Продолжая осматривать комнату, он вылез наверх и направил дуло пистолета в темный угол. Тод, Аманда, Кора и Винни поднялись следом за ним и тут же принялись светить во все углы комнаты.

По отношению к преступнику – гуманно. Но кому же нужна такая гуманность?

— Ни пыли, ни паутины, — удивленно заметила Кора.

Получается парадокс: вроде сделали все, чтобы перевоспитать тебя, сделать честным человеком, а ты вновь совершаешь преступление. Значит, те методы и та мерка, с которой к тебе подходили, для тебя недейственны.

— Ронни всегда держрал свою квартиру в идеальном порядке. — Как всегда, когда приходилось произносить это имя, голос Аманды сорвался.

В свое время, чтобы сильно наказать, боги Олимпа заставили Сизифа закатывать на гору камень, который затем скатывался вниз. Скажите, пожалуйста, ради чего воспитатели, администрация колонии, работники милиции и суда должны выполнять сизифов труд?

Закрывая люк, Винни обнаружил на нем засов и тут же вдвинул толстый железный язык в массивную железную скобу, прикрепленную к полу.

За что, за какие грехи надо вытаскивать из ямы один и тот же камень, который вновь и вновь скатывается в яму тюрьмы? Нет. Так дело не пойдет! Давайте установим такой порядок. Выходит рецидивист из тюрьмы и дает подписку на бланке:

— Снизу это никак не открыть.

«Я, освободившийся (такой–то), глубоко осознал свои ошибки и заблуждения, а поэтому даю торжественную клятву: во всем и всегда быть честным, быть сторонником всех честных людей в борьбе против преступников, которые фактически являются их врагами. Если я вновь стану на путь преступлений – пусть подвергнут меня самому суровому наказанию.

После леденящего холода апартаментов Данаты Бэленджеру показалось, что в пентхаузе удивительно тепло.

В чем и расписываюсь. К примеру – Иванов».

— Побыстрее. Мы должны найти другие люки и запереть их, прежде чем Ронни выберется сюда. — Он направился к ближайшей двери.

Было бы хорошо, если бы заключенные при освобождении давали такие подписки!

— Нет. Это ванная, — остановила его Аманда.

Неисправившиеся преступники – это такие подлецы – по себе знаем, которые понимают хорошее только в условиях безвыходного положения. Они по–эксплуататорски пользуются гуманностью нашей действительности; они привыкли уже к тому, что, хоть и сурово их наказывают, всегда можно рассчитывать на снисхождение, злоупотребляют доверием и посмеиваются потихоньку.

Бэленджер шагнул к двери слева, и внезапно комната озарилась ослепительным светом. Ему пришлось прикрыть глаза левой рукой.

Нет, это ненормальное положение; оно порождает зло, а его не должно быть в жизни.

— Что это за... — начал он, вскинув правую руку с пистолетом и приседая.

Вот почему нужно занять с большей пользой так называемое личное время у преступников. Все дни, часы и минуты срока наказания должны быть отданы сложному процессу пе–ре–вос–пи–та–ния!

Аманда стояла у стены, держа руку на выключателе.

2. Восемь часов преступник обязан трудиться и хотя бы шесть часов учиться. Даем расшифровку:

— В пентхаузе есть электричество.

Во–первых, учиться всем без исключения! Преступления в большинстве случаев совершают необразованные, невежественные люди.

Эта информация была настолько удивительной, что Бэленджеру потребовалось не менее минуты, чтобы осознать услышанное. Теперь он понял, почему здесь оказалось так тепло: работало электрическое отопление.

Внимательно изучив личность преступника, специальная комиссия (авторитетная) должна назначить ему – сколько–то лет учиться.

Тод произнес лишь одно слово, но оно и выражало его тревогу, и служило неосознаваемой им самим молитвой:

Учитывая возраст, эта комиссия, скажем, назначила ему обязательное среднетехническое образование, на которое потребуется пусть даже 8–9–10 лет.

— Господи...

Данный преступник может теперь освободиться только в том случае, если он получит этот уровень образования: все другие возможности исключены, пусть даже он уже пересиживает свой срок.

Бэленджер вбежал в соседнюю комнату, нащупал выключатель и щелкнул.

И поэтому: приговор суда, как это ни парадоксально и непривычно для слуха, мог бы звучать по–новому: «… приговорил… к… восьмилетнему образованию, к среднему» и т. д.; к тем, кто уже имеет такое образование, очевидно, нужно подходить с другой меркой.

Ему снова пришлось прищуриться от вспыхнувшего под потолком света. Часто моргая, он разглядел множество электронного оборудования и мониторов.

3. Два часа преступнику предоставляются на обед, ужин, завтрак, туалет, на ответы своим родственникам, если у него хватает совести осмеливаться писать им.

— Это система наблюдения Ронни, — объяснила Аманда.

4. Восемь часов – спать. Итого: 24.00 часа.

— Включите все. — Слева от себя, на стене, он увидел металлический ставень. Бэленджер заметил, что он был заметно меньше, чем подобные конструкции, которые он видел в других помещениях отеля. Но он бросил на закрытое окно лишь беглый взгляд. Его внимание привлек люк в полу невдалеке от стены. Крышка, запертая на засов, тоже была оснащена рычагом с проводами, тянувшимися к металлической коробке.

5. Процесс освобождения должен быть почетным действием и должен заключать в себе пропаганду исправления и ликвидацию преступности в нашей стране.

Комната, оказавшаяся за следующей дверью, была ориентирована в другом направлении. Перед мысленным взором Бэленджера предстал четкий план пентхауза, разделенного на четыре сектора, по две комнаты в каждом секторе. По внутреннему периметру проходила стена, огораживавшая помещения пентхауза от занимавшего центральную часть отеля пролета, в котором располагалась большая лестница.

Помимо подписки освобождающегося должны сдать под ответственность профсоюзной, комсомольской организациям, предоставить:

Включив свет здесь, он увидел библиотеку: доходившие до самого потолка деревянные стеллажи, на них бесчисленное количество книг в кожаных переплетах, два удобных викторианских кресла для чтения, очередной запертый люк с таким же рычагом, проводами и металлической коробкой. Тревога Бэленджера все больше усиливалась. На стеллажах, возвышавшихся вдоль внутренней стены, книжных полок не было вовсе. Вместо них в стену было вделано несколько маленьких телескопов, через окуляры которых Карлайл наблюдал за тем, что делалось внизу, — примитивная версия электронной системы наблюдения, устроенной Ронни.

а) работу;

б) крышу над головой;

Очутившись в следующем помещении, Бэленджер перенесся из 1901 года на столетие вперед. Это была вполне современная медиакомната, где имелся телевизор с плоским экраном, акустической системой объемного звучания, DVD-плеер, кассетный видеомагнитофон, стойки для DVD-дисков и видеокассет и, конечно, диван, чтобы наслаждаться фильмами и музыкой. Но и здесь имелась металлическая коробка, соединенная с запертым люком.

Ну и соответственный испытательный срок. И, кажется, последнее:

Очередная дверь вела в другой сектор. Бэленджер оказался в кухне в стиле 1960-х годов, с холодильником и плитой, выкрашенной в цвет авокадо-популярный в ту эпоху. «Несомненно, — подумал он, — Ронни мог в одиночку притащить сюда видео— и звуковую аппаратуру и остаться при этом незамеченным, а вот доставка нового холодильника и плиты, не говоря уже о различном ином кухонном крупном оборудовании, должна была привлечь много совершенно ненужного ему внимания». Даже раковина здесь была зеленой. Зато на прикрепленных к потолку крюках висело множество медных горшков и кастрюль, сразу говоривших о том, что их хозяин был гурманом.

Теперь, может быть, вас интересуют наши преступления – они вот.

Люк ничем не отличался от тех, которые он видел прежде.

Что до меня: освободился. Женился. Спился. Удар сапожным ножом в руку (ладонь). Арест. Скрылся. Подделка. Дружинник. Драка. Скальпель. Еще один порез случайно проходившей женщины. (Пальто, зима, живот.) Самосуд. (Так и надо, мерзавцу.) Восемь лет. Все.

На этом шизоидные скачки из эпохи в эпоху не закончились. Включив свет в следующей комнате, Бэленджер увидел викторианскую столовую и вернулся в 1901 год.

Виновен.

Очередной люк, точно такой же, как все остальные. И окуляры, окуляры в стенах.

Без пощады.

Сижу.

Следующая дверь вела направо, в соседний сектор. Вспыхнувшие под потолком лампы осветили примитивные спортивные тренажеры — ранние варианты бегущей дорожки и велотренажера. Бэленджер представил себе Карлайла, старательно занимавшегося на этих станках, чтобы наработать мышечную массу и энергию, которые совместно со стероидами и витаминами должны были помочь ему бороться с кровотечениями. А вот штанга и гантели в углу, несомненно, принадлежали Ронни, а не Карлайлу. Подъем тяжестей был для Карлайла опасен: он мог вызвать у него внутримышечные кровотечения.

(Это я – Валерка.)

Кузьма, так у него чуть иначе: освободился. Танцы. Главарь. Друзья. Пьянки. Любовь. Жена. Часы. Грабеж. Шесть лет. Сидит.

А на том месте, где Бэленджер ожидал увидеть очередной запертый и заминированный люк и маленький металлический ставень, прикрывавший окно, он обнаружил небольшую квадратную выгородку с дверью. Рядом с дверью в стену была вделана кнопка. Лифт. Отступив в сторону, держа пистолет на изготовку, он открыл дверь и обнаружил за ней еще одну — с изящной бронзовой решеткой, за которой уходила вниз темная шахта.

С искренним уважением к вам, Валерий Бурсаков и Кузьма Артеменко».

Он закрыл дверь, подпер ее несколькими блинами от штанги и поспешно прошел в последний, четвертый сектор. Там уже стоял Винни. Он прошел туда через дверь спальни и включил свет. Вид у молодого человека был очень встревоженный. Когда Кора, Аманда и Тод нагнали Бэленджера, он стоял перед очередным закрытым люком. Но нахмуриться его заставил не вид железной крышки и отходивших от нее проводов. Они оказались в неплохо оборудованном медицинском кабинете. Стеклянный шкаф, полный лекарств. Шприцы. Высокий смотровой топчан. Штативы из нержавеющей стали с крюками, на которых должны были подвешиваться бутылки, присоединенные к капельницам для внутривенных вливаний. Отчаяние Карлайла, вероятно, было беспредельным. Ведь он никогда не мог быть до конца уверен в том, что ему удастся остановить кровотечение, вызванное той самой инъекцией, целью которой было кровотечение предотвратить.

Валерий Бурсаков и друг его Кузьма Артеменко написали, по–моему, интересное письмо, но я привел его совсем не потому, что считаю их «пункты» исчерпывающими и раскрывающими основные проблемы. Важно то, что они задумались. Разве не интересно и не показательно, что в наши дни сами преступники задумываются над проблемами преступности и желают искоренить ее? Может быть, это письмо и есть тот «шестой раз», когда человек выходит на рубеж новой жизни? Преступник задумывается над прошлым. Судит себя своим судом. Наказанный обществом, пишет письма и вносит предложения, пусть наивные, но, главное, искренние. Веря в искренность двух одесских рецидивистов, я и решил познакомить читателя с их письмом. Решил еще и потому, что «трудным» мальчикам надо знать, что «воровской дружбы» не существует, что «воровской романтики» нет. Пусть знают ребята, что наступает время, когда и самые отпетые преступники разочаровываются в этой лжеромантике.

— Все люки закрыты, — сказал Бэленджер.

Не только эгоизм, черствость, жадность или какие–нибудь другие пороки ведут человека к преступности. Невежество, необразованность, неумение думать очень часто становятся причиной правонарушения.

— Мы смогли выиграть немного времени, — сказал Винни, — но нам необходимо найти способ обезвредить эти мины на случай, если Ронни предусмотрел какой-нибудь способ взорвать их дистанционно.

Все уставились на Бэленджера.

Но как же научить человека думать?

А он чувствовал себя совершенно беспомощным.

Прежде всего дать ему образование, не только научить ремеслу, но дать образование нравственное.

— В рейнджерах мне почти не приходилось иметь дело со взрывчаткой.

— Но вы же должны были получить о ней какое-то представление, — сказала Аманда.

— Не слишком большое. — Бэленджер медленно подошел к металлической коробке.

Два одесских рецидивиста правы, когда во втором пункте своей «программы» предлагают учить в обязательном порядке. Учить «всех без исключения». Брать у каждого освобождаемого из колонии «торжественные» обязательства, грозящие всеми тяжкими за будущие грехи, которых может и не быть, оскорбительно. Человека выпускают на свободу, он вступает в новую жизнь, и она не должна начинаться с недоверия…

За спиной он услышал голос Тода:

— Чегой-то тут ставни на окнах такие маленькие?

Пусть пять раз человек не оправдал доверия; это не значит, что в шестой раз он тоже его не оправдает. Надо, хочется верить. Может, вот «шестой раз» и является тем Рубиконом, который человеку необходимо перейти, чтобы началось становление его как настоящей полноценной личности.

— Мы же говорили, что Карлайл страдал агорафобией, — ответил Винни. — Вид открытого пространства приводил его в ужас. Он никогда не покидал отель.

«Кроме одного раза», — мысленно поправил его Бэленджер, постоянно помнивший о том, что старик застрелился на берегу.

Мгновенные результаты заманчивы и желанны, но, увы, не всегда пока еще достижимы.

— Он мог смотреть наружу только через маленькие окна, — добавила Кора.

Разбирая каждое преступление, мы прежде всего стараемся понять, как соотносятся в нем личная вина и обстоятельства. Говорить о преступлении, совершенном только по вине обстоятельств, не приходится. Но это вовсе не значит, что обстоятельства не играют роли и не учитываются. Наказание ведь действенно только тогда, когда оно индивидуализировано, когда личность преступника тщательно изучена, обстоятельства выяснены, дана оценка совершенного им преступления.

— Полная шизуха, в натуре. — Тод брал один за другим из шкафа пузырьки и рассматривал этикетки. — Никогда не слышал о таких лекарствах.

— Это вещества для усиления свертываемости крови, — сказал Винни.

В Уголовном кодексе есть специальная статья, говорящая об обстоятельствах, смягчающих ответственность за нарушение закона. К ней обращаются довольно часто.

— Только не это. Это морфий. Он что, любил ширяться?

Студентка электротехнического техникума Наташа Соболева была единственной дочерью в семье. «Способная и общительная девушка. Училась хорошо, в общественной жизни участвовала, активна, пользуется авторитетом среди товарищей» – это цитата из ее прежней характеристики.

— Карлайлу морфий был нужен, чтобы бороться с болью, когда кровь просачивалась в суставы.

Случилось горе: умер отец, тяжело заболела мать. Педагоги и сокурсники приняли участие в Наташиной судьбе. В трудное время ее окружили заботой и вниманием. Но горе не пришло одно. У Наташи родился ребенок, отец которого оказался человеком недостойным, он оставил Наташу и скрылся, как принято говорить в подобных случаях, в неизвестном направлении.

— В суставы? Тогда понятно. Написано — 1971. — Тоду, похоже, очень хотелось сунуть флакон в карман, но он все же устоял. — Наверно, это давно уже не «дурь», а самая настоящая отрава. Ширнешься и не забалдеешь, а копыта откинешь.

В «воспитательных целях», очевидно, ее направили по распределению на работу с низким заработком, да еще и не совсем по специальности. А на заводе жизнью молодого специалиста интересовались мало. Выговаривали за неактивность и оторванность от коллектива: на праздничные вечера в заводской клуб Наташа не ходила, в просмотрах кинокартин и турпоходах не участвовала. Было не до кино и волейбола. Мать слегла совсем. Одной Наташиной зарплаты теперь не хватало. Залезла в долги. Вернуть их было нечем.

Бэленджер расстегнул «молнию» ветровки и убрал пистолет в висевшую под мышкой кобуру. Затем он опустился на колени и принялся рассматривать провода, соединенные с рычагом, приделанным таким образом, чтобы при открывании крышка люка не могла его не задеть.

Она замкнулась. А тут на работу пришла бумага, чтоб администрация и общественность помогли взыскать с Наташи долг.

— Вы бы вышли в другую комнату, пока я буду здесь ковыряться. Не ровен час...

Заявление с требованием возврата денег обсуждалось на товарищеском суде. Здесь было все: и негодование, и гражданский пафос. Говорили, что не возвращать долг – это то же самое, что воровать, в пылу красноречия назвали Наташу воровкой. И как мало было простой человечности, стремления разобраться в чужой судьбе!

Никто не пошевелился.

Решение приняли «мудрое»: перевели Наталью Соболеву на работу с еще меньшим окладом.

Кроме Тода.

А дальше? Дальше все шло своим чередом. Сослуживцы при ее появлении демонстративно закрывали шкафы, пододвигали к себе кошельки и пудреницы. И шептали вслед: «Воровка…»

— Похоже, что у меня одного хватит мозгов, чтобы покараулить. — Он поспешно вышел в спальню.

Столкнувшись со злом, человек сам совершил зло. Наташа решила отомстить.

— Мне кажется, если эта штука рванет, будет совершенно неважно, где именно мы находимся, — сказала Кора.

В день зарплаты, когда все ушли на обед, из ящиков столов, за которыми сидели ее самые главные обидчики, Наташа похитила деньги.

Винни опустился на колени рядом с Бэленджером.

Я помню первый допрос. Чувство большой обиды заставило Наташу не думать о наказании. Только уже потом, на других допросах, словно прозрев, она осуждала свое преступление. Я верил в ее искреннее раскаяние. Видел и обстоятельства преступления. Разве в этом случае можно было не осудить черствость и злость людскую, человеческую недоброжелательность?

— Кроме того, как мы сможем помочь, если не будем видеть, что вы делаете?

Бэленджер едва ли не впервые посмотрел на молодых историков с уважением. Затем он, затаив дыхание, отсоединил провода от разъема на рычаге. Выдохнул и осторожно поднял крышку коробки.

Разное ведет людей к преступлению. Случается и так, что преступления совершают те, кого не прельщает ни пьянство, ни разгул. Им вроде бы не свойственны шаткость нравственных позиций и интеллектуальная ущербность. Да, нам приходится задерживать и таких людей. Переживаем за них, они заслуживают сочувствия. Им не удалось совладать с собой в какой–то ситуации, которую исстари определяют как «роковое стечение обстоятельств». Эти люди, взрослые и подростки, порой чувствовали раскаяние еще до суда и судили себя так, как никто не мог их судить.

Трое спутников внимательно смотрели через его плечо.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

— Пластиковая взрывчатка. — Бэленджер сумел заставить себя говорить спокойно. — Детонатор вставлен прямо в брусок.

Все то, что написано в этой книге, я мог бы рассказать своему соседу по купе. Но я решил, что это не имело смысла. Для меня борьба с преступностью – дело всей моей жизни, для него – программа личного комфорта.

— Вот эта штука, похожая на карандашик, и есть детонатор? — спросила Кора.

Он не понимал, что нельзя бороться со следствием, не зная и не уничтожая причин: пока существуют корни, будут и всходы. Надо относиться к преступности не только как к правовой, но и как к нравственно–этической проблеме наших дней. Такой союз будет наиболее плодотворен. Лишь человек, не Желающий видеть что–либо, кроме своего узкого обывательского мирка, может предложить бороться с преступностью только тюрьмой.

— Да. А к нему подключено какое-то электронное устройство. Когда крышка люка поднимается, рычаг сдвигается с места, и эти провода соединяются с другой парой. По цепи проходит ток от батарейки, и детонатор срабатывает.

— Как вы думаете, можно это электронное устройство включить дистанционно? — спросил Винни.

— Понятия не имею. Устройство может быть также запрограммировано на взрыв, если кто-нибудь перережет провода. Самая простая тактика... — он проверил устойчивость своего положения, — это вытянуть детонатор из бруска пластита.

Тогда, когда я ехал в командировку в одном купе с непримиримым соседом, нас срочно вызвали на Урал для раскрытия особо тяжкого преступления. Была убита целая семья. Даже мы, много повидавшие на своем веку, ужаснулись размаху жестокости. Преступление раскрыли быстро.

— Не исключено, что он может взорваться и от движения, — заметил Винни.

— У нас есть два выхода: или попробовать разрядить эти мины, или ждать, пока мы не убедимся, может Ронни подорвать их издалека или нет.

Мне досталось брать Германа Патрушева, двадцатишестилетнего кряжистого парня с большими тяжелыми руками. Мы знали, что у Патрушева есть оружие.

— И так плохо, и этак нехорошо... — проворчал Винни.

— Да, нам всем придется плохо, — горестно подытожила Аманда.

Подъехав к одноэтажному деревянному дому на заснеженной улице, мы подошли к двери нужной нам квартиры.

Бэленджер вытер пот со лба, потянулся к металлической коробке, но тут же спохватился, снял перчатки и лишь после этого взялся за коробку. Раскат грома заставил его вздрогнуть. Волевым усилием заставив дрожащие пальцы успокоиться, он осторожно извлек детонатор. Затем вынул брусок взрывчатки из коробки — на ощупь она оказалась похожа на оконную замазку — и отложил ее подальше.

Дверь была обита серой мешковиной. Тусклая лампочка освещала старую медную ручку и почтовый ящик с наклейками выписываемой периодики: «Здоровье», «Уральский рабочий», «Пионер»…

Винни отступил на шаг.

За дверью раздавался детский говор и смех взрослого мужчины: отец играл с сыном.

— Ее не опасно двигать?

Дверь оказалась то ли хлипкой, то ли незапертой: поддал плечом, и она открылась.

— Вы боитесь, что она может взорваться от малейшего толчка, как нитроглицерин? Нет. — Бэленджер вытер вспотевшие ладони о джинсы. — Пластиковая взрывчатка совершенно безопасна в обращении. Можете бить ее молотком. Можете швырять о стену. Можете даже подержать ее над горящей спичкой или затушить о нее сигарету. Взрыва не произойдет, если не случится инициирующего взрыва с достаточно высокой температурой. — Он указал на отложенный в сторону брусок пластита. — Сейчас это чуть ли не самая безвредная вещь во всем отеле.

Я оказался в кухне. Следом за мной вошли майор Кривенко и подполковник Барабаш.

— Не могу сказать, чтобы мне от этого сильно полегчало, — сказала Кора.

У плиты стоял человек в голубой майке. У его ног путался мальчик лет трех, удивительно похожий на отца.

— Осталось еще шесть, — произнес Бэленджер. Он дышал так тяжело, словно только что закатил здоровенный валун на вершину высокого холма. — Если Ронни может взорвать свои мины дистанционным способом, то пусть даже мы успеем удалить детонаторы, взорвутся только они. Но и они могут как следует наподдать. Так что держитесь от них подальше.

Патрушев вздрогнул, резко обернулся к плите.

Чувствуя, что времени остается все меньше и меньше, он направился к спальне, чтобы разрядить находившуюся там мину.

На плите кипел большой эмалированный чайник. Литра на три, никак не меньше. Он схватил его.

— В тренажерной комнате есть лифт, — обратился он к Аманде. — Вы не знаете, он работает?

— Не знаю.

Кипящий чайник в руках Патрушева мог стать страшным оружием, но Патрушев замешкался – и чайник отлетел в угол. В Уголовном розыске учат кое–каким приемам. А жизнь добавляет опыта. В данном случае сложность состояла в том, что чайник надо было выбить так, чтобы выплеснувшимся кипятком не ошпарило ребенка. Сам Патрушев, спасая себя, не подумал о своем трехлетнем сыне.

— Кора, вы говорили, что не смогли найти ключи от некоторых номеров.

— Да. От пентхауза, апартаментов Данаты и двадцать восьмых номеров, начиная с третьего этажа и кончая шестым.

Другие работники в тот же вечер задержали остальных преступников – Арнольда Щекалева и двух братьев Коровиных, Владимира и Георгия.

— Думаю, теперь мы можем не сомневаться в том, что находится за дверями с этими номерами. Шахта персонального лифта Карлайла.

— Может быть, кто-нибудь заметит этот свет, — вдруг радостно воскликнул Винни. — И нам придут на помощь.

Возвращаясь из командировки, я невольно вспоминал свой разговор с недавним попутчиком. Прошло совсем мало времени со дня нашей встречи, а уже казалось – вечность. За эти несколько тяжелых дней я вновь оказался лицом к лицу с преступлением. И хотя в моей практике оно было далеко не первым, все, что может испытать человек в минуту встречи с дикой бесчеловечностью, вновь поднялось в моей душе. Я снова и снова думал о нелепой, невозможной жизненной ситуации, когда один человек в силу ли беспринципности, извращенности или явного зверства посягает на жизнь другого.

— Нет, — отрезвила его Аманда. — Никто этот свет не увидит. Ронни уже хвастался, что пентхауз полностью затемнен.

Все четверо преступников недавно освободились из заключения. У всех были солидные сроки. У братьев Коровиных и Патрушева – по десять, у Арнольда Щекалева – шесть лет.

Бэленджер выругался сквозь зубы и бросился к люку в спальне.

Почему, едва отбыв наказание, они планомерно и скрупулезно подготавливали новое преступление? Уж в ком, в ком, а в них должен был быть страх и перед тюрьмой, и перед законом. Они убедились, что закон суров. Страх наказания, на который так уповал мой сосед и на который уповают еще многие, их не остановил.

— Я смотрел, как вы это делали, — сказал ему вслед Винни. — Попробую сделать то же самое с другими коробками.

— Только очень медленно и осторожно.

Если бы страх сам по себе был активной действенной силой, мы вообще не имели бы рецидивной преступности. Нет ни одного преступника – я могу говорить об этом с полной ответственностью, – который не боялся бы наказания и спокойно выслушивал бы приговор суда.

— Можете не сомневаться.

Когда преступник пойман, изобличен, когда начинается допрос, – первое, на что обычно обращаешь внимание, это отчаянный, подчас нескрываемый страх в его глазах. Что теперь будет? Какое наказание придется понести за совершенное преступление? Эти вопросы можно буквально прочесть на его лице. Да и смешно было бы думать, что даже самый отпетый правонарушитель отнесется с безразличием к своей дальнейшей судьбе, к предстоящему лишению свободы. Но вся слабость чувства страха именно в том и состоит, что он никогда не был и не будет воспитующим чувством.

— Тод?! — крикнул Бэленджер.

Не стоит уповать на страх. Не стоит делать ставку на нравственность, которая устойчива из боязни. Нужно верить в душевные силы человека и сызмальства учить его личной ответственности за все, что он ни сотворит. Учить не страху, а бесстрашию перед злом, насилием, жестокостью.

— Я в комнате с экранами. Смотрю телевизоры.

Если молодой человек вступит в мир с крепким, воспитанным чувством личной ответственности, с сознанием необходимости взвешивать свои поступки, анализировать их, оценивать, ущербны или нет они для окружающих, его нравственности не угрожает «тяжелое стечение обстоятельств». Сколько есть на свете людей с тяжелой судьбой, о которых говорят, что у них «нелегкая доля» – и что же? Они ведь не становятся на путь правонарушения ради того, чтобы поправить свои жизненные обстоятельства. Им это просто не приходит в голову.

Бэленджер подошел к двери на противоположной стороне спальни и заглянул за нее. Множество экранов показывало различные участки интерьера отеля, окрашенные в характерные для оптики ночного видения зеленые тона.

Татуировки на лице Тода были совершенно неподвижны. Стиснув зубы, он всматривался в экраны.

Иное дело – если человек не причиняет зла другим только потому, что боится их. Тогда стоит возникнуть ситуации, не внушающей страха, кажущейся безопасной, – и сразу рушатся все барьеры. Ведь все преступники, совершая преступление, обычно надеются выйти сухими из воды, запутать следы, спрятаться подальше в надежде, что уж их–то конечно, не найдут, они уж не поплатятся за то, что сделали.

— Может быть, удастся разглядеть, что делает этот псих.

Я хотел бы быть понятым правильно. Жестокость не может быть ни профилактической мерой, ни способом наказания преступника. И если суд приговаривает преступника к самому суровому наказанию, как это было в случае с Патрушевым и их помощниками, – это не жестокость. Это точно отмеренная заслуженная кара за количество принесенного в мир зла. Это – только неотвратимое соблюдение принципа личной ответственности, но в принудительном порядке. И никакие разговоры о «закручивании гаек» не имеют к этой каре никакого отношения.

Верхний ряд мониторов показывал с разных углов внешний периметр первого этажа здания. Однако дождь был настолько силен, что Бэленджер с трудом мог разглядеть стены и металлические ставни. На экранах, расположенных ниже, были видны различные части интерьера отеля: вестибюль, разрушенная главная лестница, пожарная лестница и техническое помещение в подвале, где, как оказалось, замаскированная камера была направлена на ту самую дверь, через которую они попали в подвал из туннеля. Дверь была открыта, что подтвердило подозрение Бэленджера о том, что Тод и его приятели-головорезы не удосужились закрыть ее за собой после того, как вошли внутрь.

Возможно, некоторые читатели ожидали встретить в этих записках описание громких уголовных дел и запутанных историй, которые принято называть сенсационными. Сожалею, если я кого–нибудь в этом смысле разочаровал. В банальном понимании некоторых читателей, воспитанных на детективах, сыщик – это человек, который идет по «неостывшему следу» трагического события, напряженно ищет улики, изобретательно собирает вещественные доказательства, хитроумно распутывает замысловатые узлы, созданные стечением «роковых обстоятельств». На самом деле работа сегодняшнего советского сыщика и более буднична, и более… увлекательна, драматична. Но драматизм этот не внешний, а внутренний, потаенный, живущий под слоем «эффектных событий», столь соблазняющих читателей рядовых детективов.

— Пока что я видел только крыс, птиц и кошмарного кота с тремя задними ногами, — сказал Тод.

Что же это за драматизм?

— К этому коту я уже привык. — Бэленджер всмотрелся в изображение на одном из мониторов: пустое просторное помещение — вероятно, заброшенный гараж. Камера была направлена на металлическую дверь.

Если формулировать кратко, это борьба за истину, за торжество истины, за торжество нравственных ценностей. Я в данном случае имею в виду не только истину события, но и истину внутреннего мира человека. Чтобы быть лучше понятым читателями, расскажу еще одну историю…

— Наверно, отсюда Ронни и попадает в здание, — предположил Бэленджер. Поняв, что тратит впустую драгоценное время, он вернулся в спальню, отсоединил провода от рычага, поднял крышку коробки и вынул детонатор из бруска взрывчатки. — Два готовы.

— Три, — услышал он голос Винни из другой комнаты.

Расследуя случай крупной кражи на мясокомбинате, молодой криминалист заинтересовался странными обстоятельствами гибели одного честного человека, которая взбудоражила городок двадцать лет назад. Люди, имевшие отношение к этим обстоятельствам, живы, они постарели и, кажется, многое успели забыть. Поначалу борьба Андрюса Щукиса за истину выглядит романтически утопической, даже отдает дилетантизмом. В самом деле, если рассуждать трезво, – вещественные доказательства утрачены, тончайшие детали, по которым воссоздается картина события в ее подлинности, забыты, новых же обстоятельств в этом деле не открывалось. Перед нами старая тайна: несчастный случай, самоубийство или умышленное убийство? Но Андрюс всматривается не только в то, что уже успело порасти травой забвения, он вглядывается в окружающих людей, в их сегодняшнюю жизнь, в их нравственный мир и совесть. Более того, он заставляет эту совесть работать на истину, и не его вина, что криминальный поиск в какой–то момент отстает от этой скрытой, не видной миру нравственной работы совести: старый Эвальдас, один из виновников той давней трагедии, в порыве позднего раскаяния кончает с собой…

— Четыре, — эхом отозвалась Кора из отдаленного помещения.

— Это он, — сказала Аманда.

Я попытался сейчас сжато изложить сюжет и нравственную суть кинофильма «Подводя черту», созданную литовскими кинохудожниками. Это фильм о драме человеческой совести, о нравственных ранах, которые, в отличие от ран физических, не поддаются исцелению даже лучшим лекарем – временем. Участие в умышленном убийстве не может не затронуть самых сокровенных первооснов человеческой души, не отразиться на складе характера, отношении к жизни.

Бэленджер не сразу понял, о чем она говорит. Снова прислушавшись к плеску дождя на крыше, он поднял голову и увидел, что она держит в руке фотографию в рамке.

И вот в этом – в человеческой душе, в складе человеческого характера, в отношении человека к жизни – сыщик, или в нашей обычной терминологии – сотрудник уголовного розыска, должен уметь разбираться.

— Ронни, — она сказала, ткнув пальцем в снимок. — Это Ронни.

Глава 46

Любому из моих коллег нередко выпадает на долю углубляться в неожиданную сферу человеческой жизни и деятельности: становиться на время экономистом, если расследуются события, связанные с хищением социалистической собственности, или коллекционером, если расследуется убийство человека, который всю жизнь посвятил собиранию картин или фарфора, или… но легче назвать область, в которую сыщику не нужно углубляться. А может быть, не сочтите меня нескромным, подобных областей и нет, потому что все многообразие, вся сложность в жизни – в острых конфликтных ситуациях – имеет к нам то или иное отношение.

Ощущая холодок в спине, Бэленджер медленно поднялся на ноги и всмотрелся в черно-белую фотографию, которую показывала Аманда. На ней пожилой мужчина, одетый в костюм, стоял рядом с молодым человеком в свитере. Было совершенно ясно, что квадратные плечи старика некогда были могучими. Широкая грудь когда-то была тверда, как скала. Несмотря на глубокие морщины, его лицо с квадратным подбородком еще хранило следы юной красоты. Густая седая шевелюра делала его похожим на Билли Грэма[14] в старости. Действительно, облик старика, особенно его проницательный взгляд, напомнил Бэленджеру прославленного проповедника.

— Морган Карлайл, — прошептал он. — Совершенно такой, каким его описал Боб. Действительно, глаза гипнотизера.

К нам имеет отношение, повторяю, ВСЯ ЖИЗНЬ. И поэтому: ВЕСЬ ЧЕЛОВЕК. И хорошее в нем, и дурное. И доброе, и злое… И когда мы идем по «горячему следу», а потом оказываемся «лицом к лицу» с тем, кто нарушил закон, то нас волнуют не только вещественные доказательства, но и психология события. Разумеется, я далек от мысли утверждать, что любой из сотрудников уголовного розыска – хороший психолог. Но лучшие из сотрудников уголовного розыска разбираются в Человеческой психологии, именно потому они и стали лучшими. И это нужно не только для того, чтобы установить истину события, но и для того, чтобы восторжествовала нравственная истина в человеке, который вольно или невольно оступился…

На фотографии Карлайл улыбался, как и молодой человек, почти юноша, стоявший рядом с ним. Тонкое лицо, худое тело. Даже волосы, коротко подстриженные по бокам головы и торчавшие ежиком на макушке, подчеркивали его худобу. Но, в отличие от глаз Карлайла, взгляд молодого человека не отличался выразительностью. И его улыбка, казалось, не затрагивала ничего, кроме губ.

— Ронни, — с нескрываемым отвращением проговорила Аманда.

Одна из задач, которая стояла и стоит перед любым чувствующим ответственность за порученное дело сотрудником уголовного розыска, заключается в том, чтобы начать борьбу за человека, за лучшее в человеке еще до того, как он осужден авторитетом закона.

Бэленджер повнимательнее всмотрелся в фотографию. Судя по темным панелям, которыми была облицована стена за спинами стоявших, снимок был сделан в отеле. Несмотря на то, что улыбка Карлайла была искренней и приязненной, пожилой мужчина держался на некотором отдалении от младшего и стоял, опустив руки. Молодой человек выпустил поверх круглого ворота свитера воротник рубашки, как это было модно в шестидесятые годы — Бэленджер видел это в кино. У него было простое лицо с мягкими очертаниями скул и подбородка.

Я обо всем этом пишу, потому что мне кажется, что расцвет детективного жанра в литературе и в кино, радуя читателей и зрителей хитросплетениями увлекательных сюжетов, уводит их иногда от понимания психологической, нравственной стороны нашей работы.

— А этот, — указала Аманда, — был отцом Ронни.

Я видел в моей жизни немало людей, нравственно абсолютно нищих, бесконечно жестоких, не испытывающих после самых страшных деяний, пожалуй, ничего, кроме страха возмездия. Но, несмотря на это, не потерял веры в человека. Ибо ради человека, во имя того, чтобы добрым спалось спокойно, а злые «подобрели», и работают – трудно, бессонно, рискованно – советские сыщики, работники советской милиции.

— Карлайл? Нет. Этого не может быть.

— Ронни уверял, что это его отец.

Мы далеки от того, чтобы испытывать сочувствие к убийцам, ворам, хулиганам. Наш закон карает их с большой суровостью, и мы делаем все для того, чтобы истина закона в каждом отдельном случае восторжествовала. Но мы в то же время никогда не закрываем глаза на внутреннюю, душевную жизнь людей, нарушивших закон, мы стараемся вглядываться в ту драму совести, в тот суд над собой, который они рано или поздно совершают.

— Нет никаких сведений о том, что Карлайл был женат.

Возникает вопрос: кто же он, советский сыщик? Я бы ответил на него несколько неожиданно: это активный, деятельный гуманист, делающий все возможное – в рамках поставленных перед ним задач – для того, чтобы добро восторжествовало над злом.

— Это ничего не значит, — сказал Винни, стоя в двери комнаты с телемониторами. Они на пару с Корой закончили разряжать мины, установленные обитателем пентхауза. — Ребенок вполне мог быть внебрачным.

В тех письмах, которые я получаю, часто выражается сомнение: а не мешает ли этот гуманизм борьбе со злом? Мне кажется, он делает эту борьбу еще более целенаправленной, еще более эффективной, ибо он увеличивает сферу добра, лагерь добра, он увеличивает «радиацию добра». Есть старомодное слово – милосердие. К сожалению, оно сегодня часто забывается. Мне кажется, что оно родственно понятию суровости, потому что человек, суровый к злу, неминуемо милосерден. Он милосерден, потому что ощущает бесконечную ценность человеческой жизни, великую ценность человеческой личности и борется за то, чтобы никогда ничто не омрачало нашей жизни, не наносило ущерба личности человека.

— Но Карлайл был созерцателем. Романтические порывы совсем не в его характере.

Признаюсь, я мог бы рассказать и о делах весьма сложных, потребовавших серьезных усилий многих моих товарищей по работе, но я не стал говорить о «сенсационных» преступлениях. Не они определяют основной смысл работы уголовного розыска.

— Если только какая-нибудь из тех женщин, за которыми он шпионил, не вдохновила его на подобный порыв. — Кора вошла в комнату и посмотрела на фотографию. — Карлайл. Ну, вот мы наконец-то и познакомились с ним. Чудовище, создавшее отель «Парагон». Как может настолько извращенный человек быть таким привлекательным?! Готова держать пари, что этот сукин сын в молодости был совершенно неотразим. Одни глаза чего стоят! Ему не нужно было прилагать усилия, чтобы найти партнершу.



— А что, если партнерство не было добровольным? — предположил Винни.

Бэленджер покачал головой:

— Насилие совершенно не подходит его характеру и физическим возможностям. Жертва, даже одурманенная наркотиками, могла оказать сопротивление. Карлайл просто не смог бы преодолеть страх перед возможными царапинами, кровотечение из которых ему было бы очень трудно остановить.

— Но если Карлайл имел сына, он упомянул бы о нем в дневнике, — настаивала Кора.

— Нет, если ребенок был незаконным, — возразил Винни. — Он, возможно, хотел, чтобы посторонние не знали о его существовании.

— И все равно, это никак не вяжется с его образом и стилем жизни, — скептически произнес Бэленджер. — Судя по тому, что я читал о гемофилии, многие страдающие ею не хотят иметь детей из страха передать болезнь по наследству.

Аманда решительно постучала ногтем по фотографии:

— Ронни говорил мне, что это его отец.

— Сколько лет этой фотографии? — спросила Кора.

Бэленджер отогнул пружинки с обратной стороны рамки, вынул картонку и посмотрел на оборотную сторону фотографии.

— Тут есть штамп фотоателье: 31 июля 1968 года.

— Карлайлу тогда было восемьдесят восемь.

Бэленджер услышал треск сверкнувшей совсем рядом молнии.

— Аманда, вы сказали, что Ронни за пятьдесят. Это означает...

Винни быстрее смог посчитать в уме.

— Тридцать семь лет назад. Я думаю, что на этом снимке ему лет двадцать, может быть, чуть больше или меньше. Пусть будет двадцать. Получается, что ему порядка пятидесяти семи лет. Видит бог, впятером мы сумеем с ним справиться.

— Он очень силен, — твердо сказала Аманда.

— Тод, есть что-нибудь на мониторах?

— Только крысы.

— Я слежу за лифтом. — Винни то и дело вскидывал голову и смотрел через медицинскую комнату на двер�