Армия категорически отказалась выслушивать какие-либо объяснения, министерство императорского двора сочло этот инцидент оскорблением императорского величества. Вот-вот могла последовать жестокая кара… Но, на счастье, кому-то из императорской семьи передача понравилась, о чем стало известно военному министерству, и об инциденте забыли.

Теперь же сам император принял решение выступить по радио…

Майор Мацунага приказал организовать ночное дежурство в бараке. Кавабэ сказал, что будет дежурить первым. Арима и Хаяси быстро уснули. Кавабэ сидел на жестком стуле с высокой спинкой. Спать ему не хотелось. Он думал о доме. Война кончалась. Ожидая майора Мацунага, он случайно увидел на его столе секретную сводку. Быстро пробежал глазами первые строчки… Он понял, что командир отряда скрывает от них истинное положение дел. Война была на последнем издыхании. «Еще несколько месяцев, — думал Кавабэ, — и все кончится. Может быть, они отпустят отца. Может быть, я останусь жив». Последняя мысль не так сильно обрадовала Кавабэ, как надежда на освобождение отца, рожденная близостью конца войны.

Кавабэ вспомнил, как она началась.

Утром восьмого декабря 1941 года против обыкновения он проснулся прежде, чем в его комнатушку заглянула мать, чтобы разбудить его. Он хотел немного поваляться, но услышал чьи-то громкие голоса на кухне. Быстро оделся и вышел. Родители сидели на кухне у радиоприемника.

Отец печально посмотрел на него.

— Япония объявила войну Соединенным Штатам, Великобритании и Голландии. Императорский флот уже нанес удар по Пёрл-Харбору и, как сообщается, потопил множество американских кораблей.

Тамио Кавабэ не знал, как ему реагировать на это сообщение. Тогда он еще плохо представлял, что такое война, но почувствовал: передаваемые по радио бравурные марши отнюдь не соответствуют траурному настроению родителей. Тамио был единственным, кто в тот день пришел в школу не в праздничной одежде. Ученики младших классов на переменах играли в войну и безумно веселились. На торжественном собрании директор зачитал сообщение о начале войны и сказал, что отныне все обязаны заниматься еще усерднее и готовиться к службе в армии.

В старших классах преподаватели не стали, как маленьким, читать вслух историю о доблестном горнисте Кохэе Кикути, который, даже умирая, не выпустил из рук свой горн, не вспомнили и о подвигах генерала Ноги и адмирала Того. Они рассказывали старшеклассникам о том, что логика развития событий последнего времени закономерно привела Японию к войне. Соединенные Штаты и другие империалистические государства стремятся поработить Азию, захватить ее огромные ресурсы. У народов Азии есть один только заступник — Япония, которая просто обязана дать отпор белым колонизаторам. Япония протянула руку помощи всем азиатским государствам, которые под ее эгидой смогут полноценно развиваться… Восемь углов под одной крышей — эту идею императора Мэйдзи реализует нынешняя Япония.

В течение этого и последующих дней дикторы вновь и вновь зачитывали сводку сообщений о боевых действиях, сопровождаемую победными маршами; заканчивались сообщения всегда одним и тем же: «наши потери незначительны». Тамио Кавабэ пытался понять: гибель скольких людей считается незначительным событием?

На занятиях физкультурой и мальчиков, и девочек стали учить фехтованию. Сначала на традиционных деревянных мечах, потом появились настоящие штыки; ими тоже следовало владеть в совершенстве. Весь класс выстраивали в шеренгу, и по команде учителя все делали выпад вперед, поражая невидимого врага. Одноклассник Тамио, хилый от рождения, не удержал в руках штык и уронил его. Учитель с позором вытащил мальчишку из строя и велел ему стоять в стороне. Все остальные, особенно девочки, с презрением смотрели на него. «Сто миллионов сердец, бьющихся как одно»…

Вскоре почти весь класс вступил в «Детский морской корпус», причем девочки опять-таки не остались в стороне, увлеченные желанием участвовать в войне. Они учились грести, изучали корабельное хозяйство и мечтали о боевых походах в Южных морях. В классе на стене преподаватель повесил карту, на которой Японская империя находилась в центре мира. На картах того времени территорию Японии закрашивали красным цветом, и каждую неделю кто-нибудь становился на стул, чтобы заштриховать красным карандашом еще один остров в южной части Тихого океана. Диковинный багровый цветок распускался на карте…

Школьники дарили друг другу открытки, на которых Черчилль и Рузвельт были изображены с дьявольскими лицами. В газетах их называли белыми варварами, которые мешают созданию сферы совместного процветания Великой Восточной Азии, всеобщему братству азиатских народов.

Девочек время от времени приглашали на радио: они пели песни патриотического содержания, адресованные фронтовикам. Их горячо благодарили и дарили мелкие подарки. Одна девочка получила красивую коробочку для цветных мелков. Она очень обрадовалась, потому что любила рисовать. Но когда уже в классе она вскрыла коробочку, та оказалась пустой. Правительство требовало отказаться от расточительности и излишеств… Потом победные реляции с фронтов стали звучать реже, школьников перестали приглашать на радио. Постепенно менялись темы разговоров, они вертелись в основном вокруг еды. На деньги ничего нельзя было купить, даже если они были. Рестораны превратились в столовые, где кормили по талонам, за карточным рисом стояли очереди. Одевать что-то яркое, заметное считалось непатриотичным; людские толпы приобрели темно-серый оттенок. Развешанные в городе плакаты утверждали, что роскошь — враг общества.

Мать Тамио, которая хорошо шила, превратила два своих шелковых кимоно в покрывала для кроватей.

— Будем жить как феодалы из княжеского дома Тёса, среди которых, кажется, был и кто-то из моих предков, — посмеялась она.

Однажды вечером Тамио застал мать и отца за странным занятием. Они сидели на полу и слушали пластинки с записями классической музыки. Дослушав, они разбивали пластинку, складывали осколки в коробку с мусором и ставили следующую.

— Что вы делаете? — Тамио решил, что родители сошли с ума.

— Западная музыка отныне запрещена, — объяснил отец, — чтобы японский народ не подпал под влияние чуждой идеологии.

Тамио чуть было не расхохотался, но что-то заставило его сдержаться. Как могло случиться, что Бах и Бетховен оказались в стане врагов Японии? Своими мыслями Тамио ни с кем не рисковал делиться. Он привык размышлять в одиночестве, пока однажды с ним не заговорил отец. Старший Кавабэ, верно, чувствовал, что он не задержится на воле, хотя у властей не могло быть к нему никаких претензий. Он служил бухгалтером в текстильной фирме, политической деятельностью не занимался и даже не встречался со старыми приятелями. Впрочем, большая часть из них давно были в тюрьме. Жандармерия — кэмпэйтай планомерно очищала японское общество не только от тех, кто выражал несогласие с официальной политикой, но и от тех, кто такое несогласие мог высказать. Контроль над мыслями считался не менее важным, чем контроль над поступками…

После разговоров с отцом Тамио уже не смеялся. Узнав, что широко используемое слово «посуто» — почтовый ящик — употреблять нельзя, потому что оно заимствовано из английского, а следует использовать исконно японское слово «юбинбако». Начиналась кампания по очищению японского языка от иностранных слов…

Одновременно с возвращением к исконному и родниковому в национальной культуре, избавлением от всего иностранного из соседнего дома исчезли добрые знакомые семьи Кавабэ — супружеская пара, к которой Тамио любил ходить в гости… Он был русским по происхождению, она — японка, родившаяся в Маньчжурии, где они и познакомились. Полицейский сказал, что оба арестованы за шпионаж…

Всех школьников обязали принять участие в сборе ценного металлолома. Бронзовые бюстики и металлические оконные рамы следовало сдавать на специальные приемные пункты, откуда они отправлялись на переплавку. Военное производство нуждалось в сырье. Каждый, кто внес лепту в укрепление мощи императорской армии, получал письменную благодарность от правительства. Тамио задумался: что же станет делать императорская семья, когда все бюстики и металлические оконные рамы превратятся в пули и эти пули будут выпущены?

Преподаватели в школе глухо говорили о неминуемой «решающей битве на Японских островах», и никто из девочек не мечтал больше о Южных морях. Школьникам повторяли, что их долг пожертвовать всем, в том числе собственными жизнями, ради победы.

В начале 1943 года отца Тамио арестовали — на свободе он провел около двух лет. Мать заставила Тамио поступить в университет. При первом же наборе студентов в армию он автоматически попал в список. Тамио Кавабэ нисколько не был этим огорчен. Напротив, он старался быть хорошим солдатом и перешел в отряд камикадзе. Все это он делал ради отца, который медленно погибал от голода и непосильного труда в тюрьме для политических заключенных. С конца 1944 года семья уже не получала от него ни одного письма.

В два часа ночи Кавабэ разбудил Эйдзи Хаяси. Тот проснулся мгновенно, словно и не спал, сразу поднялся. Умылся из кружки холодной водой, сделал несколько приседаний, чтобы размяться.

— Все тихо?

Кавабэ кивнул.

Хаяси присел на его стул. Кавабэ стал раздеваться.

— Тамио?

— Да.

— Я хотел с тобой давно поговорить откровенно, но никак не получалось. Ты очень хочешь спать? Может быть, посидишь со мной немного?

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился Кавабэ.

— Случилось. И довольно давно, но не в том смысле, как ты думаешь, — Хаяси улыбался, но тон был серьезным.

— Ты веришь в то, что камикадзе спасут Японию? Что наши жертвы имеют какой-то смысл?

Кавабэ присел на край кровати. Он всегда считал, что для Хаяси быть камикадзе — счастье, что в смерти за родину он видит высшее проявление героизма. И вдруг такие вопросы.

— Ты задумался об этом, потому что война кончается? — спросил Кавабэ.

— Не только поэтому. Я хочу понять… Нигде, ни в одной армии мира не создают целые отряды смертников. Из истории известны случаи, когда воины сознательно жертвовали собой ради победы, но у них всегда была возможность выжить, хотя бы минимальная, теоретическая. Я читал много переводных книг. По западным представлениям, у человека должен быть хотя бы малейший шанс на выживание, надежда на то, что погибнут другие, не он… В Японии же принято без колебаний выбирать смерть, зная, что нет ни одного шанса выжить. Мы считаем это проявлением силы духа, его превосходства над материей, мы гордимся своей способностью расставаться с жизнью… Ну хорошо, предположим, мы храбрее и бесстрашнее американцев. Но есть ли в этом смысл? Нужно ли это стране, народу?

— Верю ли я на самом деле, что атаки камикадзе эффективны? Нет, — одним словом ответил Кавабэ. — Операции с участием камикадзе не могут изменить ход войны. Особенно это стало ясно после катастрофы на Окинаве… Наша миссия столь же почетна, сколь и безнадежна. Мы обречены на гибель, но ведь нас учили с детства — одно лишь самопожертвование придает смерти смысл.

— Значит, мы идем на смерть только потому, что нет иного выхода? — уточнил Хаяси.

— Не совсем так. Наша жертва не может спасти Японию от поражения в этой войне, но после войны поможет духовному возрождению нации.

— Ты знаешь, Тамио, — прервал его Эйдзи Хаяси. — Я обратил внимание на то, что неудачи наших товарищей, я имею в виду гибель камикадзе, не причинивших никакого ущерба противнику, никак не подействовали на оставшихся. В нашем отряде нет ни разочарования, ни уныния, ни отчаяния… У меня такое ощущение, что неудачи только усиливают воодушевление. Точь-в-точь, как поется в нашей песне: «Никогда не думай о том, чтобы победить!» Выходит, мы какие-то особые люди? Мы, японцы, принадлежим к высшей расе?

— Не суди по немногим обо всех. Среди камикадзе по-настоящему много хороших людей. Преданных сыновей, добрых друзей, способных студентов. Мне кажется, в отряды камикадзе вступили не те, кого на Западе называют фанатиками, а те, кто искренне любит страну… Не уверен, что все воины императорской армии пылают желанием умереть… Пойми и другое: эта война не нужна Японии.

— Что ты говоришь?! — Хаяси вытаращил на него глаза.

— Подожди, выслушай до конца. Ты сам завел этот разговор. — Кавабэ говорил быстро, не раздумывая, не подбирая слов. — Война принесла только горе нашему народу. Сколько людей погибло на фронте, в тылу — под бомбами, сколько страдает от недоедания, болезней, сколько осталось без крова над головой… Победа в войне уже невозможна. Более того, она не нужна и даже опасна.

— Ну, это ты уже говоришь чепуху, — улыбнулся Хаяси.

— Если бы по странной случайности, — внятно сказал Кавабэ, — Япония вдруг выиграла войну на Тихом океане, это было бы несчастьем для нации. Тяжелые испытания помогут нам избавиться, очиститься от всего дурного, что есть в нашей жизни, возродиться и стать действительно великой нацией. Я не святой и не подлец, не герой, но и не глупец. Я готов к смерти ради будущего страны. Я верю, что образцы величия человеческого духа, показанные камикадзе, будут вдохновлять послевоенную Японию.

Хаяси долго молчал.

— Ты прав, — наконец сказал он. — Даже если нас победят, благородный дух погибших камикадзе не даст погибнуть нашей родине. Иначе за военным поражением неминуемо последует духовная гибель нации. Наша земля охвачена огнем, но это очистительное пламя. Япония возродится лучшей, чем была. Спасибо тебе. Я начал сомневаться во всем… и в себе тоже. Мне очень нужны были твои мудрые слова. Извини, я лишил тебя сна. Ложись.

— А что думает обо всем этом Идзуми? Ты не спрашивал его?

Хаяси помотал головой. Кавабэ прилег и через минуту уже спал крепким сном. Хаяси подошел к кровати Арима и легонько потряс товарища за плечо. Тот пробудился с трудом. Потер рукавами глаза, разлепляя их.

— Уже пора?

— Пора, пора, вставай.

Вздыхая, Арима поднялся. Споткнулся о ножку кровати, чуть не упал.

— Сколько времени? — позевывая, поинтересовался он.

— Начало четвертого.

Идзуми Арима недоумевающе посмотрел на спящего Кавабэ.

— Договорились же, что я с шести дежурю.

— Мне нужно тебя кое о чем спросить, Идзуми.

— Дня тебе мало? — Арима присел на кровати, как прежде Кавабэ, и широко зевнул. Мундир он не стал надевать, с удовольствием похлопывал себя по спине, шевелил пальцами босых ног. Плечи у него были покатые, налитые силой. — Валяй, спрашивай.

Хаяси подошел к нему вплотную, чтобы видеть глаза Арима.

— Скажи мне честно: ты веришь, что камикадзе могут спасти Японию?

Арима ответил без колебаний.

— Конечно, верю. А разве ты считаешь по-другому?

Хаяси жестом остановил его.

— Подожди. Ты же знаешь: нет уверенности в том, что наш отряд потопил хотя бы один корабль. Говорят, что и другие отряды камикадзе не слишком удачливы. Но наши летчики гибнут каждый день. Есть ли в этом смысл?

Арима кивнул.

— Теперь я понял, о чем ты спрашиваешь. Я тебе так отвечу. Вы, городские ребята, ко многому подходите иначе, чем я. У вас нет крепкой веры. Вы привыкли все подвергать сомнению. Вы придаете слишком большое значение жизни. В вас нет основательности, которая позволяет чувствовать себя уверенно. Но представь себе, что весь мир исчез. Остался только ты один. Захотел бы ты продолжать жить? Жизнь имеет смысл только потому, что вокруг есть и другие люди, с которыми ты связан тысячью нитей. Иногда окружающие тебя люди делают что-то для тебя, иногда ты делаешь что-то для них. Это подлинная основа бусидо, образа жизни воина. Если мы цепляемся за жизнь, то теряем самоуважение. Животные — они просто существуют, подчиняясь инстинктам. А люди сознательно посвящают жизнь другим людям или идее. Вспомни слова Маса-сигэ Кусиноки: «Я хотел бы родиться семь раз в этом мире людей, чтобы семь раз отдать жизнь за императора».

Знаешь, когда камикадзе садится за штурвал самолета или за пульт управления своей торпеды, готовясь умереть, он действует в духе наших традиций. Ведь наши герои всегда считали делом чести умереть за правое дело, даже если оно было абсолютно безнадежное. В такой сознательной готовности потерпеть поражение в борьбе с заведомо превосходящими силами противника есть своя доблесть… Мы поставили себе задачу выше человеческих сил, с точки зрения так называемого здравого смысла. Но вспомни: чему нас учили в школе? Человека ждет только одна смерть. Она может быть тяжелой, как гора, или легкой, как гусиное перо. Для человека естественно любить жизнь и ненавидеть смерть, заботиться о семье, растить детей… Но когда человек движим высшей идеей, все выглядит по-иному. Ты же читал в классе «Хагакурэ». Оно написано несколько столетий назад, но моральные принципы нашего народа с тех пор не изменились. Воин всегда был готов расстаться с жизнью, лишь бы не поступиться своей честью или честью своего господина. Харакири — не жест отчаяния, а единственно почетный выход из положения.

Арима произнес все это на одном дыхании.

— Видно, и ты тоже над всем этим задумывался не раз?

— Еще бы! После того как я записался в отряд, не спал несколько ночей. Мне было страшно, но потом я преодолел это чувство. И знаешь как? Когда я окончил школу, наш директор подарил мне прекрасное издание «Хагакурэ», сказав, что в этом сочинении я найду ответ на любой вопрос. Когда я не мог спать, я шел в комнату к дежурному и там перечитывал «Хагакурэ». И тогда лучше понял идеи бусидо, лучше, чем в школе… Я заметил, что в «Хагакурэ» иероглифы, обозначающие смерть и сумасшествие, объединены в одно понятие — бешенство, заставляющее идти на смерть. Я понял так: воин не в состоянии совершить по-настоящему значительный поступок, если вначале он не преодолеет себя, решительно отбросив все осторожные доводы разума и самосохранения.

Арима посмотрел на Хаяси ясными глазами. Уже светало. Арима нагнулся и достал из-под кровати сумку, прихваченную из отряда. Он вытащил коробочку для еды, но она была пуста. Арима с сожалением закрыл ее.

Хаяси, возбужденный ночными разговорами, присел рядом с ним. Они не боялись разбудить Кавабэ, который спал тихо, как ребенок.

— Я должен тебе признаться, что мне тоже было страшно, когда я попал в отряд. Были минуты, что я даже сожалел о своем решении, — сказал Хаяси. Признание давалось ему нелегко. Он не привык откровенничать. — Но я обрел спокойствие, подумав о том, что человека все равно ждет смерть. Но смерть на больничной койке от болезни отличается от гибели камикадзе. До последнего мгновения я останусь в полном сознании и буду способен контролировать свои поступки. А тяжелобольному приходится страдать и ждать смерти. Он бессилен что-либо сделать. Это не по мне.

Идзуми Арима дружелюбно улыбнулся.

— Вот и хорошо. Если хочешь спать, ложись. Раз уж ты меня поднял, я подежурю.

— Мне совсем не хочется спать, — сказал Эйдзи Хаяси. — Посмотрю, как будет вставать солнце.

Может ли человек противостоять движению истории, потоку событий, менять его направление? Вернее, существуют ли люди, способные на это? И если да, то могут ли они позволить себе подчиниться течению, вместо того чтобы самостоятельно выбирать направление движения? Вот над чем в ту ночь размышлял адмирал Хомма. Его мысли не носили чисто философского характера — он обдумывал реальную ситуацию. Судя по настроениям в Токио, империя существовала последние часы. «Заговор подполковников», как про себя именовал Хомма задуманный офицерами путч, имел не так уж много шансов на успех. Японцы как нация и в особенности японская армия привыкли повиноваться приказам. И если солдатам скажут, что принято решение о капитуляции, уже никто не сумеет поднять их на борьбу. Абсолютная готовность повиноваться, считал Хомма, лучшее качество японцев. Министерства армии и флота недаром участвовали в составлении школьных программ и учебных методик. Но в данном случае привычка повиноваться грозила обернуться против тех, кто ее воспитывал. И этот фактор казался адмиралу определяющим.

Что же делать, если попытка военного переворота не увенчается успехом? Покончить жизнь самоубийством? Уйти в отставку? Ждать, пока союзники, которые оккупируют Японию, начнут охоту на так называемых преступников, как они это делают в побежденной Германии? — Перечисляя альтернативы, адмирал Хомма даже не взвешивал их положительные и отрицательные стороны. Он отвергал их с порога.

В подчинении адмирала Хомма находилось несколько авиабаз в южной части Японии, укомплектованных морскими летчиками. По приказу Хомма командиры баз, как и командиры отрядов камикадзе, в течение последнего месяца ничего не сообщали своим подчиненным о ситуации на фронтах и вообще о положении Японии в мире. Летчики были полностью отрезаны от источников информации и не подозревали, что страна на грани капитуляции. Эти базы располагали последними исправными японскими самолетами (они поступали сюда прямо с заводов, и большая их часть еще ни разу не участвовала в воздушных боях), достаточным количеством бензина и боеприпасов.

Адмирал принял решение. Если император отдаст приказ о капитуляции, Хомма не допустит его оглашения на авиабазах и в отрядах камикадзе. Напротив, он незамедлительно отдаст приказ о возобновлении активных боевых действий. Американцы, столкнувшись с решительным сопротивлением, решат, что история с капитуляцией — проявление японского коварства, и война начнется опять.

В Токио майор Хатанака отшвырнул охранника, который пытался помешать ему войти в кабинет командующего Восточным округом. Когда тот ворвался, бледный, с налитыми кровью глазами, адъютант командующего незаметным движением положил руку на эфес меча.

Командующий не дал майору возможности открыть рот. Он сразу понял, зачем здесь появился этот обезумевший военный.

— Я ничего не хочу слушать! — закричал командующий. — Уходите немедленно! Вон отсюда!

Майор Хатанака замер, тяжело дыша. Губы его шевелились. Он смотрел на командующего, и адъютант готов был выхватить меч из ножен.

Вдруг Хатанака, как марионетка в театре Бунра-ку, картинно отсалютовал, повернулся и исчез.

Командующий округом понимал, что творится в армии, воспитанной на идеях бусидо: ни перед кем не отступать, никогда не сдаваться в плен и всегда быть готовым умереть. Трехмиллионная армия, ослабленная недоеданием, бомбардировками с воздуха, постоянными поражениями, но не потерявшая воли к победе, напомнила ему сжатую пружину. Если сжимающие ее руки ослабят хватку, она распрямится.

На холме Итигая, за военным министерством, пылали костры. Из здания вытаскивали кипы документов, щедро поливали бензином и жгли. Черный дым поднимался высоко в небо.

— В этом костре заживо сгорает императорская армия, — произнес подполковник Ида, поднявшийся из бомбоубежища. — Смотрите, как она корчится. Жгите, жгите… А нам осталось только одно: мы должны принести извинения императору за то, что проиграли войну. Для этого есть верный способ — совершить харакири.

Он оглядел стоявших рядом офицеров.

— Я сделаю это первым. Должен же я извиниться перед императором. И перед собой тоже.

Проект императорского рескрипта о капитуляции был представлен на обсуждение кабинета. Он был написан высоким стилем с использованием архаических выражений и классических оборотов. Лексика и грамматика говорящего на японском языке зависит от того, к кому он обращается. Обращаясь к своим подданным, император не мог использовать обычные обороты японского литературного языка. Составители рескрипта прибегли к помощи специалистов по классической литературе и старинных книг.

Но не стиль рескрипта смутил военного министра Анами. Он заявил, что одна из фраз совершенно неприемлема. Не с литературной точки зрения, разумеется.

— «Военная ситуация с каждым днем становится все более неблагоприятной для нас», — прочитал Анами. — Это означает, что все сводки, обнародованные от имени ставки, были ложью. Я не подпишу такой документ. В любом случае мы еще не проиграли войну. Просто ситуация изменилась не в нашу пользу.

Военно-морской министр Енаи поднялся со своего места.

— Япония на грани поражения. Мы проиграли битвы за Окинаву и за Бирму. Сейчас вы говорите о последнем сражении на Японских островах. Его мы тоже проиграем. Мы потерпели поражение.

— Мы проиграли сражения, — немедленно откликнулся Анами, — но мы еще не проиграли войну. В этом и заключается разница между воззрениями армии и флота.

Идзуми Арима ждал писем и с надеждой заходил в штабной барак. Он знал своих родителей. Они писали ему каждую неделю. Вернее, писала мать, а отец сидел рядом и следил за тем, чтобы сыну сообщались только самые важные новости, а не всякие глупости и пустяки, которыми забиты женские головы.

Письма семьи Арима скапливались в Пусане, где портовые власти тщетно пытались заставить капитанов и без того загруженных кораблей взять еще и почту. Дважды им это удавалось, но оба корабля были потоплены американскими подводными лодками.

В ночь с тринадцатого на четырнадцатое августа, когда Хаяси и Арима пытались объяснить друг другу, почему они добровольно записались в отряд камикадзе, мать Арима в полуразрушенном здании, где вповалку лежали японские беженцы, при свете коптилки писала сыну.

«Дорогой Идзуми!

Много лет назад новенький пароход доставил меня в Пусан. Когда пароход входил в порт, я стояла на палубе, вглядываясь в очертания незнакомой мне страны. Я не знала, что меня ждет, но была уверена: японским поселенцам будет обеспечена сытая жизнь. Правительство обещало всем, кто изъявит желание переселиться в Корею и перенести на эту землю подлинно японский дух, всяческую помощь. И действительно, все пошло хорошо. Мы познакомились с твоим отцом и поженились. Ты сам знаешь, какой прекрасный участок земли нам достался. Соевые бобы вырастали выше человеческого роста, тыквы невозможно было поднять, и даже картофеля выкапывали втрое больше, чем дома. Мы были счастливы с твоим отцом. Даже когда началась Тихоокеанская война, мы ее почти не ощутили. У нас всегда было вдоволь еды. И когда ты уезжал, я могла дать тебе с собой столько риса, сколько в Японии, говорят, выделяют целой семье на несколько месяцев. И вдруг все кончилось. Русские вступили в войну. Твоего отца немедленно забрали в армию, и больше я его не видела. Где он, что с ним, я не знаю. Молю бога, чтобы он выжил. Знаю, что наши войска не смогли сдержать русских; большая часть солдат, рассказывают, уже в плену. Надеюсь, он повел себя разумно и в первом же бою поднял руки, хотя и не полагается этому радоваться. Раньше я бы никогда не решилась сказать такое, но теперь все изменилось…

Как только началась война, соседи сказали, что надо немедленно уходить. Я собрала все, что было в доме, взяла твою сестренку, и на рассвете мы покинули наш дом, где прожили столько счастливых лет. По дороге я обменяла все свои вещи — и кимоно, и часы, и кольцо, подаренное когда-то твоим отцом, — на еду. Корейцы больше не боялись нас. Они разговаривали с нами на равных; если вещи нравились, то давали немного картофеля, если нет, то равнодушно качали головой, и мы шли дальше… На дорогах я видела много беженцев. Женщины, старики и дети — они тащились на юг. Я даже встречала знакомых, но мы с трудом узнавали друг друга. Жалкие, боязливые, они мало напоминали тех уверенных людей, которые целыми пароходами приезжали, чтобы начать новую жизнь в Корее.

Я не смогу описать тебе эту дорогу скорби. Умерло много детей и стариков — в основном от тифа. Но не только. Отчаяние и страх изменили людей. Спасаясь, матери бросали детей, чтобы легче было идти. Если бы я не видела это своими глазами, никогда бы не поверила… Нескольких младенцев подобрали корейские крестьяне. Остальные, без сомнения, погибли.

На дороге беженцы-японцы постепенно сбивались в группы. В одну из таких групп попала и я. Руководителем объявил себя отставной военный — единственный мужчина среди нас. Он собрал вокруг себя примерно сорок человек. Оказалось, что не все ушли из дому с пустыми руками, кое-кто сумел сохранить настоящие ценности — золотые и серебряные украшения. Все это богатство ушло на покупку небольшого суденышка. На нем они хотят поскорее добраться до Пусана, а оттуда в Японию. Руководитель группы обещал мне, что возьмет нас с дочкой. За это я отдала ему золотой медальон с фотографией твоего отца (фотографию я, конечно, оставила себе). Если все будет хорошо, завтра утром мы отплывем…

Проклятая война! »

Сакико Хаяси продолжала писать своему старшему брату.

«Дорогой Эйдзи!

Вчера я узнала от отца печальную весть: пришло официальное сообщение: наш старший брат погиб. Я так давно не видела его, что стала забывать. Ведь, как ты знаешь, он ушел на флот еще в 1937 году. Я училась в шестом классе и очень радовалась, что его забирают на военную службу. Тогда я могла хвастаться перед девочками братом-моряком. Проводы были очень веселые. Гости говорили, что завидуют ему, желали повидать дальние страны и одержать много побед…

Но у меня есть и приятная новость. Из деревни мы уехали. Благодаря помощи многих людей седьмого августа нас перевезли в город Нагасаки. Его не бомбят, так что мы будем чувствовать себя спокойно, и в то же время здесь есть врачи, воспитатели, которые присоединятся к нам. Пока что мы разместились в пустующем школьном здании. Дальше будет ясно, что делать. Городские власти позаботятся о нас. Сейчас главная моя забота следить, чтобы никто не убежал. Некоторые дети пытались уехать домой еще из деревни, но их всех вернули. Дорога из Нагасаки может им показаться более легкой, и надо быть бдительной. Под бомбежку легко угодить прямо в поезде.

Мы стараемся поддерживать в детях боевой дух, как это предписано министерством просвещения. Разучиваем стихотворение, написанное императрицей специально для эвакуированных школьников, и распеваем военные марши. Мы еще пытались организовать соревнование по борьбе среди мальчиков, но, поскольку они очень ослабли от голода, это указание министерства мы не сумели выполнить.

Здесь, в Нагасаки, я полагаю, мы пробудем долго, и я вновь стану писать тебе регулярно. До встречи после нашей победы!»

Почему не получал писем лейтенант Тамио Кавабэ? Его отец сидел в тюрьме, а мать, имевшая основания полагать, что рано или поздно кэмпэйтай доберется и до нее, боялась писать сыну, дабы не навлечь на него неприятности.

В последние два дня в отряде царил какой-то сонный дух, а тут с утра все забегали. Причину этой суеты ни Арима, ни Хаяси не знали. Они полагали, что Кавабэ, как офицер, мог бы что-то выяснить, но тот на беготню инструкторов не обращал никакого внимания. Сидел спокойно на кровати и поглядывал в окно.

В конце концов Хаяси и Арима решили, что готовится какая-то операция.

— Пора бы, — сказал Арима, — а то последние дни как-то тихо.

— Кстати, ты заметил, что и налетов не было?

— Наверняка готовятся к высадке, экономят силы.

— Вот наши и решили нанести предупредительный удар, — высказал предположение Хаяси.

— Вполне может быть, — согласился Арима. — Пора бы нашим нанести крепкий удар по американцам, а то мы только отступаем повсюду.

— Интересно, что сейчас происходит на фронтах, — тихо проговорил Хаяси. — Я давно не слышал сводки.

— Я об этом не жалею, — откликнулся Арима. — Читать их больно невесело. Не сравнишь с тем, что было раньше.

— Надо относиться к этому по-другому, — не согласился с ним Хаяси. — Командование не скрывает от нас истинного положения дел, надеясь на наше мужество.

Арима не стал продолжать этот разговор.

Через час после беседы с адмиралом Хомма капитан второго ранга Коно вышел из штаба, чтобы поскорее попасть на авиабазу Ацуги. К приезду он приказал собрать на командном пункте всех своих офицеров.

— Я намерен сражаться до последнего, что бы ни произошло, — сказал Коно жестко. — Такого же мнения придерживаюсь не один я. Только что я был у адмирала Хомма. Надеюсь, все вы останетесь со мной.

Наступила тишина. Ни один из офицеров не был способен сказать «нет».

— Прекрасно, — капитан второго ранга был доволен.

— У меня есть вопрос, — помощник командира авиабазы стоял прямо перед капитаном. — Как же мы можем не подчиниться решению императора?

Коно ждал этого вопроса. Он знал, что его обязательно зададут, и понимал: от ответа зависело, пойдут ли за ним эти люди.

— На этот вопрос есть простой ответ. Кто может обвинить нас в неподчинении императорскому приказу, если то, что мы делаем, принесет благо стране?

Офицеры закивали. Ответ был дан. Коно приказал составить план атаки на противника с использованием всех имеющихся средств.

В половине девятого вечера императору принесли окончательный текст рескрипта о капитуляции. Он собственноручно подписался: Хирохито; к этому же экземпляру приложили большую императорскую печать. Ниже подписи императора стояла дата: 14 августа 12 года Сева.

Сева — просвещенный мир. Так называлась эпоха, начавшаяся со вступлением на престол императора Хирохито в декабре 1926 года по христианскому летосчислению.

В начале двенадцатого императора провели в хорошо освещенную комнату, где была установлена звукозаписывающая аппаратура. Находившиеся в комнате сотрудники информационного бюро и Эн-эйч-кэй согнулись в глубоком поклоне.

Император подошел к микрофону, стоящему в центре комнаты.

— Насколько громко я должен говорить? — осведомился он.

Руководитель информационного бюро Симомура почтительно ответил, что аппаратура рассчитана на обычную речь. Он поднял руку в белой перчатке, подавая сигнал к началу записи.

Закончив чтение рескрипта, император поинтересовался:

— Все ли в порядке?

Вопрос предназначался главному инженеру, который ответил так тихо, что его с трудом можно было услышать.

— Технически запись прошла хорошо, но несколько слов было трудно разобрать.

Император изъявил готовность повторить запись, поскольку в первый раз он говорил слишком тихо. Руководитель информационного бюро вновь поднял руку в белой перчатке.

На сей раз император читал слишком громко, и в голосе чувствовалась какая-то напряженность. Он даже пропустил одно слово.

Закончив чтение, император предложил сделать третью запись.

В комнате было душно. По лицам присутствующих сбегали капли пота, которые при желании можно было принять за слезы. Главный инженер сказал, что в третьей записи нет необходимости.

Адмирал Хомма собрал у себя командиров специальных отрядом и авиабаз, но не всех, а только тех, кому он доверял.

Часы уже пробили полночь. Наступил новый день — пятнадцатое августа. Подчеркнуто сухо он впервые сообщил своим офицерам, что император подписал рескрипт о капитуляции. Его тон не оставлял сомнений относительно намерений самого адмирала. Ответ на вопрос, собирается ли он подчиниться приказу, был у него готов.

— Пока я здесь командир, морская авиация никогда не капитулирует! — выкрикнул Хомма. Лицо его побагровело, он с трудом взял себя в руки и продолжал уже спокойнее: — Я принадлежу — к тому поколению офицеров императорской армии, которое не знает, что такое капитуляция. В армейском уголовном кодексе 1908 года говорилось: «Командир, который позволил своим подчиненным сдаться в плен врагу, вместо того чтобы сражаться до последнего человека, заслуживает смертной казни». Полевой устав 1941 года запрещает попадать в плен живым. Я не знаю: может быть, воинская мораль в последние годы претерпела какие-то изменения и понятие офицерской чести — пустой звук? Мои принципы не изменились… На авиабазах, находящихся в моем подчинении, есть достаточные запасы продуктов, боеприпасов и бензина для ведения боевых действий. Я намерен сражаться до последнего. Кто из вас пойдет со мной?

Майор Мацунага вскочил первым.

— Мы все будем сражаться рядом с вами, господин адмирал!

— Пусть они посмеют назвать нас предателями! — крикнул Хомма. — Капитуляция противоречит не только нашим традициям, но и законам. Япония не может капитулировать!

Мацунага обернулся к собравшимся в штабе офицерам:

— Нашему императору троекратное!

— Бандзай! Бандзай! Бандзай!

Майор Мацунага задержался в кабинете Хомма.

— К нанесению бомбового удара по объектам в Токио, определенным вами, все готово, — отрапортовал Мацунага. — Мне представляется наиболее удобным временем следующая ночь. Это будет ювелирная операция: честные граждане, истинные патриоты не пострадают; накажем только предателей.

— Жаль, что у меня нет достаточного количества парашютистов, — задумчиво проговорил Хомма. — Несколько десантных групп в ключевых точках столицы могли бы радикально изменить ситуацию.

Главным инструментом заговорщиков должна была стать дивизия императорской гвардии, несущая охрану дворца. Однако дивизионный командир Мори наотрез отказывался присоединиться к заговорщикам. Он не поддавался на уговоры даже своего двоюродного брата подполковника Сираиси. В начале второго ночи их разговор был прерван появлением двух офицеров из военного министерства. Одним из них был подполковник Ида, который пустил в ход все свое красноречие, убеждая генерала Мори помешать позорному окончанию войны.

— Хорошо, я обдумаю ваши слова, — сказал Мори. Казалось, он начал поддаваться. — Я намерен побывать в святилище Мэйдзи и там в присутствии богов обдумать свои дальнейшие действия. Но вам еще следует переговорить с начальником штаба. Неплохо бы узнать его соображения на сей счет.

Полковник Ида хотел привести еще какие-то аргументы в пользу идеи заговора, но подумал, что не стоит пережимать. Он вышел в коридор, по дороге встретил еще двоих офицеров — неизвестного ему капитана и майора Хатанака, участвовавшего в заговоре. Ида обменялся с майором Хатанака многозначительной улыбкой и открыл дверь кабинета начальника штаба. Едва завязался разговор, как послышались звуки выстрелов. Подполковник Ида бросился в приемную генерала Мори. Через открытую дверь он увидел майора Хатанака с пистолетом в руке. Его спутник, капитан, разглядывал свой окровавленный меч. На полу лежали генерал и его двоюродный брат.

— Мы не можем позволить себе тянуть с выступлением! У нас не остается времени! — закричал Хатанака.

Заговорщики уже заготовили приказ для первой дивизии императорской гвардии. Он гласил:

«1. Дивизия развеет неприятельские планы, она защитит Императора и сохранит государственный строй Японии.

2. Командир первого пехотного полка и командир второго пехотного полка выполняют задачу охраны императорской семьи. Кроме того, они приказывают занять здание радиовещательной корпорации и прекращают все радиопередачи.

3. Командир шестого пехотного полка выполняет прежнюю задачу.

4. Командир седьмого пехотного полка приказывает занять район вокруг ворот Нидзюбаси и обеспечивает полную изоляцию императорского дворца.

5. Командир кавалерийского полка выдвигает танки на проспект Дайкан и ждет дальнейших указаний.

6. Командир первого артиллерийского полка ждет дальнейших указаний.

7. Командир механизированного батальона продолжает выполнять прежнюю задачу по охране императорского дворца.

8. Командир батальона связи принимает меры к прекращению всякой связи из города с дворцом. Все сообщения поступают через штаб дивизии».

Заговорщики приложили личную печать убитого командира дивизии к приказу и отправили его командирам частей императорской гвардии.

Майору Хатанака доложили, что пластинка с записью императорской речи уже готова и находится в министерстве императорского дворца. Он велел найти ее, но заговорщики запутались в этом здании со множеством помещений и длинными переходами.

Генеральный секретарь кабинета министров Сако-мидзу был разбужен звуками выстрелов. Он был опытным человеком: девять лет назад он уже пережил попытку военного переворота, когда был личным секретарем премьер-министра, и потому действовал уверенно. Сакомидзу бежал через секретный подземный выход. Сам премьер-министр находился в личной резиденции.

Капитан Сасаки из гарнизона Иокогамы пытался вдохновить свое подразделение на мятеж, но только человек тридцать согласились пойти с ним. Зато к капитану присоединились студенты иокогамского индустриального института, называвшие себя «народным отрядом камикадзе». Сасаки объявил, что их цель — наказать предателей.

Они подожгли официальную резиденцию премьера и отправились в его личную резиденцию. Но премьер-министра уже предупредили о том, что его ищут и хотят убить. Он вышел из дома через черный ход, сел в машину и уехал в Неизвестном направлении. Капитан Сасаки велел поджечь и этот дом.

В штабе адмирала Хомма в эту ночь не спали. Подполковник Такэсита позвонил адмиралу и ликующим голосом сообщил:

— Мы начали!

Адмирал приказал соединить его с майором Мацунага.

В этот самый момент Мацунага слушал рапорт своего помощника. Тот не слишком обрадовал своего командира: дальние бомбардировщики, которые Мацунага считал готовыми к вылету, все еще были в ремонте. Усилия отрядных техников не увенчались успехом: им не хватало некоторых важных деталей, достать которые было невозможно. Ремонтная служба морской авиации уже практически не существовала.

Когда зазвучал зуммер телефона, соединяющего отряд со штабом адмирала, Мацунага впервые за все время службы не сразу взял трубку.

У адмирала, несмотря на бессонную ночь, был бодрый голос.

— У вас все готово, майор?

— Господин адмирал, — Мацунага не узнавал своего голоса. — Я обманул вас. Дальние бомбардировщики не могут взлететь. Отряд не готов к выполнению особого задания.

В казарме Кавабэ укладывался спать. Кто-то из летчиков, проснувшись, спросил, где он был. «Ездили с майором добывать запасные части», — ответил Кавабэ. «Удалось?» — без особой надежды поинтересовался невидимый в темноте летчик.

«Нет». — «А писем не привезли?» — «Я спросил в штабе, — отозвался Кавабэ, приподнявшись на локте, — мне сказали, что нет ни одного». — «Странно», — прозвучало в темноте…

Лейтенанту Кавабэ сказали правду: для специального отряда писем не было. Их уничтожали по личному приказу майора Мацунага и с санкции Хомма. Майор пришел к выводу, что в эти тревожные дни письма из дому могут повредить боевому настрою летчиков. Адмирал Хомма поддержал его.

В пачке, которой штабной унтер-офицер растопил печку, было и письмо майору Мацунага. Поскольку приказ не предполагал никаких исключений, унтер, не раздумывая, сжег и его.

Письмо, предназначавшееся Мацунага, написала его дочь, учившаяся в городе Нагоя. Весной ее вместе с другими студентами эвакуировали на остров Сикоку.

«Глубокоуважаемый отец!

Я долго не решалась написать Вам, потому ощущала вину перед Вами. Я повела себя не так, как положено преданной дочери, и понимаю, что Вы вправе лишить меня своей отеческой любви.

Без Вашего ведома я вышла замуж. С моим будущим мужем мы познакомились еще в прошлом году, когда я училась в институте, а он в авиационном училище.

Он окончил училище и получил назначение в Маньчжурию. Мы переписывались. Вдруг я получила телеграмму: «Приезжаю на один день».

Он появился в деревне, куда нас эвакуировали, точно в назначенное время, веселый и элегантный в новенькой форме. Свадебная церемония была очень простой, мы обменялись ритуальными чашечками сакэ и стали мужем и женой. На следующее утро он уехал к месту нового назначения. Он рассказал мне, что получил приказ пройти специальную подготовку и стать камикадзе.

Он уехал, а я решила, что должна следовать за ним. Пока я раздумывала над тем, как туда попасть, он прислал официальное разрешение на приезд и билет. Я немедленно отправилась в путь.

Наше счастье было недолгим. Через неделю он получил приказ участвовать в атаке на вражеский конвой. Хотя я пыталась приготовить себя к неизбежному, я молилась, чтобы приказ был отменен. Всю ночь меня мучали кошмары. Мне снились тяжелые шаги по ступенькам и голос мужа. Я вскакивала, каждый раз убеждаясь, что это всего лишь сон. Но ранним утром он действительно появился, чтобы попрощаться. «Возьми хотя бы это, а то хоронить будет нечего», — сказал он и дал мне два конверта. В каждом была прядь его волос. Он оставил завещание и кольцо, которое всегда носил. И я старалась быть хорошей женой солдата. Я знала, что камикадзе надевают в последний полет белый шарф. У меня нашелся шелковый платок, из которого я быстро сшила шарф. Я дала ему новое белье, которому суждено было стать его саваном. Когда наступил рассвет, мы попрощались. «Прощай». — «Позаботься о себе». Что еще мог он сказать?

Сидеть спокойно дома было выше моих сил. До аэродрома было всего два километра, и я быстро пробежала их.

Летчики уже выстроились вдоль своих самолетов. Где стоял мой муж, я не разобрала. Церемония прощания быстро кончилась, и самолеты стали взлетать один за другим. Я размахивала носовым платком и без устали кричала: «Прощай!» Но моторы ревели так громко, что никто ничего не слышал.

Два самолета взлетели, а третий, едва успев подняться в воздух, взорвался в воздухе и рухнул на землю. «Разумеется, это не мой муж», — подумала я, продолжая размахивать платком, пока не улетел последний самолет.

Я вернулась домой и бросилась на кровать. Вечером ко мне постучался какой-то военный. Он попросил меня быть мужественной и сказал, что мой муж был в том самолете, который сразу взорвался. Он принес в большом платке искореженный меч и новые ботинки моего мужа.

Через десять дней, держа в руках урну с пеплом моего мужа, я вернулась назад, в деревню, где всего несколько недель назад мы поженились.

Мой муж исчез из жизни, как лепестки сакуры, не успев даже выполнить свой долг. Я вновь осталась одна и буду ждать окончания войны, чтобы увидеть Вас и нашу маму».

Сообщение майора Мацунага явилось сокрушительным ударом для адмирала Хомма. Если бы его самолеты повисли сегодня над Токио, адмирал был бы хозяином в столице, а теперь он может рассчитывать лишь на вторые роли. То, что он испытал, было похоже на отчаяние — чувство, прежде незнакомое ему. Но адмирал Хомма не был бы самим собой, если бы не сумел взять себя в руки.

Он приказал вновь соединить себя с Мацунага.

— Нужно нанести удар по кораблям, находящимся в опасной близости от Японских островов. Координаты цели вам сейчас сообщат. Надеюсь, хотя бы на это ваш отряд способен?

Мацунага приказал разбудить лейтенанта Кавабэ.

— Крупное соединение противника движется к Японским островам, — сообщил Мацунага…

В Токио подполковник Ида остановил машину у штаба дивизии императорской гвардии. Его встретил майор Хатанака.

— Все кончено, — подвел итог Ида. — Восточный округ не поддержит нас. Если мы не уйдем из императорского дворца, они начнут действовать.

— Я не боюсь сражения, — Хатанака не производил впечатления проигравшего. — Я контролирую дворец. Я чувствую императора за своей спиной. Чего же мне бояться?

Ида попробовал переубедить его.

— Послушай меня. Выведи к утру солдат, и все решат, что ничего не было, — просто дурной сон, галлюцинации. Им хватит проблем с капитуляцией, и они не станут нас преследовать.

— Так что же, прикажешь хладнокровно наблюдать, как Японию оккупируют белые варвары?

— Жизнь не кончается с капитуляцией. Мы еще сквитаемся и с теми и с другими.

Около пяти часов утра майор Хатанака появился в здании Эн-эйч-кэй. Установленная им охрана салютовала майору. С пистолетом в руках он прошел во вторую студию и сказал диктору, что вместо пятичасовых новостей он собирается выступить сам.

— Но объявлена воздушная тревога, — возразил диктор. Он не хотел подпускать к микрофону этого сумасшедшего майора. — В таких случаях мы не можем выходить в эфир без разрешения округа.

Хатанака понимал, что такого разрешения ему не получить.

— Кроме того, если мы собираемся транслировать передачу для всей страны, то обязаны предупредить местные станции заранее. Такова техническая необходимость.

Вице-адмирал Рютаро Сибуя, начальник технического управления ВМС, собрал в помещении лаборатории военно-морского флота в токийском районе Мэгуро семьдесят высших офицеров. Перед ними выступил профессор физического факультета императорского Осакского университета Цунэсабуро Асада — один из физиков-ядерщиков, работавших на ВМС. По приказу флота он был в Хиросиме и рассказал командованию о страшных последствиях взрыва атомной бомбы.

— Давайте соберем всех японских физиков в префектуре Нагано, где есть абсолютно надежное убежище, — вдруг сказал вице-адмирал Сибуя, когда профессор Асада закончил доклад. — И сделаем еще одну попытку догнать американцев.

— Мы, вероятно, не сможем этого сделать, — робко заметил Асада.

— Делать невозможное — именно в этом и заключается мощь наших вооруженных сил, — резко оборвал его Сибуя.

В 1942 году через японское посольство в Мадриде было получено агентурное сообщение о том, что Соединенные Штаты работают над созданием атомной бомбы.

Через три месяца после получения этого сообщения премьер-министр генерал Тодзё приказал подполковнику Тораносукэ Кавасима заняться аналогичным проектом в Японии. Это был январь 1943 года. По словам Тодзё, Соединенные Штаты вырвались вперед в этой области, за ними, вероятно, пойдет Германия. Японии тоже следует иметь атомное оружие.

Японский атомный проект возглавил Ёсио Ниси-на, выдающийся физик. В 1921–1928 годах он жил за границей, работал под руководством Резерфорда и Бора. Вернувшись в Японию, занялся вопросами ядерной энергетики. В 1937 году под его руководством началось строительство циклотрона; когда он был закончен в 1944-м, это был самый большой циклотрон в мире.

Армия имела свою ядерную программу, флот — свою. До конца войны японские физики так и не смогли определить, какое количество расщепляющихся материалов необходимо для взрывного устройства.

Вечером того же дня Асада, спустившись в подземный бункер штаба ВМС, увидел, что все находившиеся там офицеры плакали, — пришло сообщение, что правительство приняло условия безоговорочной капитуляции.

В начале шестого в штабе гвардейской дивизии появился генерал Танака, командующий Восточным округом. Солнце уже поднялось над горизонтом. Душная ночь сменялась жарким днем.

Командир первого пехотного полка отдал генералу честь. Вместо пожелания доброго утра командующий округом произнес короткую речь, из которой командир полка узнал, что генерал Мори мертв и отданный от его имени приказ — фальшивка.

Военный министр Анами покончил с собой. Он лежал на полу. Его лицо было обращено в сторону императорского дворца.

— Печать Анами у меня, — прошептал Такэсита подполковнику Ида. — Я могу отдать от его имени приказ, который заставит подняться всю армию.

— Фальшивые приказы быстро разоблачаются, — бесстрастно ответил Ида. Он уже не думал о заговоре. Даже приказ министра, будь он жив, ничего бы не изменил. Война кончилась.

В 7.21 по радио было передано сообщение, что ровно в полдень всем японцам предстоит услышать выступление императора.

Радист записал текст сообщения Эй-эйч-кэй и передал записку майору Мацунага. Майор внимательно прочитал ее и задумался. Короткое известие сказало ему о многом. Если бы заговор удался, как полагал адмирал Хомма, выступление императора было бы отменено. До полудня оставалось еще четыре с половиной часа. Поколебавшись, Мацунага не сказал адмиралу, что выступление императора уже объявлено. Он вернулся на командный пункт и стал рядом с Хомма.

С командиром группы, вылетевшей на задание, поддерживалась непрерывная радиосвязь. Полчаса назад Кавабэ сообщил, что в указанном районе не обнаружил кораблей противника. Хомма приказал ему тщательнее осмотреть весь район. Когда Мацунага вернулся, Кавабэ вновь доложил, что не видит ни одного объекта для атаки.

Штурман растерянно изучал карту. Кавабэ вышел точно в заданный район. Вероятно, ошиблась воздушная разведка.

— Какие будут приказания? — спросил он у майора Мацунага. — Пусть возвращаются?

— Какой смысл? — пожал плечами Мацунага. — Горючего не хватит.

Штурман нагнулся над картой.

— Есть запасной аэродром. Если им повезет, то доберутся…

Он не успел закончить.

Адмирал Хомма взорвался:

— Кто здесь говорит о возвращении? Камикадзе уходят в бой, не для того чтобы через два часа вернуться с извинениями: дескать, не нашли врага. Не позорьте их и себя. Куда могли подеваться американцы? Пусть ищут!

Кавабэ подтвердил получение приказа и устремился вперед. Остальные летчики следовали за ним, Хаяси и Арима замыкали строй.

Облачность усилилась. Подгоняемые сильным ветром тучи шли куда-то в сторону Японии. Кавабэ немного снизился, чтобы облака не мешали ему наблюдать за океаном. Бензина в баках почти не осталось, Кавабэ больше не смотрел на индикатор. Все это не имело ни малейшего значения. От смерти его отделяло всего лишь несколько минут, и он хотел насладиться каждой из них, как это делали герои пьес Мондзаэмона Тикамацу, совершая свое странствие по дороге сновидений. Готовясь к поступлению на филологический факультет университета, Тамио Кавабэ учил эти стихи наизусть.



И все же понятно,
Что человек колеблется и медлит
На этом горестном пути,
Когда он под луной идет
Туда, где должен он расстаться с жизнью.
И он не в силах
Взглянуть в лицо своей судьбе…
И разве это скорбное бессилье
Не знак того,
Что сердце человека,
Готового уйти из жизни,
Погружено во тьму,
В которой чуть белеет иней?..
Иней, Что падает морозной ночью
И поутру опять исчезнет,
Как всё на свете исчезает.



В одном месте Кавабэ запнулся, но проверить свою память не мог: томик Тикамацу остался на земле. Он пропустил две строчки и стал читать дальше.

И пока он произносил про себя стихи Тикамацу, кончилось горючее в самолете Эйдзи Хаяси. Он качнул крыльями, прощаясь с товарищами, и начал планировать вниз. Ему было суждено умереть первым… Из облаков неожиданно вынырнул скоростной «лай-тинг». Кавабэ положил руку на гашетку пулемета, но американец и не думал их атаковать. Он бесстрашно кружил над японской эскадрильей.

Самолет Идзуми Арима рухнул в океан предпоследним. Ему удалось продержаться рядом с Кавабэ дольше всех. Словно он не решался оставить товарища одного.

Наконец остановился двигатель самолета Кавабэ. Ему не с кем было прощаться. Самолет ушел в пике. Видя, как стремительно приближается водная гладь, Кавабэ думал, что, по крайней мере, он погибает достойно, на глазах у врага. И до последнего мгновения Кавабэ не закрывал глаза.

«Лайтинг» сделал еще один круг над океаном, поглотившим сразу несколько японских самолетов. Американский летчик не знал, что ему думать. Куда летели эти японцы? Зачем все они погибли? Ведь Япония уже капитулировала.

В половине одиннадцатого адмирал Хомма спустился в бомбоубежище, сказав, что хочет вздремнуть. Он пытался связаться с подполковником Такэсита, но токийский номер не отвечал. Хомма велел разбудить его перед обедом.

Оставшись один, майор Мацунага погрузился в раздумья. Он поклялся адмиралу, что будет сражаться вместе с ним до конца. Но в двенадцать часов должен выступить император. Может ли он ослушаться императора?

Без десяти двенадцать Мацунага приказал собрать у штаба весь отряд. Радиоприемник вытащили на улицу. Все встали по стойке «смирно». И они услышали голос Сына Неба:

«После тщательного осмысления основных тенденций мирового развития и реальной ситуации в Нашей Империи, Мы решили нормализовать положение, прибегнув к чрезвычайной мере.

Мы повелели Нашему Правительству довести до сведения правительства Соединенных Штатов, Великобритании, Китая и Советского Союза, что Наша Империя принимает условия их совместной декларации.

…Война продолжается уже почти четыре года. Несмотря на то что каждый совершил все, что мог, — отважно сражались сухопутные и морские силы, прилежно и упорно трудились слуги Нашего Государства, самоотверженно служил нам стомиллионный народ, — военная ситуация сложилась не в пользу Японии, поскольку общие тенденции мирового развития направлены против интересов Японии…

Если бы Мы продолжали сражаться, это привело бы не только к окончательному распаду и гибели японской нации, но и к полному уничтожению цивилизации.

Как в такой ситуации должны Мы спасти миллионы Наших подданных и искупить вину перед священным духом Наших императорских предков? Вот почему Мы отдали приказ принять условия, изложенные в совместной декларации…»

Адмирала Хомма никто не разбудил. Он поднялся из бомбоубежища, готовый наложить суровое взыскание на командира отряда за неисполнительность его подчиненных. Но то, что он увидел, поразило его. Отправившись отдохнуть, он оставил боеспособную часть, идеально функционирующий воинский механизм, послушный его приказам…