— Значит, Боря?

— Точно, Борькой величают, — кивнула Рогожина.

— Ну а я следователь. Выясняю, кто покушался на профессора Баулина, — уже для хозяйки сообщил Чикуров.

— Я сразу догадалась, — вздохнула хозяйка. — Сын говорил, что его держали в милиции, подозревали… Вы допрашивали… От Юры я и узнала, что в Евгения Тимуровича стреляли… Беда–то какая! И за что? Вы сказать можете?

— Пока не знаем, — признался следователь.

— Я как прослышала, побежала в больницу. Говорю Шовкоплясу: есть у меня травка, внутрь принимать и снаружи. Например, живучка мохнатая помогает кровь останавливать, раны заживляет. Или тот же подорожник… Во время войны мы его к ранам прикладывали. Только хирург сказал, что профессору все это не поможет. Сильные, говорит, нужны лекарства, современные. — Рогожина безнадежно махнула рукой. — Я знаю, он просто не верит, что травками можно вылечить… А вот Евгений Тимурович верил…

— Вы считаете, что лекарственные растения помогают лучше, чем химические средства?

— Не мне судить, — пожала плечами Александра Яковлевна. — Но скажу: ваших городских лекарств за всю жизнь ни разу не употребляла, так что не могу сравнивать. И потом, я же не врач…

— Но вы ведь лечите людей, — заметил Чикуров.

— Не–а, — мотнула головой Рогожина. — Лечит доктор, а не аптека. Я, считайте, аптека. Природная. Врачи теорию знают, ставят диагноз. Что же касается меня, то могу присоветовать ту или другую травку, если вы скажете, что у вас болит. — Она внимательно и довольно долго смотрела на следователя. — Сердце не пошаливает?

— Бывает, — кивнул Игорь Андреевич. — Давление…

— Небось кофе любите?

— Люблю. Но врачи запретили.

— А вы вот что сделайте. Накопайте корней одуванчика, подсушите и поджарьте. Потом помолите… По вкусу очень напоминает кофе, а вреда никакого. Даже полезно.

— Простой одуванчик? — удивился Чикуров.

— Он самый. А для понижения давления лично я пользую боярышник. Настой из ягод и цветков. Но очень важно, когда срывать цветки: как только распускаются. А вот ягоды надо брать самые спелые. Без плодоножки…

— А что, попробую, — сказал Чикуров.

— Но сыну не говорите, что я присоветовала, — серьезно попросила Рогожина. — А то он твердит все время: брось, мама, не то плохо кончатся для тебя советы и услуги людям. Я говорю: чего же в этом плохого? А он мне: в Ленинграде, мол, одного такого судили… Я не поверила, так Юра мне газету принес. Прочла я и ахнула! Вы, может, читали, Малышев его фамилия? Певец был, в театре выступал. Потом заболел, стал глохнуть и слепнуть. Какой уж там театр! Здоровье совсем ни к черту. Он в семи больницах лежал, в семи! Не помогло. Сами же врачи и сказали: обратитесь к народной мудрости. Малышев и пошел к нам, травникам. Стал прислушиваться к старым людям, разные книги читать, изучать народную медицину. И, представьте себе, вылечился. Правда, в театр не вернулся, зато теперь здоровый человек… Ну, к нему, конечно, люди потянулись, просили помочь им. А как откажешь? По себе знаю: приходят с последней надеждой. Как тут не порадеть?

Историю этого целителя Игорь Андреевич знал. О ней была целая дискуссия в «Литературной газете». Но следователь не перебивал Рогожину. Было интересно послушать мнение, так сказать, заинтересованного человека.

— А какие болезни Малышев лечил! — продолжала травница. — Даже женское бесплодие… Кончилось тем, что один человек, которому не помог его совет, пожаловался куда–то. Малышева — в суд…

— Я знаю, — сказал Чикуров. — Читал.

— Разве это справедливо? Лично я считаю, что нет.

— В газете все разъяснено. И если вы читали внимательно…

— А как же, очень внимательно! Люди правильно встали на его защиту. Я вот только не совсем разобралась, что там говорил юрист о незаконных действиях того Малышева. Может, объясните?

— Видите ли, Александра Яковлевна, закон существует для всех. А в законе сказано с определенностью, что врачебная деятельность без наличия диплома об окончании медицинского вуза запрещена.

— Но ведь Малышев, хоть и без диплома, радость, добро, здоровье приносил! А здоровье — оно самое дорогое, что есть у человека… Чего греха таить, у иного и диплом есть, а… — Рогожина, не договорив, безнадежно махнула рукой.

Чикуров понимал: вопрос этот сложный. Да, опыт народной медицины — богатство, которое нельзя терять. Оно невосполнимо. Уходят люди и уносят с собой секреты. Да и сами врачи иной раз признают, что травники вылечивают недуги, перед которыми они, медики, бессильны. Вот и получается, что порой целитель из народа излечивает тяжелейшую болезнь, но вступает в противоречие с законом…

С другой стороны, если разрешить всем заниматься врачеванием, не контролировать деятельность народных целителей, сколько найдется шарлатанов, использующих человеческое несчастье в корыстных целях! Сколько будет жертв!

Может быть, для решения этой проблемы следовало бы создать своеобразный союз медика с дипломом и врачевателя без диплома? И даже организовать поликлинику вроде гомеопатической, где представители народной медицины трудились бы под руководством и при участии врачей? Подобный опыт, кажется, уже есть в Латвии…

— Будем надеяться, Александра Яковлевна, — обтекаемо ответил собеседнице Чикуров, — что найдут правильное и нужное решение в отношении травников. Чтобы был соблюден закон и интересы больных.

— Хорошо бы, — закивала Рогожина.

— Скажите, какая у вас была обязанность в клинике профессора Баулина? Вы, по–моему, какое–то время состояли там в штате?

— Состояла. Но, поверьте, Игорь Андреевич, я к ним не просилась. А было так. Лет пять назад в Березки приехал Евгений Тимурович. Тут же разыскал меня, познакомились.

Он поинтересовался, знаю ли я секреты травников. Я ответила, что знаю, дед научил. Баулин обрадовался, потому что тоже собирался в своей клинике лечить травками. Короче, нашли мы с ним общий язык. Правда, он больше по–научному, а я по–простому, по–народному… Евгений Тимурович сказал, что оформит меня на работу…

— Вы каждый день ходили на службу? — спросил Чикуров.

— Зачем? В клинику я ходила только за зарплатой. Один раз даже премию дали. Ну, еще как–то была на собрании.

— А в чем заключались ваши обязанности?

— Я с работниками клиники и «Интеграла» собирала различные растения, учила, как и где рвать, сушить… Евгений Тимурович приезжал, советовался, какую травку от какой хвори лучше использовать… Вообще–то сам он хорошо разбирался в травах, а местные, наши, — не очень. Баулин каждую травку в лаборатории изучал, на животных пробовал. Потом больных лечил… Мной он был доволен, даже на собрании похвалил… Можете спросить у тамошних врачей.

— Понятно, — сказал Игорь Андреевич. — А почему вы ушли из клиники?

Этот вопрос, видимо, был неприятен Рогожиной — на ее лице промелькнула тень.

— Так ведь я уже свое дело сделала… Научила, рассказала и показала, — ответила она. — А тут стали применять машину Ростовцева. И вообще, добавлять какие–то заморские фрукты, орехи… А я только по нашим травкам специалист… Вот и уволили… Сын мой шибко обиделся на Баулина…

— За что? — спросил следователь.

— Честно говоря, мне неловко было у них зарплату получать. Ведь я так и так травки собирала. Для себя. Ну подумаешь, ходили со мной работники клиники и «Интеграла»… Сына возмутило, что мне спасибо не сказали. Могли ведь пригласить, поблагодарить, объяснить, что к чему. Ну, как это по–людски делается… А то приказ вывесили, и все. А Юра у меня с детства никому даже самой малой обиды не прощает, долго помнит… С одним соседским мальчишкой как–то поссорился в школе, так до сих пор не разговаривает. Ни руки не подаст, ни на поклон не ответит… Такой характер.

— Юрий Юрьевич не говорил вам, что, возможно, намеревается отомстить Баулину? — спросил прямо следователь.

— Да вы что, Игорь Андреевич! — замахала руками Рогожина. — И в голову не берите! Не мог он. Не мог! — повторила она убежденно. — Тем более из–за такого…

— Ну а из–за Орловой? Говорят, у них с Баулиным что–то было?

Этот вопрос еще больше подхлестнул Рогожину.

— Юра теперь благодарит судьбу, что расстался с ней!

— Но я слышал другое… Когда Аза Даниловна ушла от вашего сына, он места себе не находил. Даже уехал из Березок, чтобы забыться…

— Верно, уезжал. Так ведь тогда еще любовь не остыла. Сразу–то трудно от сердца оторвать. Хотя она, прямо скажем, неверная. И не только в этом ее беда. Сначала я думала: ну, перебесится, вернется к мужу. Всякое бывает. Негоже дочку без отца оставлять… А потом как–то узнала про нее кое–что и поняла: действительно хорошо, что они расстались…

— А что именно узнали? — насторожился Чикуров.

— Не хочу ворошить, — отмахнулась хозяйка.

— И все–таки? — настаивал следователь.

— Вы, наверное, видели на плите памятника фамилию Бульба?

— Да, — кивнул Игорь Андреевич.

— Они с моим мужем и срывали немецкий флаг с поссовета. Петро Бульба принес сюда на себе раненого Юрия. Сам Петро тоже погиб, через день… Теперь вместе лежат, — вздохнула Рогожина. — А когда, значит, отделали все мрамором, пионеры разыскали вдову Бульбы. Она под Ужгородом живет. Написали ей. Ганна Игнатьевна тут же приехала. Постарше меня, на пенсии давно. Поплакали мы, мужей вспомнили, войну. В общем, лиха на каждую хватило. Игнатьевна приехала сюда с дочкой, Миланой. Имечко такое не зря дали — очень симпатичная женщина. Дочка она была приемная. Игнатьевна ее из детдома взяла, потому как своих с Петром не успели прижить… Милана с виду вроде здоровая была… Ну, погостили они у меня две недели. Расставались как родные, ей–богу… А через год Милана приехала уже одна. Бледная, как былинка из погреба. Болезнь крови у нее какая–то. Просит: помогите, тетя Шура. Так она меня называла… Я ей: родненькая, рада бы, да никогда не встречалась с такой хворью, как у тебя. Обратись–ка лучше к профессору нашему, Евгению Тимуровичу Баулину. Он в своей клинике лечит и соками, и медом, и голодом… Глядишь — и вылечит… Милана поехала посоветоваться с матерью…

— Милана замужем? — поинтересовался Чикуров.

— Была… — вздохнула Рогожина. — Вот только мужик ей попался непутевый…

— Пьет?

— Картежник заядлый. Все деньги, что получает, спускает в карты. Мало что свои — и ее тоже… Возвратилась Милана скоро. С матерью и сыном. Мальчонку Ондрийкой звать, малышка совсем, грудничок. Только у мамки от болезни молока нет, козьим кормили. Я сына своего попросила посодействовать. Он обратился к Ростовцеву, а тот сказал, что местами в клинике распоряжается Баулин. Но Юра к нему идти отказался… Я посоветовала хлопотать через военкомат. Как–никак Ганна Игнатьевна вдова героя… Из военкомата позвонили Евгению Тимуровичу, и он приказал, чтобы Милану положили в клинику. А сам уехал куда–то, на совещание, что ли… Они пошли к Азе, то есть Орловой, — поправилась Рогожина. — Та заявляет: рада бы, мол, да свободных коек нет, а когда освободятся, неизвестно. Игнатьевна спрашивает: почему нет, ведь сам профессор дал команду принять. Орлова покрутила, повертела и сказала, что сделать можно, но нужно две тысячи рублей… Господи, да где же взять такие деньги?.. Тогда Игнатьевна съездила домой, сняла с книжки свои крохи, корову продала… Короче, собрала две тысячи. Милана сунула Орловой, и место тут же нашлось…

— Вы знали об этом тогда? — не выдержав, спросил следователь.

— Откуда–а! — протянула Рогожина. — Это мне уже потом Игнатьевна рассказала… Ну, легла, значит, Милана в клинику. Лечили ее там больше месяца. Вроде бы отпустила болезнь. На радостях Милана кому–то даже подарок купила…

— Кому? — задал вопрос Чикуров, которого все больше заинтересовывал рассказ Рогожиной.

— Чего не ведаю, того не ведаю, — развела руками Александра Яковлевна и продолжала: — Так вот, уехала Милана домой, а через два месяца померла…

— От этой самой болезни? — уточнил следователь.

— От чего же еще… Вы представляете, каково бедной Игнатьевне? Внучек малый остался на руках… Расходы… Раньше хоть корова выручала. Игнатьевна молоко продавала, все прибавка к пенсии… А теперь–то коровы нет!.. Примчалась Игнатьевна сюда и к Азе Даниловне в ножки: верни деньги, христа ради! Ведь не вылечили дочку, померла! Если, мол, не все, то хоть половину верни… И вдруг Орлова заявляет, что никаких денег не брала, нечего клеветать… Ганна Игнатьевна прямо опешила. Говорит: сама ведь Милана дала тебе из рук в руки две тысячи!.. Орлова раскричалась, что те деньги твоя дочка своему мужику, видно, отдала, на карточный, мол, долг…

— Откуда Орлова узнала, что он картежник? — спросил следователь.

— А кто же его знает? Может, Милана сама поделилась с ней, а может — с кем из больных, а те уж Орловой передали… Что я хочу сказать: ко всему прочему, Аза Даниловна пригрозила Игнатьевне, что в милицию позвонит и ее, Игнатьевну, мол, арестуют…

— За что? — удивился Чикуров.

— Как за что? За клевету! Так и сказала… Пришла ко мне Ганна Игнатьевна вся в слезах. Спрашиваю: ты чего? Вот тогда–то она все и выложила. Я сначала даже не поверила. Потом вижу: нет ей резону брехать. Да и не из таких она… Я первым делом отчитала ее: почему, мол, не сказала мне, когда только еще Орлова требовала с них деньги? Да я бы эту Азу!.. — Рогожина сжала кулаки. — Сама лично пошла бы в милицию, к Ганже, к Баулину, до Кремля бы дошла, а порядок навела… Ну, думаю, теперь–то чего после драки кулаками махать. Теперь ведь ничего не докажешь. Даже если бы и поверили, то что? Милана деньги передавала без свидетелей… Короче, те две тысячи — с концом. И не знаю, чем же Игнатьевне помочь…

— А почему вы сыну своему не сказали?

— И об этом с Игнатьевной думали. Она умолила меня, чтобы я не втравливала Юру… Господи, как мне было стыдно! Кто бы чужой, а тут — бывшая сноха! Мать моей внучки! Срамота — дальше некуда!

Рогожина замолчала, печально качая головой.

«Да, ничего себе информация, — думал в это время Чикуров. — Но насколько это может быть связано с покушением?»

— Дальше что, Александра Яковлевна?

— Дальше–то? Говорю я Игнатьевне: не убивайся, что–нибудь придумаем… А как же, надо выручать женщину. Да и как–то наше имя спасать… Собрала я свои «драгоценности». — Рогожина грустно усмехнулась. — Сережки, что остались от матери, колечко с бирюзовым камешком, золотые часы деда. Карманные. Их деду Прохору в гражданскую сам командарм вручал. На задней крышке надпись: «Честному воину РККА от ВЦИК»… Еще ружье у деда было… В общем, прошлась по сусекам, продала вещички и вручила деньги Игнатьевне. Говорю: это Аза Даниловна раскаялась и вернула две тысячи… Бедная женщина уж так обрадовалась, уж так благодарна была!.. Уехала она домой, выкупила назад свою корову… Нынче на Девятое мая приезжала с Ондрийкой… Растет внучек. Вот такой бутуз, — Александра Яковлевна надула щеки.

— Когда случилась эта история?

— Прошлой осенью.

— Вы не пытались объясниться с Орловой?

— Чтобы я… к ней?.. — воскликнула Рогожина. — Ни в жизнь не пойду! Мы и в прежние времена, когда она еще жила с Юрой, не очень–то ладили… Представляю, как бы она меня облаяла!

— И все же, Александра Яковлевна, почему вы не сообщили об этом сыну?

— Да узнай только Юра про это, он бы с Азой такое сотворил!.. — с жаром ответила Рогожина.

— Кому–нибудь помимо вы рассказывали об этой истории?

— Одному человеку… Евгению Тимуровичу, — со вздохом призналась хозяйка. — Месяца три назад он пришел ко мне посоветоваться. Хотим, говорит, Александра Яковлевна, создать плантацию редких лекарственных трав… Действительно, дело хорошее. Больных в клинике много, на всех в лесу добывать — сколько людей от работы отрывать придется! В аптечном складе частенько не найдешь чего нужно, к примеру, ромашку, шалфей. А если и имеется, то неизвестно, кто собирал, как обрабатывал… Я же вам рассказывала…

— Значит, на Баулина в отличие от сына вы обиды не держите? — спросил Чикуров.

— Ни капельки, — заверила Рогожина. — Ну, обговорили мы, с каких растений лучше начать. Евгений Тимурович пригласил меня зайти в клинику. Я ему сказала, что ноги моей там не будет… Он стал извиняться, что, мол, уволили меня без его ведома и согласия, когда он был в командировке… Я говорю, что не в увольнении дело, а просто не хочу видеть Орлову… Он смутился. Понимаю, говорит… Нет, толкую ему, не понимаете, Евгений Тимурович… Ну и выложила ему, что сотворила с Ганной Игнатьевной Орлова… Вы бы видели, Игорь Андреевич, профессора в ту минуту! Побледнел, руки затряслись… А как пришел немного в себя, обо всем в подробности расспросил. И поинтересовался, знает ли об этом мой сын. Я ответила, что Юра ничего не знает. Евгений Тимурович помолчал, подумал… Насчет Орловой, говорит, проверю. Подтвердится — выгоню взашей.

— Сомневался, значит?

— Наверное… Тут я не выдержала и спрашиваю: а вообще откуда у Азы Даниловны машина собственная, мебель заграничная, шикарные наряды? Евгений Тимурович пояснил, что она наследство от бабки получила. Я не поверила. Ерунда, говорю. А Евгений Тимурович настойчиво так уверяет: да, на Орлову была анонимка, что, мол, живет не по средствам… Проверяли… Наследство–де якобы действительно немалое… Уж как они проверяли, не знаю, — развела руками Рогожина.

— У вас есть на этот счет другие сведения? — задал вопрос следователь.

— Да не могла Леонтьевна, бабка ее, никакого наследства оставить! Я ведь была у нее в деревне, в Калининской области… Леонтьевна всю жизнь в доярках проходила… Колхоз бедный… Поглядели бы вы на ее хату! У меня сарай по сравнению с ней — что твои хоромы… О каком наследстве может идти речь?

— Как же на ваши слова реагировал Баулин?

— Был совсем сбит с толку… Когда уходил, то очень просил не говорить никому, что Орлова брала деньги у Бульбы. Особенно — сыну.

— Я вас тоже прошу об этом же, — сказал Чикуров. — Никому. Ни словечка, ни намека. — Он достал бланки протокола допроса, авторучку и пояснил хозяйке: — Мы оформим наш разговор по правилам… Я сейчас напишу протокол.

— Ладно, вы занимайтесь своим делом, а я пока по хозяйству похлопочу, — сказала травница и вышла.

Ворон дремал на своей жердочке. Чикуров, на этот раз не пользовавшийся магнитофоном, постарался зафиксировать показания Рогожиной как можно точнее и подробнее.

Через некоторое время в горницу потянуло съестным духом. Зашла хозяйка.

— Прочитайте и распишитесь на каждом листе, — дал ей протокол следователь.

Рогожина читала без очков, шевеля губами.

— Все как есть, — сказала она, закончив, и вывела на каждой странице аккуратную, разборчивую подпись.

Игорь Андреевич встал, собрал бумаги.

— Прошу отобедать со мной, — несколько церемонно предложила хозяйка.

— Спасибо, Александра Яковлевна, мне поскорее надо в поселок, — вежливо отказался Чикуров.

— И слышать ничего не хочу, — решительно заявила хозяйка. — Обидите.

Чикуров растерялся. Обедать со свидетелем, к тому же матерью человека, которого он подозревал в покушении на убийство…

— Идемте, идемте, — даже не уговаривала, а настаивала Рогожина. — Такого угощения вы больше нигде не отведаете. Ни за какие деньги…

«В самом деле, — подумал Чикуров, — кто бы ни был сын, почему я должен обижать женщину? Наверняка решит, что отказываюсь из–за Юрия Юрьевича. Да еще подумает, что и ее подозреваю… Люди ей верят, почему не должен верить я?»

— Уговорили, — улыбнулся Игорь Андреевич.

Кухня была просторна, предназначалась, видимо, когда–то для большой семьи. На керосинке грелась кастрюля, исходя аппетитным запахом.

— Сын все советует газ поставить, — сказала хозяйка. — Да я привыкла так… Садитесь, Игорь Андреевич, будете вспоминать в своей Москве, чем вас потчевала баба Шура, — весело проговорила Рогожина, нарезая хлеб по–деревенски: держа буханку на груди и ножом к себе.

Она налила Чикурову тарелку борща. Он был обжигающе горяч и духовит. Игорь Андреевич отхлебнул. Борщ и вроде бы не борщ. Но вкусный.

— Из дудника, — пояснила Рогожина. — Видали такое растение?

— Еще бы, — вспомнил Чикуров высокие, метров до двух стебли с розовым цветом наверху, которые он в детстве сбивал палкой, как саблей. — Я же сам почти деревенский. Жил в Скопине, под Рязанью, на окраине города… Но вот что из дудника можно такой борщ сварить, не знал.

— И не только борщ. Я солю на зиму листья. Посушить тоже можно, истолочь в порошок — в любой суп положить не грех, запашец даст отменный, — рассказывала Александра Яковлевна. — Вообще многие люди забыли, что ели их деды и прадеды… Живя у леса, не надо на базар ходить. Бери что пожелаешь, будет и полезно, и вкусно… К примеру, обыкновенный одуванчик… Многие считают — сорная трава. А я из него множество блюд могу приготовить. Молодые листья в салат. К мясу их можно, к рыбе, в супы. Даже корни и бутоны хороши, если знаешь, как сготовить… Мне Юра говорил, что одуванчик во Франции и в Японии ой как любят. А мы проходим мимо… Или возьми дягель… Из него варенье с яблоками — пальчики оближешь!

Когда покончили с первым, хозяйка подала странное блюдо — маленькие комочки, запанированные в сухарях.

— А это почки того же дудника, — сказала Рогожина. — Мой Юра очень любит, говорит, вкуснее, чем цветная капуста.

— Действительно, здорово, — с полным ртом произнес Чикуров.

На третье ели блинчики, политые вареньем.

— А это из чего? — поинтересовался Игорь Андреевич, ожидая услышать что–нибудь необыкновенное.

Так оно и есть: тесто для блинчиков было приготовлено из размолотых сухих корней кипрея. Обычного иван–чая! А варенье — из лесной малины, от аромата которой чуть ли не кружилась голова.

Запили все тем же квасом из ягод черемухи.

Сидели еще с час. Напоследок хозяйка сварила гостю кофе из корней одуванчика. Чикурову напиток понравился.

Рогожина проводила его до обелиска. Дальше Игорь Андреевич пошел один.

В Березки он вел машину на скорости. Сведения, полученные от Рогожиной, давали новый толчок для мыслей. Честно говоря, такого поворота следователь не ожидал.

Неужели Орлова действительно брала взятки? Делилась с Баулиным? Или же он не знал об этом? Что сделал профессор после разговора с Рогожиной, узнав о неблаговидных, мягко выражаясь, поступках главной медсестры? Пригрозил увольнением? Может, испугавшись разоблачения, Орлова и решилась на покушение? Вполне вероятно могло быть и то, что дочка партизана Бульбы вовсе не давала денег Орловой. Может быть, их действительно проиграл непутевый муж–картежник?

Все это требовало срочной проверки, значит, нужно вылетать в Закарпатье, в село, где живет Ганна Игнатьевна Бульба.

Следует также выяснить, на какие средства Аза Даниловна Орлова купила себе автомобиль, дорогую мебель и так далее. И было ли в самом деле наследство?

Время торопило.

Слева внизу под крылом самолета синело море, справа по всему горизонту высились горы. Это был Кавказ, и у Ольги Арчиловны Дагуровой защемило сердце.

Сама она родилась в Ленинграде, мать была питерской, но деды и прадеды со стороны отца Ольги Арчиловны жили в Грузии, в небольшом горном селении.

Что же досталось ей от предков? Наверное, любовь к горячему солнцу, к многоголосому грузинскому пению и острой пище. Это то, что лежит на поверхности. А что спрятано в тайниках души, куда она сама не заглядывает? Кто знает…

Дальний Восток Ольга Арчиловна уже успела полюбить, хотя к морозам так еще и не привыкла. Но эта любовь — через людей. Самых близких, самых дорогих. Муж, сын Антошка… Пусть Антошка не родной, но он кажется ей таким родным — роднее не бывает…

Размышления Ольги Арчиловны прервала стюардесса:

— Пристегните, пожалуйста, ремни, — попросила она Дагурову.

Дагурова щелкнула замком. Горы были уже выше самолета. Лайнер, покачиваясь, все ниже и ниже опускал нос.

— Наш самолет приземлился в столице солнечного Дагестана, городе Махачкале, — проговорило радио. — Командир корабля и экипаж желают вам всего хорошего!

Дагестан встретил их жгучим солнцем. Когда пассажиры спустились с трапа, бетон пыхал жаром, а даль струилась миражами.

В здании аэропорта было едва ли прохладнее. Ольга Арчиловна сразу отправилась к справочному бюро, чтобы узнать, где оформить свой транзитный билет до одного из районных центров. И вдруг ей стало плохо. Закружилась голова, покачнулся, поплыл под ногами пол, к горлу подступила тошнота.

Кто–то подхватил ее под руки, усадил в кресло. Над ней стояла черноволосая женщина в белом халате, с темными, как сливы, глазами и смуглым лицом.

— Вам лучше? — спросила врач.

— Спасибо, кажется, все в порядке, — с трудом проговорила Дагурова, поражаясь, с чего бы этот обморок. Она много летала, но чтобы такое…

Женщина отвела Ольгу Арчиловну в медпункт, где было тихо, прохладно и пахло лекарствами.

— Может, сделать вам укол? — спросила врач. — Чем страдаете?

— Не помню уже, когда была в поликлинике, — сказала Дагурова. — В самолете чувствую себя даже лучше, чем на твердой земле, — попробовала пошутить она, но шутка получилась вялая, потому что самочувствие у Ольги Арчиловны все еще было скверное.

— А вы не беременны?

— Вроде нет… — смущенно, как девочка, пролепетала Дагурова.

— Не рожали еще? — допытывалась врач, и Ольга Арчиловна понимала, что любопытство ее не праздное, профессиональное.

— Нет.

— Советую вам немного полежать, — кивнула врач на узкую кушетку, застеленную чистой простыней. — И обязательно сходите в женскую консультацию: похоже, у вас беременность…

Ольга Арчиловна, выпив чего–то успокоительного, вытянулась на кушетке. Через полчаса она и вовсе забыла про обморок. Но, конечно, не забыла слова врача.

Махачкалу она не увидела. Самолет в нужный ей район улетал через сорок минут.

В маленьком тихоходном Ан–2, с двумя скамейками вдоль бортов вместо кресел, набилось полно народу. Все были черноволосые, смуглые, как врач аэропортовского медпункта, с крупными, с горбинкой носами.

Приземлились через полчаса на крохотной площадке среди гор. И было непонятно, как здесь вообще посадили самолет.

До прокуратуры района четверть часа ходу. Улицы то круто спускались вниз, то лезли буквально в гору.

В прокуратуре она застала только помощника районного прокурора — молодую женщину, из местных.

— Переночуете у меня, — сказала она Дагуровой. — А завтра отправим вас в селение. Мой дядя там председатель колхоза. Он сегодня здесь у начальства, а завтра едет к себе. Подбросит.

Сумерки опустились внезапно, на небе огромные яркие звезды.

Кругом чистый пьянящий воздух. И незабываемый вечер во дворе дома помощника прокурора. Впрочем, Ольга Арчиловна не помнила, пожалуй, и сотой доли из того, о чем говорила с коллегой, думала о своем: через несколько месяцев она может стать самой счастливой женщиной. Матерью!

В селение отправились поутру.

Дядя помощника районного прокурора — его звали Магомедом Алиевичем — вел «Ниву» сам. Лет ему было под пятьдесят. Немного полноватый, с пышными усами.

Дагурова почти не спала, так волновали мысли о ее теперешнем состоянии. Но не забывала, что ей предстояло встретиться с Меджидом Гаджиевичем Гаджиевым, которому писал странное письмо профессор Баулин перед покушением на него.

За что извинялся перед ним профессор? И вообще, какие отношения у Гаджиева с главврачом березкинской клиники? Вылет Дагуровой в Дагестан был ускорен показаниями Рогожиной. Ольга Арчиловна и Чикуров полагали, что Гаджиев мог тоже попасть в клинику Баулина, как и дочка Бульбы, с помощью денег.

Если в этом случае у него потребовали взятку, то как вызвать Гаджиева на откровенность? И удастся ли добиться от него признания? Ведь многие взяткодатели предпочитают молчать… По своему опыту Ольга Арчиловна знала, что дела о взяточничестве — одни из самых сложных для следователя…

Председатель колхоза вел машину, словно они ехали по прямому, как струна, шоссе, — жал на всю железку, небрежно выставив локоть в окно. И даже тихонько напевал при этом. А у Дагуровой дух захватывало на каждом повороте, из–за которого, ей казалось, вот–вот выскочит какой–нибудь громадный грузовик и столкнется с ними. Вниз она вообще боялась глянуть: сорвешься — не соберешь костей.

— Бывали в наших краях? — не выдержал молчания Магомед Алиевич.

— Ни разу, — ответила Дагурова.

— Исключительно красиво, правда? — сняв руку с баранки, показал вокруг водитель.

Дагурова вся похолодела.

— Оч–чень, — выдавила она из себя. — Только дороги вот… Сплошные повороты…

Родственник помпрокурора рассмеялся.

— Не бойтесь. Я здесь могу ехать с закрытыми глазами. Довезу как надо!

— Лучше с открытыми, — невесело пошутила следователь.

— Хорошо, — сказал председатель колхоза и действительно немного снизил скорость, видимо, щадя чувства пассажирки.

Помолчав, он через некоторое время снова спросил:

— А к кому едете?

— К Гаджиеву.

— У нас почти все селение Гаджиевы. И все родственники.

— Меджиду Гаджиевичу.

— Вах! — ударил по рулю обеими руками водитель. — Так это же мой кунак! Друг по–вашему… Лучший мастер в нашем селении! В Париж летал! А какие стихи пишет!..

— Значит, поэт?

— Зачем поэт? Он исключительный мастер по изготовлению всяких кубков, блюд. Украшения на конском снаряжении делает. Наденешь на лошадь седло и сбрую — красавица, а не лошадь! В его роду все были исключительными мастерами. Сабля деда Гаджиева выставлена в Государственном Историческом музее в Москве. Вместе ходили смотреть.

Видимо, Магомед Алиевич сел на своего любимого конька.

— В старое время, — продолжал он, — если на Кавказе спрашивали, где заказать самое лучшее оружие, то каждый говорил: в Дагестане! Да что на Кавказе — в России, Иране, Турции мечтали иметь саблю, кинжал или пистолет, сделанные нашими мастерами… Кубачи, Амузги, Казанище, Кумух, — перечислял горячо председатель. — Там жили самые известные мастера. Клинок так клинок! А какие рукоятки! Исключительные! Чеканка, инкрустация, цветная эмаль… Ножны от конца до конца тоже все изукрашены. Не поверишь, что человек может сделать такое! — Он повернулся к Дагуровой: — И украшения для вас, женщин, очень красивые изготавливают. Особенно аварские мастера… У нас вообще очень уважают женщин…

— Судя по стихам Расула Гамзатова, — заметила Ольга Арчиловна, — действительно уважают.

— Конечно! Ведь Расул аварец, — с гордостью произнес Магомед Алиевич. — А какое дело у вас к Гаджиеву? — неожиданно перескочил он. — Чеканкой интересуетесь?

— Нет, я по другому поводу, — уклонилась от ответа следователь. — Как он себя чувствует?

— Сейчас хорошо. Можно сказать, замечательно. А недавно тяжело болел. Все селение сильно переживало…

Ольга Арчиловна уже заметила, что в словах председателя колхоза преобладают эпитеты «замечательный», «самый лучший», «исключительный». Наверное, здесь так принято…

— А где он лечился? — спросила Дагурова.

— Как это называется… — пощелкал пальцами председатель. — Ну, дерево такое есть в России…

— Березки? — подсказала следователь.

— Правильно!

— Как он попал туда, не знаете?

— Из Махачкалы направили. Гаджиев и в Махачкале очень уважаемый человек!

«Да, немного от него узнаешь», — подумала Ольга Арчиловна о председателе колхоза.

«Нива», натруженно гудя мотором, взяла очередной подъем, и перед взором Дагуровой предстало селение. Оно лепилось на склоне горы. Дома с плоскими крышами словно налезали один на другой. Впрочем, картина была скорее знакомая. По многим кинофильмам, пейзажам художников.

И все же было трудно представить, как здесь живут люди…

Гаджиева следователь застала в мастерской, занимающей просторную комнату в его доме — сакле по–местному. На полках стояли очень изящные кубки, кувшины, блюда, чаши, украшенные чеканным орнаментом. На верстаке перед мастером лежали всевозможные инструменты. В углу пылал небольшой горн.

Меджид Гаджиевич оказался невысоким, сухопарым, с выразительными чертами лица: нос с горбинкой, смоляные брови, усы, мужественно очерченный рот. Лет шестидесяти, а глаза молодые.

Видимо, мастер привык к посещению гостей. Наверняка у него перебывало множество знатоков и любителей произведений кавказских ремесленников.

Чтобы избежать церемоний и недоразумений, Ольга Арчиловна сразу представилась, показала документ и попросила Гаджиева рассказать, как он попал на лечение в баулинскую клинику.

И все же без церемоний не обошлось. Меджид Гаджиевич велел пожилой женщине принести чай, налил Дагуровой и себе и только потом начал говорить:

— Вызвали меня в Махачкалу, в Союз художников, показывают бумагу из Москвы: надо делать блюдо для выставки в Париже. Материал — серебро, перламутр, слоновая кость… Очень престижный заказ, — ввернул мастер модное словечко. — Я давно мечтал о такой работе. Много эскизов сделал. Походил по музеям, наших старых мастеров смотрел… Наконец в голове все образовалось, выстроилось. Сел за блюдо… Работаю месяц, второй… Вдруг стал замечать, что глаза слабеют. С утра час посидишь — и все расплывается… Ничего не понимаю. У меня отец в восемьдесят девять лет читал без очков, на охоту ходил. А я в свои–то годы… Да еще плохо слышать стал. Жена зовет кушать — я не иду… Понимаете, не слышу!.. Поехал в район. Врач говорит: лечиться надо. Настроение — хуже некуда! Мне доверили представлять на выставке в Париже весь наш маленький народ, а я не могу закончить блюдо! — Он стал загибать пальцы. — В Махачкале в больнице лежал, в Москве в больнице лежал, а зрение и слух все хуже… Вернулся в Дагестан… Дочь у меня живет в Махачкале, оставила у себя. Говорит: чего будешь по горам ползать слепой? Живи в городе, ты свое отработал, теперь отдыхай заслуженно. Я ей: дело мастера умирает вместе с ним. В горах знаю каждую тропинку, так что и глаз не нужно. А тут у вас в городе точно заблужусь… Внук говорит: есть такие собаки, которые слепых водят, мы купим…

Мастер заразительно рассмеялся.

— Тогда, я думаю, вам было не до смеха, — заметила Ольга Арчиловна.

— Верно говоришь, дорогая, верно, — посерьезнел Гаджиев. — Поверишь, жить не хотелось… Некоторые с горя выпивают… Я стихи начал писать… Друзьям и другим людям нравилось. Договор со мной заключили в издательстве. Переводчик из Москвы заинтересовался, который самого Расула Гамзатова переводит. Познакомились мы с ним. Он и сказал, что знает одного человека, который может быстро вылечить меня. Экстрасенс называется… Повезла меня дочка в Москву, повела к экстрасенсу… Никакого результата! Абсолютно! — Гаджиев возмущенно вздернул плечи и некоторое время пристально смотрел на собеседницу. — Снова приехали в Махачкалу… Уже почти совсем не вижу… Однажды приходит ко мне кунак. Послушай, говорит, Меджид, в газете пишут, что в России, в Березках, есть такая больница, где лечат самые безнадежные болезни. И без всяких операций… Мы, конечно, написали с дочкой в эти Березки, нам ответили, что клиника маленькая, а очередь большая… Пришел мой племянник, говорит: не беспокойся, дядя, мы для тебя все сделаем… Он в Махачкале великий начальник, между прочим… Сам лично поехал туда, в Березки. А через два дня прислал телеграмму, чтобы я вылетал… Приехал я, и меня тут же положили…

«Интересно, что это за волшебник такой, его племянник?» — подумала следователь и спросила:

— Как же вашему племяннику удалось?

— Он помог, и ему помогли…

— Кому именно и чем помог ваш племянник?

— Там есть такой человек, Банипартов… Он попросил ускорить вопрос об отправке вагона с виноградом.

— Для Березок? — уточнила Дагуров.

— Зачем? Для Мурманска…

Короче говоря, Банипартов хотел поскорее получить импортное оборудование для лесокомбината, чтобы все шло в дело, даже кора от деревьев…

«Да, этот Вась–Вась не промах», — вспомнила Ольга Арчиловна заслуженного толкача республики, как он себя называл.

— Когда вас положили в клинику? — спросила она.

— В апреле прошлого года. А в июле, понимаешь, уже сидел вот здесь, заканчивал парижский заказ… Пожалуйста, — с гордостью показал мастер на пышно оформленный диплом в рамке на стене. — «Гран–при»! Французский министр, понимаешь, вручал мне в Париже!

— А само блюдо?

— В Москве в музее.

— Выходит, в березкинской клинике вам полностью восстановили зрение и слух? — с неподдельным восхищением спросила Дагурова.

— Не могу сказать, что на сто процентов, но, как видишь, работаю. Правда, профессор Баулин просил не перегружаться, побольше отдыхать, гулять, дышать свежим воздухом.

— Чем же вас лечили?

Гаджиев удивленно посмотрел на следователя.

— Я сам думаю, чем? Вроде бы никаких операций не делали, уколов тоже. Я там как в санатории жил… Соки давали…

— Какие именно?

— Разные. Помню, больше всего морковный. Каждый день. И ванны принимал. Вода на травах настояна. Очень приятно! Лежишь минут двадцать — одно наслаждение… Еще мед давали, пчелиное молочко. На лошади заставляли ездить. И очень много гулять. Особенно когда цвели деревья. Баулин объяснял, что дышать пыльцой очень полезно — болезнь уходит… И голодал…

— Долго?

— Один раз много дней ничего не ел. Потом постепенно кушать начал. Соки, протертые овощи, фрукты…

— Значит, никаких лекарств?

Мастер улыбнулся.

— Одно лекарство давали вкусное. «Баурос–один» называется. Как лимонад… Хороший отдых получился. Правда, немного работать приходилось. В саду деревья окапывал. Но разве это работа?

— Да, ваш труд посложнее, — улыбнулась Ольга Арчиловна, показав на изделия мастера. — Скажите, Меджид Гаджиевич, вы поддерживаете связь с клиникой?

— Связь? — удивился мастер. — Чувствую себя хорошо, зачем людей беспокоить?

— Значит, вы туда не писали?

— Понимаешь, в прошлом году послал два письма, — ответил Гаджиев. — Когда выписывали, попросили, чтобы я сообщал про свое самочувствие… Первое письмо я послал через два месяца, второе — к Новому году. И все.

— А вам ответили оттуда? Сам Баулин или кто–нибудь из лечащих врачей?

— Никаких писем из Березок я не получал, — решительно заявил мастер.

— Может быть, совсем недавно? — допытывалась Дагурова.

— Нет! Память у меня отличная, понимаешь, лечить не надо, — усмехнулся Гаджиев.

Говорил он скорее всего правду. Да и на почте, где вчера побывала следователь, сообщили, что из Березок в этом году писем на имя Гаджиева не поступало. Значит, Баулин так и не отправил ему свое послание?

— У меня к вам один вопрос, — осторожно начала Ольга Арчиловна. — Деликатный… Скажите, у вас никто не требовал каких–нибудь подношений, денег в клинике? Из врачей, медперсонала?

Гаджиев стал очень серьезным.

— Я понимаю, на что вы намекаете… Лично у меня никто ничего не требовал.

Он, как показалось Ольге Арчиловне, подчеркнул слова «лично у меня». И это ее насторожило.

— А у других? — спросила следователь.

Мастер пожал плечами, отвел глаза. Дагурова поняла, что ему не хочется отвечать на этот вопрос.

— Меджид Гаджиевич, вспомните, каких трудов стоило вам попасть в березкинскую клинику… Насколько я поняла, если бы не ваш племянник…

— У него денег не просили, — поспешно сказал Гаджиев.

— Верно, — кивнула следователь. — Однако у нас есть сведения, что кое–кто попадает в клинику за деньги, причем немалые… Прошу вас помочь следствию. Да что следствию — справедливости. Ведь это ужасно, когда пользуются человеческим горем… Вы меня понимаете?

— Я догадываюсь, кого вы имеете в виду, — неохотно сказал Гаджиев. — У нас не принято распускать язык… Но ради справедливости… Да, я передавал конверт одному человеку.

— Какой конверт, кому?

— Конверт с запиской. Главной медсестре Азе Даниловне.

«Опять Орлова, — отметила про себя следователь. — Это, кажется, уже теплее, как в детской игре…»

— Можете рассказать подробнее?

— Конечно! Понимаешь, в соседней палате лежал Егор. Хороший человек! Мы с ним в нарды играли. Ему не разрешали вставать… Мы дали друг другу слово: когда вылечимся, то друг к другу съездим в гости… Один раз прихожу к нему с нардами, а Егор, понимаешь, страшно ругается…

— Фамилию Егора помните?

— А как же! Шатохин его фамилия, — ответил Гаджиев и продолжил: — Вижу, сильно волнуется, а ему нельзя, понимаешь… Успокойся, говорю, друг, скажи, что случилось? Он весь трясется, сам белый… Просит отнести конверт Орловой. Записка, говорит, в нем…

Я передал. Аза Даниловна прочитала, перепугалась и побежала в палату к Шатохину… На следующий день Егор зовет меня. Остыл уже. Сели за нарды… Мне все–таки интересно. Спрашиваю: из–за чего ты так психовал? Егор помолчал, потом говорит: ладно, только тебе скажу, как другу… Попросил, понимаешь, нянечку на почту сходить, телеграмму отправить, ну, за услугу дал ей рубль. Об этом узнала Аза Даниловна… Прибегает нянечка, плачет, сует назад рубль, говорит, что из–за этого рубля Аза Даниловна грозилась ее уволить, а Шатохина выписать из клиники… Так в той записке Егор написал Азе Даниловне, что пускай выписывает, но прежде пусть вернет ему картину и полторы тысячи рублей… Орлова тут же прибежала, стала извиняться. Объяснила, что в клинике запрещается нянечкам брать деньги с больных, вот за это и отругала ее. А выписывать Шатохина никто не собирается… Так и получилось: нянечку не уволили, Шатохина не выписали… Через две недели Егор умер… Я горец, понимаешь, и то плакал! — с неподдельной болью произнес Гаджиев.

«Вот и второй случай после Бульбы, — подумала Дагурова. — Но только ли эти два?»

— Честное слово, Ольга Арчиловна, — приложил руку к груди Гаджиев, — если бы Егор не умер, я ни за что не рассказал бы вам. Хотите обижайтесь за откровенность, хотите нет.

— Понимаю, Меджид Гаджиевич. И спасибо, что поделились… Хочу вот что спросить: Шатохин не рассказывал, кому именно он давал полторы тысячи рублей?

— Деньги он давал лично Орловой.

— За что?

— Как будто не понятно, — покачал головой мастер. — Чтобы место в клинике получить.

— А картину кому?

— Тоже Азе Даниловне.

— Какую именно картину, Шатохин не говорил?

— Нет, не говорил. Понимаешь, Егор специально за ней в Москву ездил.

— Семья у Шатохина есть?

— Конечно. Жена осталась, дети…

— Адреса у вас нет?