборе лазейку. Дорога до шоссе заняла полчаса времени. Даша прошла немного вперед и остановилась у обочины. Ей повезло. Через минуту возле нее остановился серебристый «фольксваген–пассат». За рулем сидел красивый здоровяк и сверкал белозубой улыбкой.

— Бедная синьорина отстала от поезда? Или ее бросил злой Иван Царевич?

— Ты бы дверцу открыл, добрый Кащеюшка! Здесь холодновато.

— А она открыта, милая Золушка. Это же не «жигули». Ты садись, не стесняйся. Сейчас согреемся.

— Только не напрягайся и в голову не бери. С выцарапанными глазками далеко не уедешь.

Она села. Не очень ей хотелось связываться с таким бычарой, но желание побыстрее убраться из этих мест было сильнее любых аргументов.

Машина шла мягко, неслышно и действовала убаюкивающе.

— Ты, детка, общайся со мной, а то я усну, и мы взлетим на небеса. А ты, поди, к морю намылилась?

— Угадал. Проницательный.

— Конечно. Магадан в другую сторону. Я тоже на юга, но с заходом в деревню. В глушь, в Курск. Так что, синьорина, вам предстоит пересадка. Мелочи. От такой куклы ни один водила не откажется.

— Да? Утешил. А я готова впасть в транс.

Он с удивлением взглянул на пассажирку.

— Тебя как зовут, Дюймовочка?

— Даша, Маша, Катя, Настя. Выбирай. Это все меню, которым пичкало дочерей поколение моей матери. Изольды ты среди нас не найдешь.

— Ты, принцесса, не просто так, да? Ты у нас штучка! Хомутами тебя не обуздаешь. Ну а меня зовут дядя Дима. Некоторые называют Дэнди. Но можешь придумать что–нибудь сама. У тебя хорошая фантазия.

— На Дэнди ты не тянешь, дядя Дима.

— Вот тебе на! Это как же?

— Тот, кто тебе эту погонялу придумал, дальше Малаховки не выезжал. Дэнди по Лондону гуляют и в «роллсах» катаются. Их друзья заседают в Палате лордов, ну а ты с московскими бандитами самопальную водку распиваешь. Да и «фольксваген» мало похож на тачку сезона!

— Крутая ты девка, аж мурашки по коже бегут. Может, хочешь коньячку?

— Малаховского разлива?

— А черт его знает. В нашей семье его отродясь не пили. Тебя послушаешь, и сомнения гложут.

Дим–Дэнди сбросил скорость и остановился у обочины. В бардачке лежала плоская бутылка французского коньяка и коробка, обтянутая замшей. В футляре лежали две серебряные рюмки.

— Рискнем отравиться? Как, принцесса из палаты лордов? За знакомство и согреву ради. Малаховский свежачок, жаль, килечки нет. В багажнике есть лимон, но на холод выходить неохота.

Даше хотелось выпить. Она ощущала, как сильно натянуты ее нервы, как голову сжимают тиски. Перед глазами то и дело всплывало мертвое лицо Горочки.

Даша не церемонилась. Плевать на этого занудного бычка. Машина, скорость и коньяк. Это ее сейчас устраивало. Она выпила три рюмки подряд, и по телу разлилось долгожданное тепло. Напряжение спало, и ее потянуло в сон.

— Сразу видно, наш человек. Королевских кровей!

— Помолчи, курский Дэнди. Хочешь лопотать? Валяй, но тихо. У меня в голове свои заморочки.

— Классная баба. Ты мне нравишься. А я вот за наследством еду. Тетка на Кубани концы отдала и оставила мне все свое царство у синего моря.

— Разбитое корыто, что ли? И деда без аквариума с золотыми рыбками.

Дэнди засмеялся. У Даши кружилась голова, она видела, как здоровенная лапа мужика шарила у нее под юбкой. У нее не хватало сил для сопротивления. Она выдохлась. Она чувствовала себя усталой и разбитой. Ей хотелось погрузиться в сон и ни о чем не думать. Девушка закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья.

— Не телка, а ангел с иконы! — вопил Дим–Дэнди, расстегивая брюки.

2

Дверь купе приоткрылась, и в узком просвете появилась черная тень. Пассажиры мягкого вагона крепко спали. Поезд шел на высокой скорости, равномерно покачивая вагоны из стороны в сторону. Колеса отстукивали монотонный ритм, а круглая яркая луна повисла неподвижным светильником прямо перед окном, окрашивая безликие стены купе в нежные голубые оттенки. Пришелец вынул трехгранный ключ из двери и сунул его в карман.

Выждав паузу, он резко открыл дверь и вошел внутрь. Дверь тут же закрылась, и ночной визитер вновь застыл в позе истукана. Пассажиры продолжали спать. Слева от двери, лицом к стене, похрапывал длинноволосый паренек. Острое плечо торчало из–под простыни и в лунном свете походило на макушку айсберга. На диване справа лежала женщина. Ее изящная ручка свисала над полом, а лицо пряталось под светлыми кудрями. Гость не торопился. Он долго всматривался и вслушивался. Прошло немало времени, прежде чем он сделал следующее движение. Один шаг к столику, и рука в перчатке взяла с салфетки плоскую початую фляжку. Он сунул ее в карман, затем поднял руку женщины и отпустил, Рука безвольно упала вниз и повисла над полом. Сумка пассажирки находилась под крышкой дивана в багажном отсеке, и он не рискнул поднимать шум, В жакете, висевшем на вешалке, он обнаружил паспорт и кошелек. Гость был удовлетворен этой находкой и так же тихо ушел. Его появление, будь оно обнаружено, могло показаться сном. Но о пришельце никто ничего так и не узнал.

Поезд прибыл в Курск по расписанию, но был задержан с отправлением на двадцать минут. К вагону подогнали каталку, и санитары вынесли из вагона носилки. Под простыней угадывался женский силуэт, а у изголовья торчал клок светлых волос. В купе возились эксперты и фотограф, капитан вынес спортивную сумку с вещами и присоединился к лейтенанту, который допрашивал проводника и другого пассажира купе. Молодой паренек в десятый раз пересказывал историю своего путешествия от Москвы до Курска.

— Понятия не имею. Я думал, она спит. Девушка немного выпила на ночь. Устала, переутомилась. Укладываясь спать, попросила разбудить ее на подъезде к Курску. Я и сам любитель поспать, но проснулся. Проводник объявил, что поезд подъезжает к Курску. Ну, я стал ее будить, а она не реагирует.

— Это ее вещи? — спросил капитан, указывая на сумку из светлой кожи с длинными ручками.

— Наверное. Когда я зашел в купе, она уже успела переодеться.

— Она жаловалась на здоровье? Принимала лекарства?

— Ничего такого не помню. Веселая, живая, приветливая. А перед сном помолилась и сказала: «Помоги нам, Господи, выжить!»

— Куда она ехала?

— На юг с мужем, но в какое место, не говорила.

— И где же ее муж?

Антон огляделся по сторонам, будто искал кого–то, потом пожал плечами и виновато произнес:

— И правда. А я его и не видел. Интересно. Мне и в голову не пришло задать ей этот вопрос.

— Брось дурака валять, чудик. Ты с ней ехал?

Капитан взглянул на проводника. Старик пожал плечами.

— Вроде бы нет. Все пассажиры пришли по отдельности. Провожающие были, но кто кого провожал, не помню. Но каждый сдавал только свой билет.

Лейтенант чертыхнулся и убрал блокнот в карман.

— Здоровая телка едет с мужем на юг, но муж испаряется, а веселушка умирает от избытка здоровья. Ну а ты тут при чем?

Лейтенант ткнул пальцем в грудь соседа. Антон проглотил слюну и пожал плечами.

— Я тоже еду на юг. У меня путевка. В первый раз еду на море. Повезло.

— Да, приятель, тебе повезло. Везунок! А может, она и есть твоя жена? Выпили, повздорили, ну ты не рассчитал и передавил ей горлышко? А? Сбрось камень с души и признайся сам. Легче будет.

Антон взглянул на капитана, чей уважаемый возраст не позволял делать глупых выводов, и попытался оправдаться, как перед детьми, которые ничего не понимают.

— Дело в том, что я не женат. И я не пью. Она мне предлагала выпить, но я отказался.

— Да, дружок. Путевка вещь серьезная, но поездку на юг придется отложить. Как говорится, до выяснения. — Лейтенант закурил и добавил: — Что–то я не припомню случая, когда бы молодые телки концы отдавали в поездах. Дождемся результатов экспертизы, вскрытия, ну а потом и ты дозреешь до разговора по душам.

— Но проводник же сказал вам…

— А дружки твои где?

— Они в Москве остались. До вагона проводили…

— Ну хитрюга. Ваньку разыгрывает. Ладно, посидишь, подумаешь, а не додумаешь, мы тебе поможем. Тут в привокзальном КПЗ отличная публика собралась. Тебе там весело будет. Они тебе косички по утрам заплетать будут.

Двое милиционеров повели Антона к зданию вокзала.

Дим–Дэнди нарушил инструкции Боба Карлова и явился на перрон к прибытию поезда. В какой–то момент его смутило присутствие милиции на платформе, и он отошел в сторону. Прячась за углом здания, он не мог слышать разговоров, но наблюдать за происходящим ему удавалось без особого труда. Он видел санитаров, каталку, носилки с белой простыней. Кого–то увезли на санитарной машине, допрашивали какого–то лохматика, и наконец он узнал походную сумку жены. Ее вынес капитан и держал при себе. Катя так и не появилась. Значит, это ее увезли на «скорой»? Длинноволосика увели двое, и он скрылся в здании вокзала. Поезд тронулся, и перрон опустел. Он еще долго стоял, глядя на опустевшую платформу, и ждал. На душе скребли кошки, на глаза наворачивались слезы. Уехать Дэнди не мог. Он не умел жить один и не хотел. Почему вдруг все так круто изменилось и покрылось черным цветом? За что? Почему он должен мириться с такой несправедливостью? Чья жестокая рука наводит тень на его жизнь?

Дэнди долго ходил вокруг вокзала не в состоянии принять решения. Он не мог уехать с пустыми руками. Он не хотел уезжать в одиночестве. Все сразу потеряло смысл. Жизнь, побег, деньги, счастье? Пустота! Уже стемнело, когда он вернулся на стоянку и сел в машину. Он не желал верить, что зловешая кровавая лапа его бывшего босса могла дотянуться до Кати. Ее подстраховывал Боб, а тот профессионал высшего класса и вряд ли мог допустить ошибку. Тогда кто? И что за мальчишка попал в сети ментов? У Дэнди не было ответов ни на один вопрос.

Он не мог соображать и делать выводы. Он скулил, как привязанный к водосточной трубе пес, хозяин которого ушел в магазин. Дэнди не мог покинуть город. Ему мешала невидимая цепь. Глядя с тоской на крутяш;иеся двери, пес перетаптывался на месте и скулил. Чужие люди, чужие ноги, чужие запахи. Они снуют туда и обратно, а хозяина все нет и нет.

Дэнди уже не думал об инструкциях и опасности. Он находился слишком близко к эпицентру взрыва, и шальная неуправляемая волна могла его достать. Он даже не догадывался, что за ним кто–то мог наблюдать.

3

Колесников всю жизнь числился в начальниках среднего звена и никогда не получал нагоняев. Сегодня перевернулся мир. Досталось всем без исключения. Спозаранку в привокзальном отделении дрожали стены.

В тот момент, когда Колесников должен был входить в метро, Зойка пребывала в стадии оргазма, и сотрясание старых пружин продлилось еще на какое–то время. Любовь с похмелья увенчалась морем пота, одышкой, мучением от головной боли и спазмом сосудов. Знал бы бедолага, что в тот самый момент один из самых больших начальников из управления железнодорожной милиции с разъяренной красной физиономией стучит по его служебному столу кулаком, то тут же превратился бы в импотента без малейшей надежды на излечение.

В жизни Колесникова наступила черная полоса. С этой минуты жалкое креслице начальника привокзальной ментовки трясло все больше и больше, а Колесникову казалось, что его усадили на электрический стул. Лихорадка превращалась в землетрясение. Прибытие начальства поставило точку на спокойной и безмятежной жизни.

Ловя ртом воздух и придерживая рукой сердце, чтобы не выпрыгнуло, Колесников примчался на тринадцатый путь. О происшествии ему доложили, и он уже знал, как оправдываться. Два года назад ему проели плешь пожарники, и он вынужден был составить докладную записку железнодорожникам, чтобы те убрали с путей рассадник заразы, но «железка» игнорировала все доводы правоохранительных органов и противопожарной безопасности. Колесников набрал в легкие воздуха и собрался открыть рот, но ему не дали этого сделать. В свои пятьдесят четыре года он как мальчишка стоял навытяжку и принимал душ из помоев. По окончании постыдной процедуры начальство вернулось к своим занятиям.

В одном из заброшенных вагонов найден убитый холодным оружием сержант милиции. Убит на посту во время несения дежурства. Скандал! Колесников так не считал. Как только он увидел труп, его пророчество подтвердилось: «Такие люди своей смертью не умирают».

Врач и криминалист ползали по полу вокруг покойника, а полковник разглядывал удостоверение жертвы.

— Твой парень? — спросил начальник, не глядя на подчиненного.

Колесников кивнул, но его жест остался незамеченным.

— Такого мужика силой не заманишь, а труп не затащишь. Гулливер. Значит, сам сюда пришел. Зачем? Кто здесь тусуется?

Колесников взглянул на интеллигента в очках, который сидел в углу на ящике и что–то записывал в блокнот. Слово «тусуется» звучало неестественно. Приличный костюм, мягкое лицо, а рот открыл и…

— Боюсь, что здесь уже никого не встретишь, — хмуро ответил Колесников. — Беспризорники обитали. Какая–никакая, а крыша. Легче тараканов вывести, чем бездомных. Я писал докладную руководству…

— Вы знаете их имена? — продолжал допрос интеллигент.

— Вот он знал. — Колесников указал на побелевший закоченелый труп. — Это его участок.

— Догадались! — прохрипел полковник. Он подошел к подчиненному вплотную и, задрав голову, уткнулся лбом в подбородок Колесникова. — А ты, болван, что знаешь?

— Вагоны занимали пять человек. Старшему лет двадцать, а остальным и десяти не стукнуло.

— Банда малолетних преступников?

— У нас с ними проблем не было. За руку их никто не поймал.

— Это у тебя не было! — зарычал полковник. — А вот у него были!

Он ткнул коротким толстым пальцем на труп.

Сидевший на куче тряпья криминалист спросил:

— А этот парень, двадцатилетний, какого он роста? Высокий?

Колесников пожал плечами.

— С меня будет.

Криминалист прикинул и сказал:

— Метр восемьдесят пять?

— Примерно.

— Тогда это не он убивал, — сказал свое веское слово медэксперт. — Удары наносил человек маленького роста. Сейчас утверждать не могу, уточним после вскрытия, но мне кажется, я прав. Удары ножа наносились горизонтально. От живота. Но кортик, как мы видим, привязан к палке. Эдакое копье. Похоже на штыковую атаку. С таким рычагом лезвие легко входило по самую рукоятку. Удар в печень и удар в пах. Слишком низко для высокого парня. Это то, что можно сказать на первый взгляд.

Криминалист выдернул из грязной ветоши белую ткань. Это была аккуратно сложенная накрахмаленная сорочка с биркой прачечной, в фирменной упаковке и с номерком.

Полковник взял рубашку и осмотрел ее.

— Кто–то на вокзале лишился своего чемоданчика. Здесь его раскурочили и рассовали по барахолкам. — Он прищурил глаза и покосился на Колесникова. — Безобидные бомжи, говоришь?

Колесников вспомнил запись в журнале и заявление, которое днем раньше принял дежурный. Чемоданчик оценивался прилично.

— Найдешь владельца! — рявкнул полковник и бросил сорочку в руки Колесникова. — Костьми ляжешь, сукин сын, а банду малолеток из–под земли достанешь!

— Владельца найти нетрудно, а банду выловить невозможно. Этим уголовный розыск должен заниматься.

— Заткнись! Ты еще газетчиков сюда позови! Нам мало скандалов. Ты у меня в постовые пойдешь пенсию зарабатывать. На этот же участок!

Полковник доходил до стадии кипения. После раскаленного железа полагался холодный душ. Так закалялись работники милиции, фотографии которых не вешали на Доски почета. Обстановку нейтрализовал интеллигент с блокнотом. Он говорил тихо и холодно:

— Ну а что вы можете сказать об убитом?

Колесников расслабился и принял стойку «вольно».

— А что тут говорить, У нас здесь штрафной батальон. Сюда сами не приходят. Сержант тоже когда–то носил лейтенантские погоны. Превышение полномочий. Находился под следствием, затем в психушке. Женат, трое детей. Короче говоря, жена на пузе перед начальством ползала. Оставили в органах и — к нам. Дали ему самый тихий участок, где нет ни людей, ни конфликтных ситуаций. Шпалы да железо. С его биографией лучше не всплывать на поверхность. Результат вы видите.

— А вы жестокий человек, Колесников, — стиснув зубы, пробормотал интеллигент.

Полковник вновь подскочил к подчиненному и задрал голову. Он походил на боевого петуха, который прыгал на стену.

— Грязные бомжи, нечисть, ублюдки убили работника милиции. Мы обязаны найти, обезвредить и наказать преступников.

На секунду в голове Колесникова мелькнула мысль, что начальнику не повредило бы самому пройти курс лечения в психушке. Даже очкарик замолк и покачал головой. Обстановку разрядил криминалист.

— Вагоны надо опечатать и выставить охрану. За полдня здесь всего не перелопатить. Мне нужны помощники.

Сквозь грязное стекло вагона Колесников заметил обходчика. Старик нес мешок с бутылками, гремя ими, словно колокольчиками. Полуслепой, полуглухой, он всегда знал больше других.

— Эй, Трофимыч. Иди–ка сюда, красавчик.

Старик остановился, поставил мешок на землю и огляделся. На подножке вагона стоял мент. Здешний начальник. Местные называли его «Тихий». Он ни во что не лез, его никто не интересовал. Он ждал свою пенсию и требовал от подчиненных порядка. Порядок заключался в том, чтобы с ним делились мздой и поборами. Каждому хочется построить себе дачку перед пенсией, чтобы дышать свежим воздухом и слушать щебетание птичек. Жаль, такие идеи не приходят в голову с молодости, а то уже накопил бы.

— Тебе чего, начальник? — спросил старик, не трогаясь с места.

— Где банда?

— А бис их бачет!

— Ты это брось, дед. У меня сегодня не то настроение. Шутить не буду. Когда их видел?

— Давеча за лопатой приходили. Я дал, а они ее заныкали, бисовы дети. Вторую заныкали. Где ж мне лопаты брать?

— А где ж первая?

— Пару дней назад выклянчили. Бисовы дети. Копали на пустыре за откосом. Чего копали? Один Николай Угодник ведает.

— Ну хитрец! Иди за третьей лопатой и место мне укажешь. И живо, тудыть тебя в качель!

Придерживая штаны, старикашка поскакал к своим пенатам, давая по ходу инструкции:

— Ты, начальник, за мешком присмотри. Там стеклянные деньги лежат. Хлеб мой насущный.

Вся компания собралась возле кустарника на окраине больничного парка у склона оврага, который граничил с железнодорожной насыпью. Следы недавних раскопок обнаружили сразу. Никто их дерном не прикрывал. Рыть заставили старика–обходчика, остальные, по русскому обычаю, давали ценные советы.

У Колесникова складывалось впечатление, будто Трофимыч уже копал эту землю. На определенной глубине он стал работать осторожней, словно боялся расколоть хрупкую посудину. Хватать старика за грудки и трясти не имело смысла. Дед — человек не робкого десятка. Этого не запугаешь и не расколешь, если сам не пожелает. Но тот пожелал. Сам привел, указал и лопату в руки взял.

Поведение старика стало понятным, когда появились результаты раскопок. Из земли показалась детская рука. Бело–серые пальцы застыли в форме ковша, словно пытались что–то отрыть. Старик отбросил лопату в сторону, согнулся и начал грести рыхлую землю руками. В его глазах стояли слезы, а нижняя потрескавшаяся губа тряслась.

Спустя некоторое время на траве лежали завернутые в старые солдатские шинели два детских трупа.

— Рыженького звали Юрка. Ему десяти еще не было. Он на «железку» года два назад попал, — тихо пояснял старик. — Потерялся. Но если вспомнить, сколько на нем синяков было, то наверняка бросили или сбег. Курчавого Гаврошем кликали. Самым шустрым был. Год назад из «приемника» утек.

— А фамилии, имена родителей? — спросил полковник.

— Да кто ж их знает. Кликухи им братан давал. Он их как родных любил. Наседка, да и только. Добрая душа, но порченый.

— Что значит порченый? — удивился полковник.

— Не знаю. Порчу на паренька навели. Не так он жить должен. А там Бог его знает.

Врач осмотрел тела и пожал плечами.

— Странная смерть. Один суток двое пролежал, другой и того меньше. У рыжего гематома на голове, будто мешок на голову упал. Внутреннее кровоизлияние, у второго то же самое. Будто доской по виску ударили. Но и в том, и в другом случае удары очень сильные. Мгновенная смерть, мышцы лица спокойные, даже испугаться не успели. Вскрытие делать надо. Срочно.

Полковник ударил пухлым кулачком по ладони.

— Чертовщина! Ну и каша заварилась!

Он подскочил к Колесникову и взял его за ворот кителя.

— Вот что, парень, бросай все дела, предупреди ребят, чтобы без базара, языки прикусить! Прокуратура пусть сама работает, им не запретишь, а ты начинай копать. Это наши дела, и мы их без посторонних решать должны. Понял?

Колесников не понял, но молчал. Пустая болтовня, потеря времени.

— Жену сержанта вызови или лучше сам к ней ступай. Надо компенсацию выплатить и чтобы она базар не устраивала. Дай сигнал по «железке», пусть товарняки шмонают, эти гавро— ши в бега подались. И еще. Нужны приметы, имена. Вертись, мужик, теперь не до сна будет!

4

Даша поковыряла вилкой в тарелке, но так и не смогла заставить себя съесть это неприглядное блюдо. Дома ее кормили по–другому, и девушка имела свои пристрастия и капризы, но когда тебе подают такое, то аппетит улетучивается вместе с теплом, исходящим от тарелки.

Глядя в окно придорожной закусочной, девушка рассматривала проезжающие мимо машины. Невзирая на прелестную солнечную погоду, настроение у путешественницы оставалось отвратительным. Сплошные неудобства и лишения. Ей очень хотелось покапризничать, но никто не обращал на очаровательное создание ни малейшего внимания. Ей хотелось поваляться на мягкой перине, поесть домашних оладушек с вареньем, но никто не мог ей этого предоставить даже за деньги. О матери она не думала, и даже шальная мысль, связанная с ней, соскальзывала с сознания, будто пробуксовывала в глубокой трясине. Она устала, ей надоела дорога, приелись рожи дальнобойщиков, их плоский юмор и шумные автопоезда.

Ранним утром в громадном зале застекленного кафе сидело пять человек, и ни одной приличной физиономии, на которой можно остановить свой взгляд. Даша не могла есть и не хотела уходить. Она сидела у окна второй час над остывшей яичницей и не могла принять нужного решения.

Возле кафе остановилась машина… Нет, не так. Возле кафе завизжали тормоза, и вишневая красавица с откидным верхом вросла в землю возле самого окна, где скучала грустная принцесса. Молодой принц с волнистой черной шевелюрой выдернул ключи из зажигания и перепрыгнул через низкую дверцу. Высок, строен, гибок, легок, изящен и силен. Голливудские стандарты по всем параметрам плюс сексуальная притягательность мужской силы не могли оставить девушку равнодушной.

Красавчик вошел в забегаловку и осмотрелся. Его взгляд промелькнул молнией и на долю секунды задержался на юном личике путешественницы. Даша пожалела, что поленилась сделать макияж и причесаться. В дороге трудно следить за собой. Толстая русая коса выглядела свалявшимся войлочным рулоном. Рассчитывать на успех не приходилось.

Он прошел к буфету и набрал полный поднос еды.

«Для такого роста много надо», — подумала девушка. Она бесцеремонно уставилась на него и не могла оторвать взгляда. Решение пришло само собой. Как только он поест, она попросит красавца подбросить ее до ближайшего городка… А вдруг не успеет? Он такой же быстрый, как и его машина. А может, подойти к нему, как только он сядет? Или, еще проще, выйти и сесть в его авто. Это будет сюрпризом… Но для кого? Слишком откровенно. Такие мальчики привыкли к липучим телкам. Тут надо придумать что–то неординарное. Может быть, пройти мимо и упасть? А если он не заметит? Разобьешь себе коленки и станешь посмешищем. А если…

Пока она гадала, как следует поступить, молодой человек расплатился, подхватил поднос и прямиком направился к ее столику. Ему пришлось пройти через весь пустующий зал, и Даша молила Бога, чтобы он нигде не присел по пути. Молодой человек не останавливался, очевидно, он также страдал от одиночества или не хотел скучать за обедом. Чем ближе он подходил, тем сильнее горели ее щеки.

Наконец его высокая сильная фигура затмила собой зал, и он остановился возле столика. Вблизи молодой человек казался во сто крат прекрасней, чем издали.

— Вы не будете возражать, сударыня, если я составлю вам компанию?

Даша выдержала паузу. Его кто–то когда–то воспитывал, он не плюхнулся на стул, а ждал приговора дамы.

— Конечно. Сколько хотите.

Его красивый рот тронула легкая улыбка. Какую глупость она сказала, подумала Даша, надо же такое ляпнуть.

— Вы знаете, очаровательная амазонка, я очень люблю хорошенько поесть. Но когда видишь вокруг себя такие лица, то аппетит почему–то пропадает. Мне повезло, сегодня я голодным не останусь. Глядя на вас, можно проглотить содержимое двух таких подносов. Только умоляю вас, не покидайте меня, пока я не опустошу хотя бы содержимое этого и не утрамбую пищу в желудке.

Он говорил мягко, без нажима, с некоторой самоиронией и не сводил при этом огромных черных глаз с лица девушки. Даша не разбирала слов, она слышала только голос. Так слушают любимые шлягеры на непонятных языках, где слова не имеют значения.

— Меня зовут Геннадий, через два «н», или Геша для близких друзей. Мне двадцать четыре года, и я занимаюсь автомобилями. Можно добавить, что на это можно жить и есть хлеб с маслом. А вас как зовут?

— Даша. С одним «д». Мне восемнадцать лет, и я еду на юг автостопом. Это первое мое самостоятельное путешествие.

— Подумать только. Вы смелая девушка. Или у вас есть провожатый? Ангел–хранитель?

— Я вполне самостоятельна. А ангелов на небесах много, я не отдаю кому–то предпочтение. Меня берегут, и я благодарна им.

— А как же родители?

— Я сирота. У меня есть отчим, но он не в счет.

— Жаль. Такое прелестное создание должно находиться под родительской опекой. Вы в том самом возрасте, когда за каждую пятерку в школе нужно дарить дочери подарки, красиво одевать, стричь ей ноготки и расчесывать ее шикарные волосы. Если когда–нибудь у меня будет дочь, я так и поступлю. Таких очаровашек надо носить на руках.

— А свою жену вы носите на руках?

— У меня нет жены, Дашенька. Я — волк–одиночка. Никто со мной не сойдется. Или машина, или жена. Гонки в Монте–Карло, ралли Париж–Дакар, испытательные полигоны, автотреки, смертельный риск и ни секунды времени на ласки. Дорога, дорога и еще раз дорога. Возвращаясь домой, думаешь о горячем душе, свежей постели, тишине, а стоит проснуться, и тебя вновь влечет гул мотора, крутые виражи и встречный ветер. Так и теперь будет. Я возвращаюсь домой, чтобы прикорнуть на мягкой подушке и выпить глоток доброго вина.

— Потрясающая жизнь, Геннадий через два «н». Но как быть с мечтой о дочке, которую вы хотите холить и лелеять? Дорога, запах бензина и отсутствие колыбели не совместимы с капризным ребенком,

— Не смею спорить, Дашенька, Когда в жизни появляется что–то настояш;ее, то все дороги обрываются. Можно остановить колеса, но надо знать, ради чего это делаешь.

За разговором гонщик смел все, что принес на подносе, и, вытерев салфеткой губы, непринужденно сказал:

— Ну что? Поехали?

Девушке очень хотелось услышать что–то похожее, Она кивнула и встала из–за стола. Кроме легкой спортивной сумки у Даши ничего не было, и предложение о помощи осталось висеть в воздухе. Когда они шли через пустой зал к выходу, девушка ухмыльнулась, заметив, как кассирша перешептывается с барменом, кивая в их сторону. В глазах отсталых обывателей она выглядела в черном свете. Впрочем, ей плевать, что и кто говорит вслед. Пропустив парня вперед, у дверей Даша обернулась и показала ханжеской парочке язык. Вполне нормальное явление для переходного возраста героини, которая летела с огромной скоростью вперед, минуя лишние остановки: «девочка», «подросток», «девушка», и, сорвавшись с трамплина, падала у подхода к станции «женщина». Однако природу трудно обмануть. Ее сознание не успевало переключаться с одного этапа на другой, а полет казался сладостным и бесконечным.

Они сели в вишневую машину с откидным верхом, и молодой человек завел двигатель. Автомобиль заурчал, как нализавшийся сметаны кот. Хозяин нажал на педаль газа, мотор взревел, словно разбуженный лев, и сорвал двухместный кабриолет с места.

От скорости захватывало дух, девичья коса распустилась, и волнистые русые волосы трепало, как крейсерский стяг на ветру. Сколько продолжалось это безумство, Даша не знала, но наслаждение не длится долго, скорость упала, и перед поворотом на проселочную дорогу железный мустанг затормозил. Даша подняла глаза и увидела надпись на указательном щите: «Жилой комплекс «Борисово» 9 км».

Девушка вздрогнула. Название комплекса напомнило ей о смерти матери. История, о которой Даша пыталась забыть, вдруг встала перед ее глазами.

Юноша положил свою сильную руку девушке на открытое плечико и с сожалением в глазах сказал:

— Здесь я сворачиваю вправо. Дорога к морю идет по прямой. Мне очень не хочется с тобой прощаться, Дашенька. Ты так хороша, что у меня нет слов. Я их растерял в синих озерах твоих глаз.

Слов и не требовалось, девушка и не думала выходить из машины. Такие встречи случаются один раз в жизни, и упустить свой шанс может только сопливая ханжа.

— Юг всегда остается на юге, — сказала она, разглядывая его черные глаза с длинными ресницами. — Я не говорила, что тороплюсь. Я путешествую, и это все.

Он провел ладонью по ее густым волосам, затем обнял девушку и прижал к себе. Объятия были долгими и страстными. Только теперь она могла утверждать, что держала жар–птицу за хвост и ощутила мгновение истинного счастья. Ради этого имело смысл совершать безрассудные поступки и кидаться в омут неизвестности.

Он привез ее в поселок, каких теперь везде хватает. Высокие кирпичные заборы, особняки с башнями и подземные гаражи.

Он долго возился с ключами, загонял мустанга в стойло, потом взял подругу за руку и повел ее в дом. В прохладной гостиной первого этажа они вцепились друг в друга руками и губами, упали на ковер возле кресла и безумствовали до темноты, пока не проголодались.

— Я совсем забыл, что холодильники пусты. Мое отсутствие длилось не меньше трех недель.

— Зато я запасливая. У меня есть конфеты, печенье и мармелад.

— С моей прожорливостью этого не хватит. За то время, которое мы провели на ковре, я сжег все калории. Теперь меня будет качать от слабости, а ты останешься без ночных удовольствий.

Они продолжали лежать обнаженными и глазеть на деревянный потолок. Им не хотелось вставать, но голод мешал и занудствовал, теребя молодые здоровые желудки.

— Впрочем, мы можем проверить закрома. В мое отсутствие здесь бывают мои мамочка с папочкой, которые иногда заботятся о провизии. Начинать надо с погреба, а кончать растопкой камина.

Он с легкостью поднялся и принялся хозяйничать. Теплые языки пламени сверкали в каминах столовой, гостиной и спальне второго этажа, куда шла крутая деревянная лестница. В погребе нашлись не только соленья, но и вино. На стол постелили белую скатерть, поставили хрустальные бокалы и серебряные подсвечники с кручеными свечами.

Даша занималась гардеробом. Отодвинув в сторону зеркальную створку шкафа, девушка ахнула.

— Боже! — крикнула она из спальни. — Эта барахолка принадлежит твоей мамочке? Жуткий прикид!

В дверь заглянула голова кавалера.

— Можешь примерить. Главное не залить вином.

— Клевые шмотки. Я тащусь от твоей мамочки.

— Парижский салон красоты.

— Сколько бабок она тратит на вешалку?

— Все. Свои и отцовские. Он местный судья. У большого человека большие деньги.

— А я думала, что судьи — кристально честные люди.

— В кино. Стол накрыт, пора ужинать.

— Жди меня в столовой, скоро буду.

Примерка заняла немало времени. Даше нравилось все. Глаза разбегались. У мамочки Геннадия были те же размеры, что и у гостьи, ей подходило любое платье. Наконец выбор был сделан.

Не хватало косметики, но Даша знала, что косметика ее старит и она не нуждается в дополнительных ресницах и пудре. Ее цвет кожи можно испортить, но не украсить. Сейчас она подумала о другом и открыла свою сумку. Тут было чем удивить.

Молодой любовник уже уплетал за обе щеки, когда в дверях появилась его юная обожательница. Вилка зависла в воздухе, а рот так и не успел закрыться.

Убранные в пучок густые волосы открывали длинную гладкую шею, на которой висело колье из ослепительных камней. Аккуратные ушки, украшенные серьгами из того же гарнитура, лучились тем же светом, что и глаза. Обтягивающее фигуру длинное черное платье на тонких бретельках делало открытые плечи с бархатистой кожей еще привлекательнее и соблазнительнее. Глубокое декольте подчеркивало ее вздымающуюся юную грудь, которая не требовала лишних атрибутов нижнего белья.

— У тебя балдежный вид, Геннаша. Перестань меня раздевать глазами, я только что оделась. Надеюсь, такая телка тебе подходит больше, чем та, которую ты встретил в травиловке на шоссе в латаных джинсах?!

— Я тащусь от тебя, крошка!

— Это именно то, что тебя посещает в сновидениях? Мечта, к которой невозможно прикоснуться, как только протягиваешь руку, то тут же просыпаешься.

Даша плавающей походкой подошла к столу и присела на резной стул с готической спинкой.

— Закрой рот, красавчик, и угости даму вином.

Геннаша засуетился. Лежа на ковре, он представить себе не мог, чем владеет. Несколько штрихов, дорогих побрякушек, и человек перевоплощается. Глупо не использовать такие ходы в повседневной жизни.

— Совершенная и неотразимая, я весь у ваших ног. За всю свою жизнь я не видел ничего прекраснее и удивительнее. Шедевр, который невозможно повторить. Природа отдала тебе все, не оставив надежды другим.

— Почему ты замолчал? Я уже не хочу есть, я хочу только слушать. Говори.

— Я проглотил язык. Необходимо срочно прополоскать горло вином.

Он налил полные фужеры вина, и они выпили. У Даши тут же вспыхнули щеки, а глаза заблестели еще больше. На несколько секунд кавалер спустился на землю.

— Понятия не имел, что у моей мамочки столько светящихся стекляшек.

Он взял Дашу за руку и осмотрел кольцо с крупным камнем.

— Начать надо с того, что я стекляшки на свое тело не надеваю. Продолжу тем, что твоя мамочка к бриллиантам никакого отношения не имеет. Это наследство от моей мамули. Да будет земля ей пухом!

Молодой человек мягко улыбнулся.

— Красиво. Но я ничего не смыслю в ювелирных изделиях, зато могу оценить живую красоту. Тут любые камешки меркнут. Разве могут они превзойти неземное очарование бесконечных синих глубин этих неотразимых глаз. Какая мраморная холодная Венера способна сравниться с нежным теплом и изяществом твоих линий! Шея, изгиб спины, плечи, бедра, ноги, талия. Каждый штрих кричит о совершенстве, в котором горит огонь страсти, а не мертвая глыба льда и не булыжник, обработанный гением. Природа сильнее и талантливее любого смертного. С ее шедеврами невозможно состязаться.

— Да–да. Похотливый взгляд, капание слюней, я это уже видела у отцов своих подружек, которые наблюдали за мной из–за газеты и ели меня глазами. А мне в ту пору и двенадцати не исполнилось.

— Фу! Какая проза!

— Но не я ее сочиняю. Детские впечатления долго остаются в нашей памяти.

— Придется выпить вина, а то я окончательно потеряю голову. Надо отгородиться от тебя розовой пеленой хмельного дурмана.

— Нет уж, ты балдей от меня. Вино лишнее, когда душа в пятки уходит от одного прикосновения. Ты не согласен?

Даша рассмеялась и опустошила полный бокал.

Свечи давно догорели, а они все сидели, освещенные пламенем камина, и держались за руки. Он все говорил, говорил, а она слушала и улыбалась.

«Не каждой женщине, прожившей большую жизнь, удается испытать такие мгновения блаженства!» Эту фразу Даша скажет позже, а пока она молча утопала в счастье.

5

В медицинском заключении патологоанатома говорилось, что смерть женщины наступила от отравления ядом, в состав которого входил цианид.

Подполковник внимательно ознакомился с документами и отложил бумаги в сторону. Когда он нервничал, то просовывал указательный палец между сдавленной толстой шеей и рубашкой и начинал гонять его по кругу, словно избавлялся от смертельной удавки. В летнюю пору можно и не надевать галстук и китель, но подполковник предпочитал полную форму. Закончив с воротом рубашки, он покосился на подчиненных, которые холодно взирали на шефа с другого конца стола. Вся команда выглядела, как люди с опытом. Капитану было лет пятьдесят, а лейтенанту около сорока. Не мальчишки, но волнение в глазах скрыть не удавалось.

Подполковник достал «беломорину», дунул в папиросу и закурил. Когда над его лысиной заклубился облаком дым, он заговорил.

— «Железка» не хочет брать на себя труп. По сути дела, они правы. Я их понимаю. Вы упустили шанс повесить убийство им на шею. Если бы вы грамотно составили протокол на месте происшествия и дали бы его подписать проводнику и понятым, то мы могли бы забыть о деле, а теперь поезд ушел!

Капитан кашлянул.

— Поезд и впрямь ушел. Нам удалось задержать его на двадцать минут. Это предел, он занимал путь. И потом… у нас не было причин считать эту смерть убийством. Сопляк, оказавшийся с бабой в одном купе, не похож на маньяка. В лучшем случае он в далеком детстве отрывал мухам крылышки. Пустышка! Следов насилия никаких. Сердечный приступ. Труп, свидетелей снимают с поезда, а вы следуете далее и доводите дело до конца. Пусть до Симферополя, но до конца. Поздно вас уже учить. Пенсия на носу, а вы как салаги себя ведете.

— Свидетеля мы сняли. Сопляка. Он сейчас в привокзальном КПЗ отсиживается. Мы ничего на него не оформляли.

Капитан осмотрелся по сторонам, как заговорщик, и подался вперед.

— Пацана надо посадить на поезд, и пусть валит, куда хочет. В Курске своего отребья хватает. Ну а бабу надо оформить как неопознанный труп, найденный в канаве. Сжечь и забыть!

— А с этим что делать? — Подполковник постучал волосатой рукой по документам экспертов. — Мы обязаны открыть уголовное дело! А что скажет прокурор?

— Сжечь! — продолжал капитан. — Все можно тихо спустить на тормозах…

— Заткнись! — рявкнул начальник.

Лейтенант поднял с пола кожаную дорожную сумку и поставил ее на стол.

— Это ее барахлишко, шеф, — с волнением доложил младший офицер и расстегнул сумку. — Не желаете взглянуть?

И, не ожидая ответа, он начал раскладывать вещи на зеленом сукне.

Подполковник нахмурил брови.

Набор вещей выглядел, как в заправском боевике. Кабинет периферийного начальника с умеренной зарплатой и предсказуемым ростом раскрываемости преступности такого еще не видел.

Пистолет «вальтер» образца сорок третьего года, двенадцатизарядный «кольт» армейского образца, пять пачек патронов, приборы ночного видения, наручники, несколько баллончиков с газом, жестяная коробка из–под печенья, где хранился жемчуг, золотые украшения, алмазная россыпь и другие камни, ювелирные изделия. Несколько пачек стодолларовых купюр, перетянутых резинками, и полсумки таких же с рублями. Основная начинка прикрывалась нижним женским бельем. Ни документов, ни записей в саквояже не нашлось.

Подполковник встал из–за стола, подошел ближе и долго разглядывал содержимое дорожной сумки.

— Девочка связана с криминалом, — прошептал лейтенант, поглядывая на дверь. — Если она исчезнет, то вряд ли объявят розыск. Таким людям шум не нужен.

Начальник сунул палец за воротник и помотал головой. Озабоченное лицо покраснело, а на висках вздулись жилы.

— Собери все, — приказал он и направился к сейфу. Дверца открылась. Кроме табельного пистолета, стальные стены двухъярусного шкафа ничего не скрывали.

— А теперь поставь сумку сюда и сядь на место.

Через минуту все заняли исходные позиции.

— Теперь всем ясно, что ее убили?

Офицеры кивнули.

— Почему не забрали сумку?

— Не решились поднимать шум, — продолжал шептать лейтенант. — Сумка лежала в багажном ящике под сиденьем. Пришлось бы скидывать труп на пол. В купе ехал посторонний.