– А сколько времени?

– Пять, – Вадим взглянул на часы, – у меня есть три часа.

Через три часа он должен был начать допрос Кольцовой.



Раньше она жила как все. Кончила школу, поступила в иняз, вышла замуж по любви за Славу Кольцова, инженера– химика. Училась она хорошо и языки любила. Прекрасно знала английский и французский, поэтому, когда представитель Интуриста проводил собеседование с выпускниками, он взял ее сразу. Работала она тоже хорошо. Ей объявляли благодарности, премировали, отправляли за рубеж. И со Славой она жила хорошо. Он был добрым и ласковым, влюбленным в нее беспредельно. Но однажды она устала. Просто так, взяла и устала. Ей надоело копить деньги на сапоги и выплачивать долги за дубленку. Слава был очень хорошим, но получал мало. И тогда он уехал на Север, на строительство химкомбината. Там платили полярные, и у него стал большой оклад. Ежемесячно он присылал ей триста рублей. Да она получала сто пятьдесят. Но и этого ей не стало хватать. Ее ближайшая подруга Нелля, когда Наташа пожаловалась ей, со смехом сказала:

– Я уж не помню, кажется, Сократ сказал: «Если хочешь сделать человека богатым, не прибавляй ему денег, а убавляй желания». Так что умерь пыл, дорогая, при твоих деньгах можно жить и еще на машину откладывать.

С Долгушиным она познакомилась в зарубежной поездке. Она была переводчицей в специализированной группе Союза художников. Он поразил ее сразу, сказав одну только фразу по поводу взаимоотношений двух членов группы.

– Друзья могут быть фальшивыми – враги всегда настоящие.

За много лет она впервые с интересом посмотрела на мужчину. Посмотрела и поняла, что он этого стоит.

В Москве они встретились случайно на улице у Интуриста. Долгушин пригласил ее в «Националь». Она поехала к нему сразу же, в первый вечер. А днем он заехал к ней на работу и подарил ей кольцо с изумрудом.

– Это наше с тобой обручальное. – Долгушин нежно погладил ее по щеке.

Именно этот человек, который был старше ее намного, открыл для Наташи то, что всегда почему-то со смущением называют сексуальной жизнью. И она поняла, что не может жить без него. Понемногу, не сразу раскрывал он перед ней свои планы, завязывая ее. Используя. Сначала по мелочам, потом все крупнее и крупнее.

Она беспрекословно ложилась в постель с теми, кто был нужен Долгушину, наводила на квартиры. Она всегда хорошо училась, потом работала. И здесь она научилась многому. И начала вести свои дела параллельно с долгушинскими. Конечно, они были мелки, но давали ей верную прибыль. Это она нашла Корнье, влюбила в себя, заставила подать заявление о вступлении в брак.

Долгушин, собираясь в Париж, думал, что она и там станет его верной собакой. Нет. Она не думала бросать богатого бельгийца ради сбежавшего уголовника. За эти годы она стала зла и цинична. Ей иногда казалось, что внутри ее пустота, как в дорогой вазе, из которой выбросили цветы и вылили воду… Вместе с пустотой в ней появилась инертность мышления, она почти не думала ни о чем, кроме своих маленьких комбинаций, плыла по течению – и все. Но все же годы этой жизни развили в ней обостренное чувство опасности. Единственное, которое должно было бы управлять ее поступками.

Но душевная лень и инертность иногда подавляли даже его. Когда Алимов рассказал ей о фарфоровом камине, она согласилась немедленно, тем более что у Бориса был надежный покупатель.

С Корнье она ездила по Русскому Северу. Еще там она заметила, как жадно он разглядывает иконы, изделия из финифти, картины. Бельгиец сам с удовольствием пошел на контакт. Он оказался весьма деловым человеком, даже слишком. Ему удалось найти канал сбыта, а это было главное для Долгушина. Для нее же главным стало другое – выйти замуж за Корнье и уехать навсегда в Антверпен. Альберт сам сделал ей предложение. Правда, этому предшествовало то, о чем не знал даже Долгушин. Он научил ее многому, а теперь пожинал «плоды просвещения». Вчера она была в ресторане с братом Альберта Полем Корнье. Он прилетел специально посмотреть на будущую родственницу. Прилетел и, видимо, остался доволен.

Альберт прилетел через три дня на традиционную осеннюю выставку в Сокольниках. Их фирме эти выставки были необходимы до крайности. Суметь стать посредником между советскими внешнеторговыми объединениями и западными фирмами сулило большую, а главное, стабильную прибыль. Внешторг был богатым партнером.

Брат Корнье привез ей подарки – вот это прекрасное платье от Баленсиага, в котором она сидела на колком казенном одеяле. Она не вспоминала, не думала, она только боялась. Но вместе с тем, понимая, что ее положение безнадежно, надеялась еще на слепую удачу, которая сопутствовала всей ее жизни. Конечно, она расскажет все о Долгушине. В конце концов, она просто его любовница, он попросил, она попросила Суханова, вот и все. Судить ее не за что. А Алимова убрал Долгушин. Пусть он за все и отвечает. В конце концов, она невеста иностранного подданного.

– Я хотела бы знать, за что меня арестовали?

Наташа сидела в кабинете Орлова, красивая и нарядная, похожая на какую-то экзотическую птицу, залетевшую в этот мир уголовного права и сыска.

– Наталья Васильевна. – Вадим откровенно залюбовался ею. Надо же, ночь в камере, а она свежа, будто только что от косметички. – Наталья Васильевна, – повторил он, – вы не арестованы. Пока вы задержаны.

– Что значит «пока»? – Голос Кольцовой был безмятежно звонок. – Я хочу знать, что значит «пока»?

– Ну, если вы настаиваете, я вам объясню. Вы задержаны потому, что мы располагаем сведениями о вашей причастности к краже картин и ценностей у академика Муравьева.

– Это доказано? – так же невозмутимо спросила Наташа.

– Да, – твердо ответил Вадим. – Также мы докажем, что вы вместе с Алимовым и Сергеем Пронякиным, усыпив смертельной дозой снотворного сторожа Киреева, проникли в музей и похитили там каминную облицовку и шесть медальонов работы Лимарева.

– И это доказано?

– Доказание вины в нашем деле процесс сложный. Он потребует определенного времени. Но тем не менее я представлю веские улики, говорящие, что именно вы были в ту ночь у сухотинского особняка.

Наташа внимательно разглядывала Орлова. Если бы ей показали его на улице и сказали, что он работает в милиции, она бы не поверила. Хотя в сегодняшней жизни изменилось многое и наверняка изменились люди, работающие в этом доме. Она молчала и курила, думая о том, как ей удобнее построить собственную защиту. А в том, что ей придется обороняться серьезно, она не сомневалась ни на минуту. Появление Суханова стало именно тем событием, которое многое расставило по местам. И Кольцова мучительно прикидывала, взвешивала на своих весах, что ей выгоднее: молчать или топить Долгушина?

– Наталья Васильевна, у вас в сумочке мы обнаружили технический паспорт на автомобиль «жигули» – ВАЗ-2106, государственный номерной знак МНЗ 72–64. Это машина принадлежит вам?

– Да, – ответила Кольцова после некоторой паузы.

– Наши эксперты осмотрели машину. На полу салона обнаружены следы почвы, структурно совпадающие с почвой во дворе особняка дома-музея.

– Вы прекрасно понимаете, что это не доказательство. Мне думается, что в основе своей структура почвы в Москве одинаковая.

– Правильно. Но на месте преступления обнаружился след правого заднего колеса вашей машины.

Вадим открыл сейф, вынул фотографию, бросил ее на стол.

– Вот фотография следа, вот заключение экспертов.

– Я могу сказать, что мою машину брал на вечер мой механик Алимов.

– Можете, – улыбнулся Вадим, – конечно, можете.

Он взял пепельницу и аккуратно вынул два окурка черных американских сигарет More.

– Вас удивляет то, что я делаю? Судя по вашему лицу, да. На месте преступления нами обнаружены два таких же окурка.

– В Москве многие курят эти сигареты.

– Правильно, другого ответа я и не ждал. Но существует целая наука, которая нынче по остаткам следов слюны на мундштуке точно определяет человека, курившего сигареты. Первый анализ у нас есть. Сейчас сделаем второй.

– Ваши эксперты и это могут? – недоверчиво покачала головой Наташа.

– Представьте себе, что могут, и не только это. Но все это потребует лишнего времени. Понимаете, лишнего. А оно для нас очень дорого. Конечно, мне надо было начать с этого, помните, что суд учитывает поведение человека на предварительном следствии.

– Что со мной будет?

Голос ее был по-прежнему спокоен, ни один мускул не дрогнул на этом красивом лице. Через его кабинет прошло много народу. Всякого. Одни лгали нагло и бессмысленно. Были такие, что ненавидели молча, тяжело. Так и уходили в камеру молчком, не приняв никаких, даже самых веских, доказательств. Многие плакали. Эта же женщина вела себя так, будто ее нисколько не интересует собственная судьба.

Словно разговаривали они сегодня о ком-то третьем, который с минуты на минуту должен войти в эту комнату. Кольцова вызывала у Вадима чисто профессиональное любопытство. Он никак не мог определить, что же прячется за ее спокойными глазами. Если бы он знал, как много пряталось за этим внешним спокойствием! Сейчас, именно сейчас Кольцова решила, кого ей выгоднее продать, и как можно дороже, тем самым смягчить удар, нанесенный ей.

– Так что же со мной будет? – повторила она вопрос.

– Это решит суд.

– Все-таки суд?

– Конечно.

– А вы знаете, что я невеста иностранного подданного?

– Альберта Корнье?

Наташа кивнула.

– Знаем, нам за это деньги платят. Но положение невесты подданного Бельгии не освобождает вас от ответственности перед законами страны, подданной которой являетесь вы.

– У него влиятельная родня. Они обратятся в МИД.

– Я думаю, что мы это переживем.

Впервые в ее глазах промелькнуло что-то отдаленно напоминающее беспокойство.

«По-моему, она скинула своего козырного туза», – подумал Вадим, внутренне усмехнувшись. Заявление, поданное в ЗАГС, казалось ей достаточно надежным щитом. А теперь внезапно выяснилось, что щит этот не из железа, а из пластмассы.

– Наталья Васильевна, поверьте моему опыту, – Вадим закурил сигарету, весело глядя на задержанную, – ни один человек, тем более иностранец, не станет связываться с уголовщиной. Вы очаровательны, но доброе имя для представителя фирмы важнее. А впрочем, что я вам рассказываю об этом, вы же все прекрасно знаете без меня.

– Хорошо, – Кольцова взяла сигарету, покрутила ее в руках и положила на место, – хорошо, я скажу все. Пишите. Что же вы не пишете?

– Минутку, вы не будете возражать, если наша беседа будет записана на магнитофон?

– Какая разница, хоть на видеопленку, – устало махнула рукой Кольцова. – Только я буду говорить все по порядку, как умею, а вы задавайте мне вопросы.

Она рассказывала спокойно, почти без интонации, устало и равнодушно. Вадим слушал внимательно, иногда перебивая ее исповедь наводящими вопросами. Слушая ее, он ловил себя на странной мысли: ему становилось иногда жалко, что он сыщик, а не романист, какую поучительную книгу можно было написать о человеческом падении. Вадим слушал, все более внимательно глядя на задержанную. Придя много лет назад в милицию, он допрашивал фиксатых, исколотых татуировками домушников. Они были, как правило, здоровые, опухшие от пьянки и сна в камерах. Да мало ли кого ему приходилось допрашивать. Но шли годы, менялись методы и формы преступлений. Менялись и сами преступники. Кольцова была одним из ярких примеров качественного переворота, произошедшего с его клиентами. Но ни внешность, ни одежда, ни манеры не меняли главного – цели, ради которой люди переступали границу закона. Она всегда оставалась одинаковой – деньги и, естественно, все те блага, которые они могли дать.



Калугин шел к Орлову и в коридоре встретил Кольцову. Она прошла мимо него спокойно, как на прогулке, глядя перед собой никого не замечающими глазами. Вадим сидел в кабинете, сняв пиджак и распустив узел галстука. Сигарета, лежащая на краю пепельницы, догорела почти до фильтра, видимо, он так и забыл о ней.

– Что нового, Вадим Николаевич? – Калугин снял очки, аккуратно протер стекла платком.

– Много, Игорь, очень много. Сейчас мы пойдем к руководству и прослушаем одну замечательную магнитофонную запись.

– А на бумаге есть следы? – осторожно поинтересовался Калугин.

– Игорь, я же не от конфирмации.

– На всякий случай, на всякий случай. – Калугин поднял руки, шутливо загораживаясь ладонями от Вадима.

– Ну что, пойдем? – Вадим встал.

Внезапно дверь распахнулась, и вошел Кафтанов.

– Слушай, в КПЗ паника, весь оперсостав бегает хоть одним глазом взглянуть на твою задержанную. Ты что, кинозвезду арестовал?

– Да нет, Андрей Петрович, просто участницу ограбления.

– Закрепил показаниями?

– Да, звонил в прокуратуру, сейчас приедет Малюков с постановлением об аресте.

– Пленка есть?

– Да.

– Включи.

– Я думал, у вас.

– А это и есть у меня, не забывай, кто до тебя сидел в этом кабинете.

Вадим нажал клавишу магнитофона, отошел к окну. За его спиной говорила Кольцова. Он снова слушал ее рассказ, именно рассказ, а не показания, и непонятное чувство вины почему-то пришло к нему, и вспомнил он молоденького участкового лейтенанта Гусельщикова, не снимавшего с себя ответственности ни за одного человека, живущего на его территории. Пленка кончилась, магнитофон прошипел и выключился. А трое в кабинете продолжали молчать. Наконец Кафтанов щелкнул зажигалкой и сказал только одну фразу:

– Вот сука.

Это так не вязалось с его руководящей корректностью и элегантным обликом, с его костюмами и рубашками, с его грубоватой иронией, что Вадим невольно засмеялся. Он вспомнил, как много лет назад они с Кафтановым брали здоровенного налетчика по кличке Боря Маленький. Маленький оказался парнишкой крепким и порвал Кафтанову новый костюм – гордость Андрея в те далекие годы. Он надел его, собираясь с сестрой Вадима в театр. Борю затолкали в машину, а Андрей стоял посередине Уланского переулка и мрачно глядел на оторванный борт. Тогда он с такой же интонацией сказал: «Вот сука».

– Ты чего смеешься? – посмотрел на него Кафтанов.

– Я Борю Маленького вспомнил.

– Большой гад был, но мы его с тобой тогда заловили. Кстати, как ты решил с Сухановым?

– Он пока дома, под охраной.

– Надо решать вопрос кардинально. Пойдем к генералу. Теперь о Долгушине. Следите за ним. Когда прилетает этот бельгиец?

– Или завтра, или послезавтра. А насчет Кольцовой договорено: она в Кижах, с группой, приедет в пятницу.

– Молодец. Но думать надо, думать. Корнье – это не Алимов и не Боря Маленький. Здесь нельзя ошибаться. Представителю посольства понадобятся твердые доказательства.

– Будут.

– Одно могу сказать, Вадим: с Сухановым ты придумал неплохо. Ты считаешь, что его можно оставить на свободе?

– Да. Но только до конца операции ограничить в передвижении.

Начальник Главного управления принял их после обеда. Он только что проводил делегацию софийской милиции и был поэтому приподнято параден.

– Садитесь. – Он указал на стулья. – Кстати, остался кофе, кто хочет – не стесняйтесь.

– Василий Павлович, – Кафтанов налил кофе, – я думаю, пусть доложит Орлов.

– Конечно.

Орлов встал.

– Сидите, – генерал махнул рукой, – давайте сейчас без излишней субординации.

– Товарищ генерал, – начал Вадим, – после того как наша группа занялась делом ограбления музея и смертью сторожа Киреева, нами проделано следующее. Арестован некто Силин, похитивший расписную плитку и узорную ковку. Все вещи изъяты и будут возвращены государству. Реализуя оперативные данные, мы вышли на некоего Алимова и его подручного Пронякина. Оба они погибли, но, судя по отпечаткам пальцев, Пронякин и есть тот Сережа, принесший Кирееву отравленную водку. При обыске на квартире погибшего Алимова найден камин французской работы, еще одна вещь, похищенная из особняка.

Начальник главка приподнял ладонь над столом, словно останавливая Вадима.

– Следовательно, все, кроме медальонов, найдено?

– Так точно.

– Продолжайте.

– Свидетель Гринин показал, что он, работая фотографом, снимал для Министерства культуры СССР целый ряд экспозиций, часть из которых впоследствии оказалась ограбленной.

– Конкретнее.

– Музей ремесел в селе Киржи, иконы в церкви села Лутребино, коллекция академика Муравьева и экспозиция в особняке Сухотина. Гринин показал, что некоторые слайды он частным образом, по существующим расценкам, перепродавал коллекционерам и искусствоведам. Среди них оказался Суханов Валентин Андреевич, осужденный по делу ограбления Муравьева. Внимательно ознакомившись с делом и изучив личность Суханова, мы пришли к выводу, что он взял на себя чужую вину. Единственное, чего мы не знали, – смысл его поступка. Я вылетел в учреждение, в котором отбывал наказание Суханов, но в день моего приезда он совершил побег. Выяснив, что Суханов бежит в Москву для сведения счетов с людьми, обманувшими его, мы приняли решение дать ему добраться до Москвы. Нами контролировался каждый шаг Суханова. Он действительно помог нам выйти на преступную группу и явился с повинной. Его непричастность к ограблению академика Муравьева доказана полностью.

– О нем потом, подполковник, сейчас по делу.

– С помощью Суханова, – настойчиво продолжал Вадим, – арестовали некую Кольцову Наталью Васильевну, переводчицу Интуриста, она дала показания о том, что преступную группу возглавляет Долгушин Юрий Петрович.

– Кто такой?

– Делец новой формации, по образованию искусствовед, год рождения 1926-й, член профессионального комитета литераторов, в 1951 году с группой ученых получил Сталинскую премию третьей степени за монографию о грузинской живописи. Поэтому по сей день числится в лауреатах Госпремии. Автор многих статей и нескольких книг. Также по делу проходит жених Кольцовой – бельгийский подданный Альберт Корнье, он вывозил краденое за рубеж. Лимарев у Долгушина, он должен передать его Корнье, получить деньги и уехать в научную командировку в Париж.

– Когда?

– 9 сентября, товарищ генерал.

– За Долгушиным установлено наблюдение?

– Да, с сегодняшнего дня.

– Против Корнье есть весомые улики?

– Только показания Кольцовой.

– Этого маловато. Необходимо его взять с поличным, хватит нам господ иностранцев, пользующихся нашей добротой. Что есть на Долгушина?

– Пока только показания Кольцовой и Суханова. Но вот любопытное место в ее показаниях: «…Долгушин рассказал мне, что „убрал“ Алимова, Пронякина и Семена Яковлевича Липкина…» Мы проверили по нашей картотеке, и оказалось, что Семен Яковлевич Липкин, он же Рыбкин Семен Моисеевич, кличка Мося, дважды судимый вор-рецидивист, работающий по подложным документам директором, вернее, старшим продавцом в маленьком магазине в Сокольниках.

– Сообщите в Главное управление торговли. Пусть их кадровики почешутся. Что сделано?

– Липкин-Рыбкин исчез, объявлен всесоюзный розыск.

– Хорошо.

Генерал встал, прошелся по кабинету.

– Теперь о Суханове. Вы считаете его невиновным?

– Да, товарищ генерал.

– Если так, поезжайте к горпрокурору и воюйте. У вас что-нибудь есть, Андрей Петрович?

– Нет, Василий Павлович.

– Что же, тогда Орлов свободен, а вы останьтесь.

Вадим вышел от начальника главка и спустился в столовую. До закрытия оставалось еще двадцать минут, и он надеялся, что ему достанутся какие-то недефицитные блюда. Нагрузив поднос остатками, Вадим подошел к столу.

– Диетическая пища – залог долгой жизни, – мерзко, как показалось Вадиму, сострил доедавший прекрасный лангет Смолин.

– И тому рад.

– Ты на ковре был?

– Вроде того.

– Слушай, я тут решил тебе помочь. Не благодари. Мой отдел прежде всего призван помогать людям.

– Ты, значит, у нас руководитель отдела альтруизма.

– Называй его как хочешь, но мы подняли дело Хомутова и надеемся, что к завтрашнему дню порадуем тебя в отношении Каина.

– Мы – это значит Калугин?

– Нет, это значит мы с Калугиным.

– Боря, а тебе не кажется, что дело, которым занимаюсь я сейчас, – твое?

– Кажется, но МУР – организация многознающая, и по ней поползли некоторые слухи о твоих служебных перемещениях. Поэтому я заранее хочу наладить добрые отношения с новым замом.

– А если это только слухи?

– Попал-попал, как говорят на бегах.

– Но я тебе тем не менее благодарен, Боря. Я сегодня генералу не доложил о Каине, боялся, что засмеет.

– А ты напрасно боялся. Я уверен, что Каин – подлинная фигура. Тебе Калугин нужен?

– Сегодня нет.

– К утру он принесет тебе портрет Каина.

– Только, пожалуйста, не из Библии с иллюстрациями Доре.

Вадим встал и, кивнув, пошел к выходу.

– Интеллектуал, – сказал ему в спину Смолин.



Филиппыч стоял у машины, с видимым отвращением разглядывая заднее колесо. Он скосил глаза, заметил Вадима и сказал громко, ни к кому не обращаясь:

– Как ездить – так все. А как насчет резины похлопотать, так никого.

– Ты это кому, Филиппыч? – наивно спросил Вадим.

– Народу. Куда едем?

– А ты обедал?

– При такой резине есть шесть раз в сутки положено, – Филиппыч грохнул дверью, усаживаясь в кабину. – Так куда, на Кировскую?

– Нет, в горпрокуратуру.

Филиппыч рванул машину с места и выскочил на Петровку. Вадим откинулся на сиденье и закрыл глаза. День сегодня выдался нелегкий. И он еще не кончился, этот день. Еще предстоит неведомо какой разговор в прокуратуре города. Орлов не знал горпрокурора лично, видел его на совещаниях, слушал. О нем говорили как о человеке крутом и несговорчивом. А впрочем, чего незаконного он будет просить? Он едет за правдой. Но где-то внутри его голос подсказывал, что у его-то правды очень подмытая правовая сторона. Но тем не менее Вадим знал одно: если он получит отказ здесь, то пойдет к генеральному прокурору. Как ему удастся попасть к нему, он пока не знал, но был уверен, что попадет непременно.

* * *

Над городом умирал осенний день. Сентябрь начался солнцем и свежим ветром. Наступала любимая пора Вадима Орлова. Московская осень всегда действовала на него живительно и добро. Он словно уезжал на курорт. Раньше, до Марины, Вадим уходил на бульвары или уезжал в Сокольники и часами ходил по опавшей листве. Сокольники – любимые их с Валерой места. Когда-то, лет десять назад, если у Вадима выдавался свободный день, они уезжали туда к восьми утра. В парк только что начинали пускать. Он был свеж и глух. Гуляющие еще не появлялись, и они уходили к маленькому пруду, смотрели на плывущие в черной воде красные листья, и ждали, когда откроют чебуречную. Так начинался их день. Полный осени, солнца, разговоров. Они обходили все кафе и шашлычные. Пили пиво и кофе, да и кое-что покрепче пили, стараясь продлить этот счастливый осенний день. Вадим почему-то считал, что осень приносит ему счастье. Он не любил юга с его природой, похожей на театральную декорацию, и старался уйти в отпуск в октябре или ноябре. Под Москвой пустовали дачи, и он снимал дом на целый месяц, гулял по лесу, даже в дождь. Пил кофе у окна, глядя, как в лужах пузырятся капли.

Думая о Марине, Вадим понимал, что ему, наверное, придется отказаться от массы привычек и, возможно, лишиться своего осеннего одиночества, которое он так ценил. Время должно все решить. Мысленно связывая их жизни, он иногда остро понимал, что все может кончиться внезапно. Так же внезапно, как и началось.

Машина остановилась.

– Приехали, – сказал мрачно Филиппыч, – вон она, прокуратура.

Кабинет у Малюкова был маленький. Вообще, и Вадим это знал точно, почему-то именно правоохранительные службы ютятся в помещениях, не приспособленных для работы. Инспектора и следователи сидят в кабинетах вчетвером, а иногда случалось так, что всем одновременно приходилось допрашивать свидетелей. Но Малюков в прокуратуре – большой чин, был старшим следователем по особо важным делам, и ему поэтому выделили отдельные апартаменты. На этот раз Малюков надел штатский костюм. Орлов сравнительно давно не видел его и сразу же обратил внимание, что Олег пополнел.

– Олег, – Вадим хитро прищурился, – тебе самое время к нам переходить, скоро ты в этот кабинет не влезешь. Сидячая работа не для тебя.

– При чем тут работа, – жалобно ответил Малюков, – курить бросил, так аппетит такой разыгрался, что дальше некуда. Жру и жру.

– А ты не жри, – вспомнив сегодняшний обед, мстительно посоветовал Вадим, – или к нам в столовую перед закрытием приезжай.

– Может, курить начать, а, Орлов?

– Вопрос чисто риторический, и я на него не отвечаю. Ваш хозяин у себя?

– Да, я говорил, он нас примет. Ну что, вроде дело идет к концу?

Вадим постучал костяшками пальцев по столу.

– Плюнь через левое плечо.

– Три раза?

– Именно.

– Вы, сыщики, как бабы суеверные.

– Работа заставляет.

– Ты лучше скажи мне, подполковник Орлов, ты все бумаги взял?

– Все. – Вадим положил на стол папку.

– На что тебе этот Суханов сдался? Брат он твой, сын?

– Ты, Олег, действительно дурак или прикидываешься?

Малюков посмотрел на побледневшее лицо Вадима и сказал быстро:

– Пошутил я, понял, пошутил. Пошли.

Малюков встал. Вадим взглянул на него и расхохотался.

– Ты действительно здорово расползся. Смотри, живот из-под ремня вываливается.

– Лучше иметь большой живот, чем маленький горб, – отпарировал Олег.

– Это ты прав, конечно, но все же жрать прекрати. А то не сможешь носить красивый мундир – гордость работников прокуратуры.

Они прошли по коридорам, поднялись по широкой старинной лестнице и оказались перед дверью с черной, с золотом табличкой.

– Ну, – Малюков на секунду остановился, – пошли благословясь.

Секретарша не задержала их, и они вошли в кабинет. Прокурор Москвы, плотный человек с генеральскими звездами в петлицах кителя, махнул рукой, предлагая садиться.

– Ну-с, – насмешливо посмотрел он на Вадима, – с чем пожаловали?

– За правдой.

– Ишь ты, как красиво, я бы сказал, торжественно. Малюков мне докладывал, но слово к делу не пришьешь.

Вадим положил на стол папку. Прокурор надел очки, раскрыл ее и начал читать. Он читал внимательно и долго, усмехаясь про себя, что-то подчеркивая красным карандашом. Вадим наблюдал за ним, и на душе его становилось скверно. Он взглянул на Малюкова, и тот успокаивающе закивал головой. Видимо, еще ничего особенно тревожного не происходило. И Орлов начал мысленный спор с прокурором, проговаривая аргументы за себя и за него. Он даже успел придумать несколько вполне точных, правда с некоторым пафосом, фраз.

– Так о чем же вы хлопочете, Вадим Николаевич? – Прокурор отложил бумаги, снял очки.

– Валентин Суханов не виноват…

– Постойте, дорогой подполковник, вы же юрист, сиречь правовед. Никто не отменял решение суда. А потом, им совершено повторное преступление – побег.

– Понимаете, – Вадим сразу же забыл все красивые слова, – он явился с повинной, помог нам.

– Все это учтет суд при пересмотре дела.

– Но для него сегодня тюрьма – крушение всех надежд.

– А вы думаете, что за побег он не будет наказан?

– Я этого не думаю.

– Вот и слава богу, а то мне пришлось бы принять у вас экзамен по уголовному праву. Так что же будем делать, Малюков, случай действительно необычный. Ведь если мы откажем, он на нас жаловаться пойдет. Пойдет?

– Этот, – Малюков кивнул в сторону Вадима, – этот может.

– Напугал ты меня, Орлов, поэтому решение мое таково. Возьмешь, Малюков, у Суханова подписку о невыезде до суда. А там пусть и решают его судьбу.

Прокурор встал, улыбнулся, протянул руку Вадиму:

– А ты молодец, Орлов. Хорошо, когда люди за правдой ходят.

Когда они подходили к двери, прокурор насмешливо сказал вслед Малюкову:

– Про таких, как ты, Олег, моя дочь говорит, что толстый живот не портит красивого лица.

Вадим не выдержал и расхохотался, глядя на растерянное лицо следователя. Прокурор встал из-за стола, подошел к ним.

– Смотри, Орлов, я на себя ответственность беру за твоего Суханова. Если он чего учинит, то мне…

– Он не учинит, – ответил за Вадима Малюков, – не тот человек.

– Тот не тот, а шея у меня одна. Правда, и у тебя, Орлов, тоже одна. Боишься?

– Нет.

– Молодец. Жаль, что ты не у нас работаешь. – Прокурор крепко пожал ему руку.

В кабинете Малюков, просительно поглядев на Вадима, спросил:

– Ты есть не хочешь?

– А что?

– Тут неподалеку кафе хорошее есть.

– Не хочу. Да и тебе не советую.

– До чего же жрать хочется!

– Поедем, оформишь подписку и иди хоть в «Арагви».

– Ты сошел с ума. Рабочий день кончился. Что ты, подождать не можешь?

– Я-то могу. Но Стрельцов у него на квартире сидит как пришитый.

– Ну и прекрасно, – обрадовался Малюков, – пусть он его сюда привезет.

– Нельзя. До завершения операции Суханов не должен выходить из дома.

– Твоя правда. Машина есть?

– Вопрос неуместный.

– Снимаю. Но все равно после пойдем есть.

– Тогда пойдем ко мне, я тебя накормлю.

– Ты накормишь. Валерка приготовил. А по рюмке?

– Найдем.

Машина опять въехала в знакомый двор и остановилась у подъезда.

– Твой Суханов живет явно не по чину, – сказал, вылезая из машины, Малюков.

– Это квартира его отца.

– Все равно. Он позорит своим поведением память тех, чьи лица высечены в камне на фасаде этого строения.

– Ладно, пошли.

Они поднялись на шестой этаж. Вадим нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаги, и она открылась. Мать Суханова посторонилась, пропуская их. В коридоре, расставив ноги, словно шериф из вестерна, стоял Стрельцов, положив руку на пистолет, торчащий за поясом.

– Здравствуй, Алеша.

– Здравствуйте, Вадим Николаевич.

– Как дела?

– Все нормально.

Из комнаты появился Суханов, он настороженно смотрел на Вадима.

– Пора? – спросил он.

– Я ваш следователь, – сказал Малюков, – решением прокурора города вам избрана в качестве меры пресечения подписка о невыезде до суда.

– Что это, Вадим Николаевич? – спросила Суханова дрогнувшим голосом.

– Хорошо это, – засмеялся Вадим, – очень хорошо.

– Исходя из сложности оперативной обстановки по делу, я обязан допросить вас, свидетель Суханов, здесь.

– Хорошо. Где вам удобнее? Пройдемте в мою комнату.

Суханов и Малюков ушли в комнату и закрыли дверь.

– Вы разрешите мне позвонить? – спросил Вадим.

– Конечно, ради бога.

Он взял трубку, набрал номер Марины.

– Ты поезжай ко мне. Приготовь чего-нибудь с Валеркой. Я приеду не один. – Он повесил трубку и улыбнулся Стрельцову: – Кончилось твое заточение, завтра работать начнем.

Мать Суханова принесла кофе и ушла к себе, оставив Вадима и Стрельцова в гостиной.

– Вадим Николаевич, – спросил Алеша, – вышли?

– Вышли.

– Серьезная группа?

– Посмотрим.

В их профессии не было серьезных и несерьезных групп. Когда Вадим работал в райотделе, они поехали вдвоем в Нижние Котлы задерживать восемнадцатилетнего пацана, проходившего по делу о разбое. Но, войдя в квартиру, увидели матерых здоровых ребят, тупо и зло пьяных. В тот вечер Вадим получил вторую – за службу – ножевую рану и провалялся месяц в госпитале. Черт его знает, этого Долгушина. Он для Орлова был человеком-оборотнем, а такой способен на все. Потом этот Каин. Кличка-то какая-то сволочная. Вдруг он законник из старых? Из тех, кому терять нечего, потому что за спиной, словно мешок, висят не раскрытые пока преступления? Все может быть. Поэтому операцию необходимо провести ювелирно – тихо и без потерь. Им хватит одного Фомина, который хоть и пошел на поправку, но из милиции врачи вполне могут его списать. А жаль, хотя сейчас многие и говорят, что пришло, мол, время образованных людей, в милиции всегда было одно время – людей мужественных и честных.

Часы пробили семь, потом восемь. А Малюков еще не выходил из комнаты.

– Как вел себя Суханов? – спросил Вадим Стрельцова.

– Сначала о чем-то разговаривал с матерью, потом ушел к себе в комнату и не выходил.

– А ты что делал?

– Телевизор смотрел. Все подряд.

– Тоже занятие.

– Я заснуть боялся, товарищ подполковник.

Наконец распахнулась дверь, и густой баритон Малюкова заполнил квартиру:

– У нас все.