– Пошел ты знаешь куда? – взорвался Гурам и, словно поняв что–то, проговорил: – Выходит, вор, я? А ты разве лучше? Ты от меня деньги принял, значит, со мной сравнялся, – сказал словно давно решенное.
– Я никогда не сравняюсь с тобой! – сдавленно выкрикнул Виктор. – Вещи возить ты меня просил…
– Просил, не заставлял же… Ты таскал, я перепродавал. Куда теперь пятишься? Так что сравнялся! – Гурам недобро усмехнулся. – И даже обошел. Да, я фирму толкаю втридорога, но тем, кто на зарплату не живет. И осуждать меня за это нечего. Ты ничего тяжелее ложки в руках не держал, а чужие деньги берешь запросто. Даже у матери. И тратишь как свои. Тебя и сытость проверила на прочность. Ты лихо скачешь по жизни. Скажу честно, я так не начинал. Так кто же из нас хуже?
Виктор не ответил. Слова Гурама прозвучали обличительно и словно окатили его холодной водой. Он понял, что его грехи крупнее, чем предполагал.
– Я думал, ты ребенок тихий. О благородстве бренчал. А получилось глупо. Совесть на деньги сменял. А так любил о ней поговорить! Чего вздрагиваешь? Интересно мне очень, как дальше жить станешь. В милицию исповедоваться пойдешь? Только от этого лучше не станешь. И чище тоже. Ты теперь человек в жизни – ноль. За пару сотен разменялся. Знай, если про меня лишнее слово скажешь – тебя не пожалею. Мы посылками повязаны. – И пригрозил: – В полный рост по делу пойдешь.
– Что из этого вытекает?
– Соучастие в спекуляции вытекает. Со–у–час–ти–е, – с откровенной усмешкой медленно повторил Гурам. – Запомни это слово.
– Запомню, – ответил Виктор. – А ты, оказывается, порядочная дрянь…
– Чего ж об этом раньше молчал? Когда деньги брал? Щеки Виктора горели. Он подошел к Гураму и сунул в его карман деньги. Гурам усмехнулся.
– То, что вернул, еще ничего не значит. Знай – расчет будет потом.
– Грозишь?
– Зачем грозить? Ты вкус дармовых денег попробовал, он дальше потянет. Давай вали отсюда, – захлебываясь от злобы, почти выкрикнул Гурам. Повернувшись, зашагал прочь.
Он был доволен. Последнее слово за ним осталось. Не дал посмеяться над собой. Самому над собой смеяться можно, другому – нельзя. Разница большая. Свой смех забудется скоро. Чужой – точит годами. Гурам понял, что с Виктором расстался навсегда. Может, и увидит при случае, но для него он уже существовать больше не будет, точно так же, как людям, шедшим мимо, были безразличны его невеселые раздумья. И родилась обида на то, что ему не было так хорошо и спокойно, как этим людям, а им не было так плохо, как ему сейчас. Но ничего, не у него одного так по–дурацки сложилась жизнь. И это утешило. Зачем ворошить прошлое, если оно делает жизнь дерганой. Сдуть бы накопившуюся тоску и сомнения, как пух с одуванчика. И зажить! Не ссорясь с самим собой из–за нахлынувших сомнений…
Было около часа дня, когда Виктор вышел из метро «Щербаковская». Проспект Мира жил обычной, давно заведенной жизнью. Предупредительно тренькали звонками трамваи. Во всю ширь просторных мостовых с глухим шорохом, разбрызгивая тяжелую снежную жижу, мчались автомашины. За домами–новостройками были слышны ребячьи голоса.
Ртутный столбик на фасаде большого серого здания показывал минус пять. Виктор постоял в раздумье у перил пешеходного ограждения и зашагал по проспекту. Он еще не остыл от ссоры с Гурамом. В душе сжатой пружиной жила обида. И все же сейчас он чувствовал, как вязкая тревога постепенно покидала его.
Проспект малолюден. Лишь на троллейбусных остановках да у магазинов небольшие молчаливые толпы.
Виктор, купив мороженое, постоял у зеркальной витрины универмага. Потом, свернув в небольшой переулок, шагнул в будку телефона–автомата, притулившуюся за табачным киоском. Покрутив тугой диск, позвонил Тамаре. Трубку долго не снимали. Наконец деловито–строгий голос ответил, что Тамары в номере нет.
…Виктор поймал себя на мысли, что ехать в гостиницу расхотелось. Он вернулся в универмаг. Теплый упругий воздух приятно дунул в лицо. Он прошелся по этажам. Надолго задержался у высокой стойки–вешалки с женским пальто. Ему понравилось синее, на бежевой из искусственного меха подкладке. «Вот такое и хотела мама», – вспомнил он и посмотрел на ценник.
По дороге в гостиницу Виктор зашел в кафе «Незабудка». Взял на раздаче поджарку с макаронами и компот. За его столиком оказались мужчина и женщина. Мужчина нетерпеливо сдирал вилкой нашлепку с бутылки красного вина. Справившись с этим нехитрым делом, он украдкой наполнил стаканы и насмешливо проговорил:
– Бутылки, как и женщины, чем ярче, тем дороже обходятся. – И подмигнул Виктору: – Налить? Чего в сухомятку–то…
– Спасибо. Налейте чуть–чуть.
Гурам приехал в гостиницу около пяти. Он постучал в дверь и, подождав несколько секунд, вошел в номер. Тамара сидела в кресле, кутаясь в шерстяной платок. Она чуть повернула голову в его сторону.
– Как дела, детка? – вместо приветствия сказал он. – О, да ты, похоже, не в духе!
– Ты один? – в свою очередь, торопливо спросила Тамара.
– Один. А ты кого ждешь? – подошел к ней и, обняв за плечи, чмокнул в щеку.
– Где Виктор? Я не вижу его второй день. – В голосе звучало беспокойство.
На губах Гурама мелькнула усмешка.
– Что может случиться с молодым, здоровым парнем? Хотя…
– Хотя?
– В большом городе тысяча удовольствий. Может, и ему захотелось веселой жизни, – взглянул с любопытством. – Увлекся, закрутило, завертело…
Тамара спросила, глуша волнение:
– Что имеешь в виду?
– Может, загулял…
– Не говори глупостей.
– Неужели ни разу не позвонил? – с деланным удивлением поинтересовался Гурам.
Тамара отвернулась и, нахмурившись, стала смотреть в окно. Она чувствовала, что Гурам говорит так вовсе не для того, чтобы ее подзадорить. Его тон, слова предназначались для чего–то другого. Но для чего?
– Не понимаю, что ты нашла в этом акселерате? – горячо говорил Гурам. – Я еще тогда, на своем дне рождения, понял, что он собой представляет.
Тамара широко открытыми глазами удивленно смотрела на него.
– Ты запуталась, девочка. Жила зажмурившись, не разглядела, что он думал только о себе. – Помолчав, добавил: – Невероятный эгоист! За что же он с тобой так?
– Хватит, Гурам! – перебила Тамара возбужденно. – Я не верю ни одному твоему слову. Почему так говоришь о Викторе? – Она заходила по номеру и остановилась у зеркала.
– Я о тебе думаю. Ты пойми. Ему свои интересы важнее всего. Важнее любви, дружбы. – В словах Гурама была такая уверенность, что Тамара сникла. – Много он принес радости? Это, конечно, не мое дело… Еще неизвестно, что выкинет завтра.
Самолюбие Тамары было уязвлено. И все же она сказала:
– Виктор хороший парень…
– Брось! Это ты его придумала хорошим…
Тамаре эти слова показались нарочитыми. Она проговорила сдержанно:
– Злой ты! – Она чувствовала, что Гурам хочет безжалостно разорвать нити, которые связывали ее с Виктором.
– Я? – недовольно поморщился.
– Ты! Ты ко всем злой!
Повернувшись на каблуках, Гурам вышел, хлопнув дверью.
Прошло полчаса. Тамара сидела расстроенная. Она пыталась разобраться в происшедшем, но чувствовала только досаду и обиду. Слова Гурама выбили ее из колеи. И как–то незаметно отдаляли от нее Виктора. Будто и не было сегодняшнего яркого солнца, бодрящей прогулки по утреннему чистому парку. От жалости к самой себе казалось, что ее радужный мир разрушен, что не было недавних счастливых дней, радостной поездки, самого слова «любовь». Она чувствовала, что прежняя теплота к Виктору исчезла. «Почему он так поступил?» – думала она.
В дверь постучали. Это был Виктор. Он вошел нерешительно и остановился в прихожей.
– Здравствуй!
– Здравствуй, – ответила Тамара сдержанно. – Ты где пропадаешь?
– Понимаешь, Тамара…
– Скажи, где ты был сегодня? И вчера до самой ночи? Виктор опустил глаза.
– Ты можешь объяснить?
Виктор молчал. Не мог он сказать ей прямо, что был занят Гурамовскими посылками. Лихорадочно обдумывал ответ.
– Молчишь? Значит, я права…
Он шагнул к ней ближе и взял за руку.
– Мне обидно не за себя, а за тебя, – сказала Тамара натянуто.
Виктор тихим голосом произнес:
– Пойми меня…
– Я стараюсь тебя понять, – заставила себя рассмеяться. – Только что я должна понять?
– Я ни в чем не виноват перед тобой! Может быть, только в том, что не могу сказать сейчас, где был. – Виктор понимал, что его слова еще больше все запутывали, сбивали с толку Тамару.
– Если не виноват – почему оправдываешься? – спросила с укором. – Не ломай комедию.
– Я все объясню тебе дома. Такого ответа она не ждала.
– Почему не сейчас? Ты обманываешь меня. Виктор смотрел виноватыми глазами.
– Ты не веришь мне?
– Я начинаю догадываться… Хорошие отношения между людьми не могут быть без порядочности… Когда один обманывает другого… – Тамара готова была расплакаться.
– Ты не права. – Виктор попытался обнять ее, но она рванулась в сторону.
– Не трогай меня! Уходи! И больше здесь не появляйся! Я ошиблась в тебе! – Тамаре казалось, что говорит шепотом, но голос ее звенел.
– Да ты права! Я должен уйти… если ты перестала мне верить…
Он с отчаянием взглянул на Тамару и тихо закрыл за собой дверь.
ГЛАВА 9
– Дежурный Бутрименко пунктуален, как дотошный бухгалтер, – со вздохом сказал Арсентьев, положив трубку.
Савин с откровенным любопытством посмотрел на него.
– Понимаешь, он звонит и информирует о происшествиях, как правило, тогда, когда я заканчиваю работу и собираюсь домой. – Арсентьев с досадой поднялся из–за стола, подошел к вешалке и снял пальто.
Встал и Савин.
– А ты сделай правильный вывод. В день его дежурства уходи пораньше или походатайствуй о продвижении Бутрименко по службе.
– Придется, – буркнул Арсентьев. Он достал из шкафа аккуратный следственный чемодан, набитый мудреными принадлежностями, предназначенными для выявления и закрепления следов при осмотре мест происшествий. Когда уже был в пальто, повернулся к Савину и сказал: – Ты сегодня не очень замотался? Поедем со мной? В гостинице кража.
– Вообще–то уже десятый час… Но можно, – без особого энтузиазма ответил Савин. – Только вряд ли чем помогу. Такие кражи для меня всегда темный лес. Начало есть, конца не видно. В гостиницах проходной двор. – Он тщательно затушил сигарету в пепельнице и легко поднялся со стула.
– Теперь понятно, почему не пошел в сыщики. – Арсентьев похлопал его по спине.
– А я равнодушен к славе и не завистлив.
– Не раскрыть кражу там, где посторонних негусто, где на этажах дежурные, – это талант надо иметь, – подтрунивал Арсентьев. – Но не расстраивайся, зато ты лучше других допрашиваешь.
До гостиницы доехали быстро. Шофер, приминая рыхлый снег, приткнул «газик» против входа и выключил мигалку.
Арсентьев распахнул тяжелую стеклянную дверь. В вестибюле у окошка регистрации толпились люди, на этажах пахло кофе и лаком. В уютном холле деловито хозяйничала дежурная – миловидная женщина лет сорока пяти в коричневом костюме. Она указала им нужный номер.
Потерпевший, мужчина лет пятидесяти, широколицый блондин, в голубой рубашке и синих брюках сидел в кресле, закинув руки за голову. Форменный китель летчика гражданской авиации аккуратно лежал на постели.
Савин поставил следственный чемодан на деревянную подставку, стоявшую у двери.
Потерпевший представился:
– Куприянов Виталий Николаевич. – Несмотря на свои годы, он выглядел молодо.
– Расскажите, что случилось? – спросил Арсентьев, сразу же приступая к делу.
Куприянов слегка замялся.
– Не столько у меня, сколько у дежурной. – Он встал, надел китель и, застегнув его на все пуговицы, одернул полы.
– Почему у дежурной? – вопрос требовал разъяснения.
– Она больше меня переживает, – пояснил Куприянов. – А зря. По–моему, побеспокоили вас из–за ерунды. – По тону, каким были произнесены слова, можно было понять, что он не очень расстроен.
– Расскажите все по порядку, – настойчиво попросил Арсентьев.
– Что сказать? Я плохой рассказчик. Пропажу обнаружил час назад. Деньги лежали вот тут. – Он открыл дверцу шкафа и приподнял стопку рубашек. – Было двести пятьдесят, осталось девяносто…
– Странная кража. Вор взял бы все. Может, потеряли?
– Нет! Деньги я специально оставил…
Арсентьева передернуло, но он подавил невольное желание пристыдить Куприянова за беззаботность.
– Мне не хочется напоминать об элементарных вещах, но вынужден. Беспечность облегчает путь преступникам, – получилось совсем не обидно, и фраза оказалась к месту.
– И дает вам работу, – ответил, ничуть не смущаясь, Куприянов. – Резонно сказали. С трудовой копейкой нельзя легко обращаться. Но обстоятельства выше нас. Я не мог поступить иначе. – Он натянуто улыбнулся.
– Соблазн можно подтолкнуть… Соблазн человека портит.
– Честный денег не возьмет, а жулику – замки не преграда.
– Какие же обстоятельства?
– Самые житейские. Деньги я другу оставил. За транзистор. Он должен завтра прийти. А я сегодня в Вильнюс собрался, но быстрый и удобный способ передвижения отказал. Не было погоды. Самолеты на прикол поставили. Вот и вернулся.
Арсентьев приоткрыл балконную дверь и выглянул наружу. На заснеженной бетонной плите виднелись следы ног.
– Скажите, Виталий Николаевич, вы выходили на балкон?
– Когда вернулся, проветривал номер.
Арсентьев взял стакан, указательный палец сверху, большой под донышко, и, наклонив его, стал смотреть на свет, отыскивая следы пальцев рук. Краем глаза успел заметить, что Савин заинтересовался обстановкой в номере. Он понял его и спросил, как бы между прочим:
– Виталий Николаевич, кто ваш сосед?
С Куприяновым произошла мгновенная перемена. Он протестующе взглянул на Арсентьева.
– Вот это уж напрасно! У вас сложная работа, я понимаю. Но здесь вы допускаете ошибку. Я за соседа ручаюсь. Пушкарев – отличный парень.
– Ну а если оставить первые впечатления?.. Он мог взять? – полюбопытствовал Савин.
Куприянов был готов к любому вопросу, но не к такому.
– Нет, – решительно ответил он. – Абсолютно исключено. У него необыкновенная порядочность… Он скоро придет, сами убедитесь.
– Уже не придет, – словно ринувшись в наступление, вмешалась в разговор вошедшая дежурная.
– Почему? – удивился Куприянов.
– Пушкарев около семи рассчитался и уехал из гостиницы. А кроме него, в номер никто не заходил. Даже горничная. Видите, его постель свежим бельем не застелена…
Куприянов угрюмо молчал.
– Ну, что скажете? – спросил Арсентьев.
– Фу–ты, ерунда какая. Даже не предупредил. Прямо удивляюсь. – Куприянов был явно расстроен.
Кто–то приоткрыл дверь и вызвал дежурного.
– Пушкарев знал, где лежат деньги? – спросил Арсентьев. Ответа не было.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Знал! Я просил его отдать деньги моему другу.
– К нему ребята захаживали? Куприянов задумался.
– Кроме девушки с верхнего этажа и ее знакомого, никто.
– Опишите внешность Пушкарева, – попросил Савин. Куприянов понял сразу, что от него требуется.
– Это пожалуйста. Лет восемнадцать. Рост? Почти под сто восемьдесят. Сейчас ребята крупные. Одет? Куртка из синтетики, синяя, коричневые брюки, рубашка красная с широким воротником и джемпер черный…
– Особые приметы?
– Не понял… Хотя… Блондинистый, курчавый. На таких девчонки смотрят…
– Это не особые приметы, – прервал Арсентьев. – Для нас особые приметы – родинки, шрамы, наколки, хромота, например, косоглазие, – пояснил он.
– Что вы! Ничего этого у него нет.
Вернулась дежурная. Она оказалась достаточно сметливой. В руке держала карточку проживающего в гостинице. В ней значилось, что Пушкарев Виктор Андреевич, прибывший из города Тбилиси, выписался из гостиницы шестого марта в 18.45. Савин пальцем указал на графу, где стояла дата предполагаемого выезда. Пушкарев уехал на неделю раньше. Карточка была заполнена его рукой.
– Интересная деталь, – сказал Арсентьев Савину. – Запиши его данные.
Дежурная смотрела страдальчески.
– Теперь из–за этой кражи склонять на собрании будут, премии лишат. – Она прижала ладони к щекам. На глазах появились слезы. – Вы хоть сказали бы директору…
– Да будет вам, из–за этого премии не лишают, – успокоил Савин. – Хотя чем черт не шутит…
– Вас премия беспокоит, нас – это преступление, новый потерпевший и то, что еще один человек под суд пойдет, – сказал Арсентьев. – История одна, а интересы разные.
Дежурная замкнулась в гордом молчании и ушла.
– Давай, Савин, приглашай понятых, – выбросив руку, Арсентьев посмотрел на часы.
Куприянов сидел притихший, посматривая снизу вверх на Арсентьева.
– Я так скажу, по–простому. Говорим, пишем, убеждаем, а сколько еще мерзавцев воруют, обманывают, грабят… Вот и получается – они на нас с ножом, с отмычкой, а мы их все к сознанию призываем. В общем, самоутверждаются преступники на нашем кармане и нашем здоровье, – сердито бросил он. – Выходит, они стыд в архив сдали?
Арсентьев нахмурился.
– Можно поставить вопрос и по–другому. Почему кое–кто из людей частенько отводит глаза от хамов, хапуг, взяточников, воров? И от тех, кто сгибается в поисках спокойной жизни перед ханжами, стяжателями и лицемерами, хотя и знает, что они ничтожество, но слова громкого не скажет? Не потому ли преступники порой вольготно себя чувствуют? Вот вам и пережитки прошлого! Как ответить на этот вопрос? Ведь важно, чтоб подонки безнаказанность не чувствовали.
Куприянов сдержанно кашлянул. Арсентьев продолжал:
– Почему одни, спасая других, бросаются в огонь, ледяную воду, безвозмездно отдают кровь, а другие не так уж редко становятся безразличными, когда встречают куражащихся хулиганов, когда видят, что вор обкрадывает другого человека? Неужели они робеют перед кучкой прохвостов? В чем загвоздка? Может, не хватает им чувства достоинства, гордости?..
– А хулиган расценивает по–своему: не осадили – выходит, можно, – проговорил Куприянов.
Вошел Савин с понятыми. Он вновь зашагал по номеру, заглянул в шкафы, осмотрел тумбочку, которой пользовался Пушкарев.
– Как бы продуманно человек ни совершал преступление, как бы изобретательно ни отводил от себя подозрения, всего предусмотреть не может, – уверенно сказал он. – Все равно следы оставит!
– Только где следы? – спросил Арсентьев.
Славин не ответил, прошел в ванную комнату и вскоре вернулся.
Пушкарев явно торопился с отъездом. Забыл мыльницу, зубную щетку и даже неотправленную открытку домой оставил в ящике тумбочки. Присев к журнальному столику, Савин принялся за протокол осмотра.
Куприянов написал заявление быстро. О Пушкареве отозвался хорошо. Его лицо порозовело и выражало смущение. Видно, от взволнованности он клетчатым платком изредка вытирал лоб.
Понятые ушли. Вошла дежурная с чайником.
– Попейте чайку, не повредит. Между прочим, уже одиннадцатый час…
– Спасибо! – поблагодарил Савин. – Можно стаканчик.
Дежурная, сияя улыбкой, удалилась.
– Даже в голове не укладывается, – щурясь, словно припоминая что–то, сказал Куприянов. – Последние дни Пушкарев в деньгах затруднялся. Я это чувствовал. Приглашал завтракать, обедать. Он к этому отнесся неодобрительно. Обиделся. Вот такая деталь…
– Вы считаете, он это от скромности? – угадывая недосказанные слова, спросил Арсентьев.
– Несомненно, – категорично ответил Куприянов. – Его скромность не только в этом. Я думаю…
– Что вы думаете? Куприянов промолчал. Вернулась дежурная.
– Наверное, это поможет вам, – сказала услужливо. – В пятьдесят седьмом номере знакомая Пушкарева живет. Тамарой зовут. Может, она что подскажет.
– Спасибо. – Арсентьев умолчал, что о Тамаре он уже знает от потерпевшего. – Это очень интересно! Пригласить ее в кабинет администратора несложная задача?
– Устрою, – довольная поручением, ответила дежурная и направилась вместе с Савиным к выходу. Настроение ее несколько улучшилось.
– Только о краже ни слова, – фраза была брошена им уже вслед.
Арсентьев спросил Куприянова:
– Надолго в Москве?
– Еще неделю.
– В командировке?
– Нет. По семейным делам. Я дочку замуж отпускаю.
– Выдаете, – поправил его Арсентьев.
– Нет, отпускаю, – повторил Куприянов. – Она была замужем. Ей двадцать восемь и с дочкой. Вот стараюсь, чтобы жизнь у нее новая по–человечески шла. Приданое в Москве покупаю. Хочу, чтоб было все как у людей, нужды в необходимом не видела. – Он с силой потер подбородок и словно с горечью добавил: – И чтоб сердце за нее не болело…
Поняв, что осмотр закончен, Куприянов взял стакан с чаем, пригубил и поставил его на стол.
Стихли голоса, замолкли телевизоры. Гостиница готовилась ко сну. В уютных холлах, под светом желтых абажуров за журналами и вязанием коротали ночное время дежурные. Арсентьев спустился на лифте в вестибюль и, размашисто шагая, направился в кабинет администратора. Проходя мимо швейцара, он замедлил ход. Швейцар, поспешно притушив сигарету, посмотрел на Арсентьева поверх очков и шагнул навстречу. По его лицу было видно, что за день он устал и предстоящий разговор с работником милиции его не особенно вдохновлял.
– Что ж вора–то проморгали? – с напускной строгостью спросил Арсентьев. – При вашем–то стаже глаз должен быть особый, наметанный.
Небольшого роста, с поредевшими седыми волосами, круглолицый швейцар знал, как ответить, но все же с минуту стоял нахохлившись.
Переступая с ноги на ногу, сказал уныло:
– Виноват, товарищ начальник. Вот прошляпил, – и развел руками. Швейцар давно уяснил простую житейскую истину: на человека меньше сердятся, когда он сам себя ругает. – Вообще–то, конечно, должен был обратить внимание, – сказал с огорчением. – Уж очень торопился парень, когда от лифта шел. Я еще спросил: «Что мало у нас пожили?» А он даже не взглянул, – эти слова прозвучали вполне искренне. – Только если разобраться – какой с меня спрос? – продолжал швейцар. – Обувь у человека грязная – не пускай – паркет замызгает, курить в вестибюле не разрешай, за чемоданами посматривай, посторонних вежливо поворачивай… Ответственность большая, а жалованье? – Он взъерошил пальцами седую копну волос и нарочито кашлянул. – Я один, а поручений вон сколько. За день народу – тьма. Туда–сюда. За всеми не уследишь. Нагорбишься за дежурство.
– Поменяли бы работу, раз столько хлопот.
– Мы трудностей не боимся, – улыбнулся хитро швейцар.
Улыбнулся и Арсентьев. Он знал – швейцар работу не сменит…
– Парень один вышел? Или кто ждал его? Швейцар беззвучно пошевелил губами, словно что–то припоминая.
– Один. Сел в такси и уехал.
– Вот если б номерок машины… – с надеждой в голосе сказал Арсентьев.
– Номерок – это мы можем, – оживился швейцар. – Такси мы заказывали. Жилец какой–то уезжал. Но, видно, торопился, на другой машине укатил. – Он стал шарить по карманам. – Телефон в таксопарк мне сменщик дал. У него невестка там диспетчером… Не должен я выбросить бумажку!
Арсентьев усилием воли подавил нетерпение и стоял молча. Швейцар подошел к двери и, присев на корточки, стал рыться в тумбочке.
– Таксист этот натуральный рвач оказался! – жаловался он. – Как узнал, что жилец уехал, о ложном вызове стал кричать, что колесил вхолостую. Все требовал, чтобы уплатил я за прогон. А какая моя вина?
Бумажка с номером нашлась среди газет.
– Вот она!
– Спасибо, отец, выручил! – проговорил Арсентьев благодарно.
Он подошел к телефону, снял трубку… А через минуту уже записывал номер такси и фамилию шофера.
В кабинете администратора напротив Савина сидела красивая девушка. Она скользнула по Арсентьеву беспокойным взглядом.
«Тамара», – догадался он, усаживаясь на диван.
Тамара отвечала на вопросы обстоятельно, назвала адреса, где мог появиться Виктор, и взволнованно теребила концы пояса васильковой кофты.
– Других знакомых у нас здесь нет. Мы в Москве впервые, – уверяла она Савина. – Скажите, что с Виктором? – Этим вопросом она пыталась скрыть замешательство и растерянность.
На этот вопрос отвечать точно было преждевременно. Поэтому Савин отделался формальными словами: служебная необходимость. Арсентьев вмешиваться не стал. В данной ситуации такой ответ был правильным и отвечал интересам дела.
– Не волнуйтесь, Тамара. Приходите утром в отделение, к этому времени кое–что прояснится, и мы продолжим беседу. – Арсентьев взглянул на часы. Было около двенадцати. Он подумал, что в таксопарках в это время уже заканчивалась смена, водители, отметив время возврата, разъезжались по домам. Все это осложняло розыск.
Когда Тамара ушла, он сказал Савину:
– Давай подведем итоги, чем мы располагаем? Адресами, номером такси, приметами Пушкарева. Чего у нас нет? Как всегда – времени. Парень, если он еще в Москве, может уехать в любую минуту. Поэтому начнем с поиска шофера. Он укажет точное место, где высадил Пушкарева. Это первое. Второе – надо вызвать в отделение Муратова и Казакова и подключить их к розыску. Они займутся проверкой адресов. Вдвоем нам не управиться.
Арсентьев позвонил дежурному и поручил проинформировать о розыске Пушкарева милицию вокзалов и аэропортов, вызвать из дома оперативников, а через диспетчера – водителя такси.
Тамара вошла в номер и, не зажигая света, легла в постель. В буфете она слышала о краже и теперь, после разговора с работниками милиции, не могла успокоиться. «Неужели это страх, – думала она. – Страх за кого? За себя или за Виктора? Наверное, больше за него. Но и за себя тоже. Ведь во всей этой истории я отнюдь не была безучастным лицом, – рассуждала Тамара. – А уж если быть с собой откровенной до конца, не я ли толкнула Виктора к опрометчивым поступкам? Ведь все, что он делал в последние дни, он делал с моего одобрения, ведома, согласия…»
Конечно, она в краже не виновата. Но если бы не было всех тех его маленьких и больших срывов, тех легкомысленных вечеров и пустых разговоров, в сущности, безнравственных, – она–то это хорошо понимала! – так вот, если бы всего этого не было, то не было бы и кражи. Конечно, она не хотела, чтобы он ее совершал, и в то же время всем своим поведением, даже безответственностью по отношению к нему она подтолкнула его к краже.
Беспорядочные мысли быстро уступили место тревоге, простой человеческой тревоге за Виктора, который еще недавно был рядом с ней, а сейчас убежал. Убежал не только от наказания, но, наверное, от сознания собственной вины. И – тут Тамара даже задохнулась от волнения – от стыда перед ней.
Конечно, теперь ему перед ней стыдно, хотя по справедливости стыд должна испытывать и она.
…Водитель такси появился через полчаса. Высокий, грузный, в форменной фуражке с блестящим козырьком. Он вошел в кабинет Арсентьева без стука.
– К вам, что ли? – спросил хмуро.
– К нам. Садитесь.
– Ничего. Постою! Рассиживаться некогда, план горит. – Однако тут же уселся на диван.
Он отвечал сбивчиво, неохотно. Наверное, потому, что вызов в милицию нарушил его маршрут, а спидометр опять накрутил лишние километры, и смену катать приходилось впустую. Но и из коротких его фраз стало ясно, что Пушкарева он высадил у Курского вокзала.
Допрос не занял много времени. Арсентьев протянул исписанный бланк протокола. Водитель, словно мстя за потерянное время, читал его долго, уточняя ничего не значащие детали. Арсентьев почувствовал, что начинает сердиться, когда увидел, что водитель перевернул протокол и принялся читать заново. Наконец поставил размашистую подпись.
– Вот и все. Спасибо, – сказал Арсентьев. – Вы нам очень помогли.
Нахлобучив фуражку и что–то буркнув под нос, водитель скрылся за дверью.
– Давай прокатимся и мы. Съездим на Курский вокзал, – сказал Савину Арсентьев.
Привокзальная площадь была пуста. Редкие пешеходы, с десяток автомашин с зелеными фонариками на лобовом стекле, да одинокая фигура милиционера.
Они потолкались на перронах, прошлись по залам ожидания, заранее узнав, когда отходят поезда на Тбилиси. Тут жизнь шла своим чередом. Скамейки были заполнены до отказа. Люди разговаривали, спали, ели, озабоченно посматривали на табло…
Человека с приметами Пушкарева среди них не было.
– Плохи дела, – сказал Арсентьев. – Похоже, парень помахал нам ручкой.
Дежурный «газик» зашуршал покрышками и помчался по площади. Ночь уже почти ушла, но и утро не наступило. Рассветное небо по–прежнему смотрело на город круглым глазом белесой луны.
…В коридорах отделения милиции в этот час по–особенному тихо. Лишь на втором этаже стрекотала пишущая машинка – печаталась суточная сводка о происшествиях, да и в кабинете у оперативников ярко горел свет. Было двадцать минут шестого. Казаков, с зажатой в зубах сигаретой, склонился над столом и сосредоточенно листал перекидной календарь. На диване пытался дремать Муратов. Время от времени он приподнимал веки, сонно посматривал на дверь и опять прятал голову в воротник пальто. Увидев Арсентьева, они встали.
– Привет! – поздоровался он и, не теряя времени, сразу же кратко ввел своих сотрудников в курс дела. Рассказал о краже самое главное и поделился планом первичных оперативных действий. – Вот адреса, где может появиться Пушкарев. – Арсентьев вытащил из кармана записную книжку и вырвал листок. – Поезда на юг после двух ночи не отправлялись. Надеюсь, вернетесь не с пустыми руками. Правда, до очередного состава времени маловато…
Муратов, отличавшийся удивительной инициативностью и напористостью, только улыбнулся:
– Бывает хуже, когда не знаешь, кого брать… Уже в машине Казаков раздумчиво проговорил:
– Чего завидуют нашей работе? Романтика… Она только в кино захватывающая. А на самом деле дежурства, наряды, проверки, протоколы, отчеты, справки, запросы… Нет передыху ни днем, ни ночью. Голова кругом идет. Для сна лишний час не украдешь. Да и дела–то – сплошное расстройство и огорчение…
Муратов опять улыбнулся.
– Не согласен? – удивленно спросил Казаков. – Сколько нам времени остается на личную жизнь? Не ответишь. Происшествия, допросы, задержания, обыски, тяжелые разговоры с потерпевшими. И за всем этим – люди. Сплошная драма в трех частях. А после работы, даже ночью, – думаешь о том, что говорилось на совещаниях, что прояснилось на допросах, что не выяснено при осмотре, о чем не договорили потерпевшие и задержанные. И так изо дня в день.
– Это верно, – с готовностью ответил Муратов. – Ноги и те сами собой вышагивают туда, куда надо. Но ноги не главное. Важно, чтоб голова всегда хорошо работала. Только знаешь, наверное, в нашей работе так и должно быть. Без такого напряжения чужую боль не снимешь, не облегчишь.
– Пожалуй, – согласился Казаков. – Недаром нас называют оперативниками. Вот мы и заняты постоянно. И не хватает нас для друзей, знакомых.
– На случайных знакомых можно время сэкономить, – сухо сказал Муратов. – Знакомые – не друзья. Они вспоминают нас, когда возникает потребность…
Машина притормозила у пятиэтажного старого дома, затерявшегося в одном из переулков на Сретенке. Потянув на себя входную дверь с тугой пружиной, они вошли в подъезд. На лестничной площадке тускло горела лампочка. Подсвечивая фонариком, Муратов тихо шел по длинному, как в общежитии, коридору, отыскивая нужную квартиру. Нажал кнопку звонка – дал два коротких. С минуту ждал.
Нажал на кнопку еще раз. За дверью, обитой стареньким черным дерматином, послышались шаги.
– Кто там? – спросил женский голос.
– Аварийная. Нижний этаж залило…
– Еще не хватало. Вас днем не дозовешься, а тут сами заявились… – ворчала женщина, щелкая задвижкой.
Дверь приоткрылась. В проеме показалась остроглазая худенькая старушка.
Муратов переступил порог.
– Не беспокойтесь, мамаша, – тихо сказал он, показывая красное с тисненым гербом удостоверение. – Мы из милиции, – и мягко захлопнул входную дверь.
Старушка оказалась словоохотливой. Без смятения в глазах она проговорила:
– А я не беспокоюсь. Бояться мне нечего, миллионов не имею, – и все же выражение ее лица изменилось. Склонив голову набок, она разглядывала их.
– Четкина Валентина здесь живет? – шепотом спросил Муратов.
– Валя? Здесь! Вот тут, – указала на покрашенную светлой краской дверь и пояснила: – Она свою комнату почему–то берлогой называет. Значит, милиция ею заинтересовалась? А я подумала, кавалеры пришли, наговоришь чего лишнего.
– Кто у нее сейчас? – спросил Казаков.
– Не знаю. Все магнитофон крутили…
Дверь Четкиной была не заперта. Они постучали. Никто не ответил. В комнате слегка накурено, пахло горьковатыми духами.
Муратов пошарил рукой по стене, нащупал выключатель. Комната оказалась большой и уютной. Слева синий угловой диван, около него кресла. В углу – цветной телевизор.
Настенные часы мягко пробили семь.
– Кто там? – раздался за занавеской мужской голос.
– Милиция… Оденьтесь, поговорим в коридоре, – хмуро сказал Муратов. – Вопрос небольшой есть.
Втроем они вышли из комнаты. Старушка в шлепанцах шмыгнула на кухню. Оттуда сразу же послышались звуки передвигаемой посуды. Похоже, до этого она стояла у двери.
Даже не глядя на паспорт, Казаков понял, что перед ними не Пушкарев.
– Судя по штампу, вы, гражданин Тарголадзе, совсем недавно из загса, а уже свой адрес успели спутать… Чему улыбаетесь?
– Не будьте придирчивы. Супружеская верность – такая же редкость, как и сиамские близнецы, – нахально протянул Гурам. И уже серьезно: – Я в женатых только значусь. Штамп в паспорте менять надо. Уже год не живу с женой.
– Наверное, это лучше для нее, – сказал Муратов. – Пойдем, Казаков, здесь все ясно.
ГЛАВА 10
Виктора задержали в аэропорту Шереметьево за полтора часа до отлета в Тбилиси. В протоколе указали, что у него изъято: «женское пальто, новое, демисезонное, темно–синего цвета, на бежевой из искусственного меха подкладке, с товарным ярлыком. Цена сто шестьдесят два рубля». На «газике» Виктора привезли в отделение. Было около девяти. По коридору ходили люди в штатском и форме. Они смотрели на него не сердито, а некоторые совсем не смотрели – проходили мимо.
Виктор тяжело привалился к боковушке деревянного дивана и сидел неподвижно, уставившись глазами в свежевыкрашенный коричневый пол. Он удивлялся, что его долго не вызывают. Почему–то казалось, что допрашивать должны сразу, чтобы быстро добиться правды. Сердце колотилось так, словно долго–долго бежал. Только сейчас, в этом тихом, светлом коридоре, понял все, что случилось. Он больше всего боялся не того, что его задержали и начнут скоро допрашивать, а того, что будет впереди. Но неожиданная мысль овладела им полностью. Она принесла еще большие страдания.
«Выходит, я и сейчас о себе, не о матери, думаю. Зачем я взял чужие деньги? Чтобы на них купить ей пальто? спросил сам себя. – А она, понятия не имея о моем нечестном поступке, будет носить его и по–прежнему гордиться, что вырастила заботливого сына… Хорошо, что задержали, что милиция избавила ее от такого позора. Но ведь ей скажут, а узнав, выдержит ли? Гипертония. Плохое сердце…» До жути захолонуло в груди. Виктор гнал от себя эту страшную мысль.
И вдруг все показалось ему нереальным. Будто бы это стряслось не с ним, а с кем–то другим, совершенно не известным человеком. Он внезапно увидел себя как бы со стороны. Такое чувство охватывало его в кинозале, когда на экране развертывались события, не имевшие непосредственного к нему отношения и в то же время волновавшие его. Волновавшие потому, что на экране был такой же человек, как он, – его ровесник, переживавший трудные минуты сомнений, колебаний, страха.
«Я это или не я, – думал Виктор. Ему даже захотелось себя больно ущипнуть, чтобы оказаться вновь в привычной обстановке. – Это я, – с горечью сказал он. – И все это происходит именно со мной. Сейчас меня будут обвинять в самом подлом поступке – в нечестности».
«Это не ты», – вдруг заговорил в нем какой–то незнакомый голос того, кто, видно, никогда бы не подумал, что он способен украсть, обмануть, солгать. Виктор привык ощущать себя порядочным человеком, который может прямо смотреть людям в глаза. Сможет ли он теперь открыто смотреть в глаза следователю, который, наверное, скоро вызовет в пугающий его кабинет?
И тут другой голос вдруг напомнил ему один случай, который он, казалось, навсегда забыл. Случай пустяковый и, в сущности, ничтожный. Может быть, он никогда бы о нем и не вспомнил. А вот сейчас все ожило в памяти.
Он входит в книгохранилище библиотеки, где временно работал его давний товарищ, помогавший ему готовиться к экзаменам. Нужна была какая–то старая книга – учебник, выпущенный несколько лет назад. Они вдвоем рылись в груде книжного развала, потому что все там было в беспорядке, и книгохранилище хотели перевести в другое место.
Товарища кто–то позвал. Виктор остался один. Он распрямил затекшую спину и увидел перед собой на книжной полке книгу Александра Дюма. Роман «Сорок пять». Дальнейшее как бы происходило помимо его воли. Он взял портфель, лежавший на подоконнике, быстро расстегнул замок, шагнул к полке и сунул в него желанную книгу. Через полчаса, когда шел по улице, почувствовал на минуту горький стыд, но тут же успокоил себя. Рассудил, что книга все равно бы пропала в этом хаосе, что ничего поэтому противозаконного не совершил.
«Сорок пять» он читал с наслаждением и с чистой совестью. А потом у него самого кто–то «зачитал» этот лохматый томик, и он не почувствовал досады.
«Это было с тобой, – сказал ему вдруг второй голос. – Ты напрасно забыл этот случай. Ты тогда украл».
А первый голос тут же стал опровергать: «Что за вздор? Какое отношение этот давний и мелкий случай имеет к сегодняшнему событию?»
Неожиданно для самого себя Виктор стал отчетливо вспоминать все случаи, когда говорил неправду, обманывал, хитрил. Это хранилось в его памяти словно в каком–то наглухо запертом, забытом ящике. И этот ящик теперь раскрылся. Все забытое и полузабытое, давнее и совсем недавнее начало оживать в сознании.
«Может быть, я напрасно сомневаюсь в своей честности, искренности, правдивости? – подумал он. – Ведь если я лгал, то очень редко и только по крайней необходимости, никто от этого не пострадал. Ведь если я хитрил, то во имя хороших целей. Если я обманывал, то это было нечаянно».
И тут перед ним как бы вспыхнул экран, и он увидел себя в самом его центре. «Как странно, – подумал он. – Ведь раньше я никогда не видел себя со стороны. Но ведь другие–то видели». Сейчас он совершенно ясно вспомнил, как в восьмом классе одна девчонка, чересчур прямолинейная и жесткая в своих суждениях, кинула ему в лицо: «Ты лжец и лицемер».