— Какие сволочи эти американцы! Вот увидишь, никто из них не будет наказан. Для них мы все равно косоглазые япошки.

Сэйсаку махнул рукой.

— Какое все это теперь имеет значение. Отца-то не вернешь.

— Я с тобой не согласен, — возразил Кадзуо. — Совершено преступление, и виновные должны быть наказаны.

Сэйсаку с доброй улыбкой посмотрел на младшего брата. Кадзуо унаследовал от отца обостренное чувство справедливости. Кадзуо, похоже, ждут большие разочарования в жизни. И теперь на старшем из братьев, Сэйсаку Яманэ, лежит ответственность за благополучие всей семьи.

Рабочий день премьер-министра начинался в половине девятого утра. Он выслушал обзор прессы, который ежедневно делал дежурный секретарь, оглядел стопку информационных сводок, составляемых министерством иностранных дел, исследовательским бюро при кабинете министров и службой радиоперехвата, и попросил пригласить к нему генерального секретаря кабинета министров — второго человека в правительстве.

Не дожидаясь вопроса премьер-министра, генеральный секретарь кабинета сообщил:

— Вся страна по-прежнему взбудоражена. Газеты только и пишут об инциденте с «Никко-мару». Вчера на заседании специальной комиссии по безопасности нижней палаты парламента депутаты от оппозиции заявили, что американское командование неправильно информировало нас об инциденте.

— Вот что интересно. Президент США направил мне личное послание с выражением сожаления, — сказал премьер-министр. — То же самое сделал американский посол здесь. Государственный секретарь встретился с нашим послом в Вашингтоне и заявил, что США берут на себя ответственность за инцидент. Словом, американцы ведут себя необычно, а?

— Да, — согласился генеральный секретарь кабинета. — В обычных условиях они ждали бы результатов официального расследования и только тогда заявили бы о компенсации ущерба и о признании ответственности.

Премьер-министр сидел глубоко откинувшись в кресле и положив руки на подлокотники. Под полуприкрытыми веками почти не было видно глаз. Впалые виски и лоб были покрыты старческими пятнами. Дряблую шею стягивал жесткий воротничок белоснежной рубашки.

— А что насчет компенсации?

— Учитывая претензии родственников погибших, адвокаты предъявят Соединенным Штатам иск в четыре миллиона долларов. Но министр ВМС США по закону не имеет права выплачивать по одной претензии больше миллиона. Так что окончательную сумму иска предстоит утвердить конгрессу. Разумеется, после окончания расследования. Надо полагать, что оно не затянется.

— Им придется учесть настроения японцев. Вашингтон не может себе позволить швыряться такими союзниками, как Япония.

— Тем более что это произошло накануне встречи в верхах.

— Вот именно, — в потухших глазах премьер-министра что-то блеснуло. — Мы должны воспользоваться этим моментом и заставить США пойти на уступки.

Шифрованной телеграммой командующий флотом США в зоне Тихого океана оповестил министра ВМС и начальника главного штаба ВМС о том, что экипаж подводной лодки-ракетоносца «Эндрю Макферсон» — за исключением командира лодки и нескольких офицеров, которые по требованию министерства сразу отбыли в Вашингтон, — специальным самолетом вылетает на родину. Лодку принял сменный экипаж.

Копию телеграммы командующий показал генералу Крейгу, которому подчинялись американские части, расквартированные на Японских островах. Посмотрев на часы, генерал Крейг отдал честь адмиралу и вышел из кабинета. Они не обменялись ни одним словом.

Вернувшись в свой штаб на авиабазе США в Иокота, генерал Крейг попросил соединить его с авиабазой в Ацуги, близ Токио. Американский военный персонал располагал на Японских островах собственными системами многоканальной связи, к которым японцы не имели доступа. Штаб командования морской авиацией в западной части Тихого океана ответил, что один из самолетов ЕР-ЗЕ «Ариес» как раз сейчас готовится к вылету.

«Ариес» был шпионским вариантом морского патрульного самолета Р-3 и следил за морскими путями, занимаясь радиоперехватом и фиксируя сигналы радиолокаторов.

Генерал Крейг нажал кнопку вызова адъютанта и приказал соединить с ним подполковника Гейтса, как только тот даст о себе знать.

Ровно в полдень молодой человек в зеленом плаще с погончиками остановился возле уличного телефона-автомата в Ацуги. Он вытащил из кармана несколько десятииеновых монет и стал набирать номер — 2800-408-2836. Прежде чем набрать последние четыре цифры, он оглянулся, за спиной никого не было. Трубку сняли после первого же гудка. Выпалив скороговоркой несколько фраз, молодой человек поспешил повесить трубку.

Без санкции начальства он, как и любой другой американский военнослужащий, не имел права вступать в какие бы то ни было отношения с японцами. Тем более с сотрудниками второго исследовательского отдела штаба военно-морских «сил самообороны», которые занимались разведкой и контрразведкой.

Капитан второго ранга Катаока, неслышно ступая по мягкому ковру, подошел к столу, положил перед адмиралом докладную записку и сделал шаг назад.

Надев очки, начальник военно-морских «сил самообороны» прочитал документ. Катаока, вежливо склонив голову, изучал узор на ковре. Закончив, адмирал снял очки и протянул листок Катаока, который тут же спрятал его в светло-серую папку.

— Степень достоверности? — спросил адмирал.

— Сто процентов, — почтительно ответил Катаока.

Адмирал положил локти на стол, так что дощечки погон с одной широкой и тремя узкими полосками, из-за которых для цветка хризантемы почти не осталось места, задрались вверх почти под прямым углом — опытный взгляд Катаока определил, что начальник штаба сильно похудел за последние месяцы.

— Это нужно предотвратить, — приказал адмирал.

— Слушаюсь, — произнес Катаока.

Он повернулся на каблуках и вышел. Его ладную фигуру проводил завистливый взгляд стареющего адмирала.

Проходя мимо кабинета заместителя и в скором будущем преемника начальника штаба — вице-адмирала Тэрада, Катаока заметил, что он по-прежнему отсутствует. Где находится вице-адмирал, знал, по-видимому, только начальник штаба.

Инспектор Акидзуки был разочарован. Среди бумаг в папке депутата Нирадзаки не было ничего, что могло бы помочь следствию.

Инспектор не очень внимательно следил за политикой, но теперь понял, почему фамилия Нирадзаки оказалась ему знакомой. Депутат от оппозиции был известен своими резкими выступлениями против военной политики правительства и руководства управления национальной обороны.

Акидзуки был склонен считать убийство депутата политическим: денег у Нирадзаки не взяли, других ценностей у него с собой не было. Но почему именно сейчас кто-то решил убрать Нирадзаки? Его не тронули даже тогда, когда он с парламентской трибуны обвинил «силы самообороны» в подготовке мятежа. Инспектор, размышляя, ходил по комнате и бормотал:



Вздымается волна из белых облаков,
Как в дальнем море, средь небесной вышины,
И вижу я —
Скрывается, плывя,
В лесу полночных звезд — ладья луны.



Коллега, с которым Акидзуки делил кабинет, сбежал, не выдержав многократного повторения классического стихотворения.

Визит в штаб-квартиру оппозиционной партии закончился впустую. Похоже, у руководителя партии были неважные отношения с покойным депутатом. Созвонившись с его секретарем, Акидзуки решил побывать в парламентском кабинете Нирадзаки.

Кадровый армейский служака Роджер Крейг не мог питать симпатии к скользким и хитрым разведчикам, которые не знали, что такое настоящая военная служба. Но без этих ребят ему сейчас не обойтись, и он приветственно помахал рукой входившему в кабинет Эдвину Гейтсу. За все эти дни, с неодобрением подумал Крейг, подполковник ни разу не надел форму, даже находясь на базе американских вооруженных сил.

— Как будто бы все в порядке, генерал, — осторожно сказал Гейтс.

Крейг обратил внимание на это «как будто».

— У вас какие-нибудь сомнения, подполковник? — прямо спросил он.

— Сомнения? Нет, — отрезал Гейтс. — Просто я о подобного рода акциях люблю говорить в прошедшем времени. А пока дело не сделано…

Генерал Крейг забарабанил пальцами по столу.

Противоположную от окна стену кабинета украшали двое часов. Одни показывали вашингтонское время, другие — токийское. Бросив на них взгляд, Крейг попросил адъютанта принести кофе.

Адмирал Симомура был болен и знал, что ему отпущено не больше двух лет жизни. Почти все, что он мог сделать для японского военно-морского флота, он сделал. Тэрада получит неплохое наследство. Последние месяцы, занимаясь текущими делами, Симомура ловил себя на том, что часто отвлекается, размышляя о мемуарах, которые он надеялся написать. Не то чтобы им двигало тщеславное желание запечатлеть собственные деяния на благо флота. Не было в его размышлениях о прошедшем ностальгической тоски — Симомура привык жить сегодняшним днем. Он хотел оставить после себя что-то вроде духовного завещания молодым офицерам флота.

Через семь лет после поражения Японии в войне бывший младший офицер императорского военно-морского флота Симомура вступил в корпус национальной безопасности, который в 1953 году был переименован в «силы самообороны». Симомура окончил академию обороны и успешно продвигался по служебной лестнице. За семь лет вынужденного перерыва в военной карьере Симомура многое передумал. Союзники нанесли Японии сокрушительное поражение. Вновь и вновь мысленно возвращаясь к событиям военных лет, Симомура приходил к выводу, что ответственность за разгром ложится на командование армии и флота.

Четыре военных года Симомура провел на борту подводной лодки. К концу войны подводный флот Японии был полностью уничтожен. Лодка, на которой плавал Симомура, спаслась чудом. Низкое качество японских лодок, конструктивные дефекты, отсутствие локаторов (они начали поступать только в 1944 году), плохое вооружение — все это поставило японских подводников в невыгодное положение. Более совершенные американские лодки, оснащенные гидролокаторами, потопили две трети японских подводных кораблей. Симомура считал, что задача, поставленная перед подводниками, была изначально неправильной.

Японских подводников следовало, по примеру немецких, нацелить на борьбу с торговым флотом союзников. Охотиться за невооруженными судами безопаснее, а нарушение транспортных коммуникаций американцев снизило бы боеспособность их войск. Однако, подчиняясь приказу, подводники атаковали крупные военные корабли и гибли.

Симомура придерживался той точки зрения, что во время нападения на Пёрл-Харбор следовало уничтожить и гигантские запасы горючего, которые там находились, — это вывело бы из игры Тихоокеанский флот США еще на долгое время. Но в Перл-Харборе главной целью японской эскадры были только военные корабли. И как ни было больно это сознавать Симомура, ошибочную стратегию отстаивал адмирал Исироку Ямамото, командующий Объединенным флотом.

Симомура не любил гадать, что было бы, если бы японское командование не допустило столько ошибок, — прошлое не изменишь. Но, занимая все более ответственные посты в «силах самообороны», а затем и возглавив флот, он старался извлечь уроки из допущенных тогда ошибок. Конституция мешала ему создать флот, о котором он мечтал и который превратил бы Японию во владычицу Тихого океана. Но теперь, когда близка была к осуществлению его блестящая идея, адмиралу казалось, что недалек тот день, когда красное солнце с расходящимися лучами на белом фоне — флаг военно-морского флота — вновь будет внушать страх и уважение всему миру.

Когда-то так уже было.

Япония воевала уже целое десятилетие. Санкции, введенные против Японии из-за непрекращающей-ся агрессии в Китае грозили экономике страны тяжелейшим кризисом. Лучший путь покончить с исторической несправедливостью — отсутствием у Японии природных ресурсов — создать гигантскую империю с центром в Токио. В нее предполагалось включить богатые природным сырьем страны Юго-Восточной Азии, западной части Тихого океана, а может быть, и некоторые другие.

Весной 1941 года командование военно-морского флота, которое, по традиции, наравне с армией имело право доклада императору, потребовало начала решительных действий. «Сейчас или никогда» — таково было мнение морского генерального штаба. Запасы нефти катастрофически таяли, и вместе с ними уменьшались возможности флота проводить крупные операции. И если армия могла ждать, выбирая более удобное время и место нанесения удара, то флот ждать не мог.

Но всего этого не знал, да и не мог знать младший офицер Симомура. В подобном же неведении находилось и абсолютное большинство офицерского корпуса, хотя многие из них предчувствовали приближение больших событий и желали этого.

…После нескольких лет работы в первой секции первого отдела морского генерального штаба Тикао Ямамото, обладатель той же, весьма распространенной фамилии, что и командующий, весной 1941 года был назначен командиром плавучей базы гидросамолетов «Титосэ». В один из июньских дней он прибыл на борт флагмана, чтобы принять участие в штабных учениях.

Тикао Ямамото быстро обнаружил, что в планируемом нападении на Филиппины не будут использоваться авианосцы. Для выполнения задачи выделялся лишь маленький учебный авианосец «Хосё». Это противоречило планам, разрабатываемым в морском генеральном штабе.

Удивленный Тикао Ямамото обратился к флагманскому штабному офицеру Акира Сасаки и потребовал объяснений. Сасаки смутился.

— Одну минуту, — извинился он и провел Тикао в соседнюю пустую комнату. Там, понизив голос, он сказал:

— Я думал, что ты знаешь. «Акаги», «Кага» и другие авианосцы не могут быть отправлены к Филиппинам, потому что они ждут сигнала отплыть к Гавайям для начала боевых действий.

— Чья это идея? — поинтересовался он.

— Командующего, разумеется.

— И ты с ним согласен?

— Нет. Почти все штабные офицеры были против, но командующий настоял на своем. Только запомни, — добавил Сасаки: — Это секрет.

Симомура был восхищен смелостью адмирала Ямамото, который осуществил свою идею, несмотря на сопротивление его офицеров. Поставил на карту все и выиграл!

Начальник штаба военно-морских «сил самообороны» уже вернулся домой, когда ему позвонил дежурный офицер и доложил, что специальный самолет, который должен был переправить экипаж американской подводной лодки «Эндрю Макферсон» в Соединенные Штаты, потерпел аварию в воздухе и рухнул в море.

Адмирал Симомура не проявил, видимо, интереса к сообщению, которое живо комментировали все офицеры в штабе; к удивлению дежурного, он пробурчал что-то вроде: «Ладно» — и повесил трубку. Хмыкнув, дежурный офицер подумал, что Симомура и в самом деле пора в отставку.

Кадзуо и Сэйсаку не могли долго задерживаться дома. Старшего Яманэ подгонял срочный заказ, в выполнении которого участвовала его лаборатория, младшего снедало нетерпение. Он надеялся, что ведущееся полным ходом расследование обстоятельств гибели «Никко-мару» что-нибудь прояснит. Ему не терпелось увидеться со своими коллегами по управлению безопасности на море.

Братьям не удалось, как и предполагал Сэйсаку, уговорить мать переехать к ним в Токио. Пока что с ней осталась жена Сэйсаку — у них уже большие дети, заканчивают школу, могут неделю-другую пожить самостоятельно, тем более что молодежь всегда к этому стремится.

Билеты на «Синкансэн» братья достали с трудом — поезд был переполнен. Кадзуо с облегчением стащил с себя пиджак, ослабил узел галстука, сбросил туфли и вытянул ноги в белых носках. Сэйсаку охотно последовал его примеру. Пожив некоторое время в Америке, он теперь с удовольствием наблюдал, как свободно и уютно располагаются японцы в дороге.

Мальчишки-официанты наперебой предлагали бэнто — стандартный завтрак в картонной коробке, состоящий из хорошо отваренного и остуженного риса, маринованных овощей, кусочков рыбы. Обычай предлагать железнодорожным пассажирам бэнто родился еще в прошлом веке на одной из станций первой в Японии железной дороги.

Уже в Токио Яманэ узнал, что самолет с экипажем «Эндрю Макферсон» потерпел катастрофу. Такого оборота событий никто не мог предположить. С одной стороны, гибель людей всегда трагична, с другой, — забеспокоился Кадзуо, катастрофа может свести на нет расследование гибели «Никко-мару».

— Да, теперь все это приобретает несколько иной характер, — согласился Сэйсаку. — Общественное мнение будет уже не так враждебно к американским морякам, ведь и они погибли.

— Ну и что? — взволнованно откликнулся Кяд-зуо. — Произошла авиакатастрофа, такие бывают каждый месяц, если не чаще. В ней никто не виноват или виноват какой-нибудь механик. Но нашего-то отца убили! И я не позволю, чтобы убийцы ушли от ответственности. Пусть даже от моральной ответственности, поскольку на скамью подсудимых, похоже, сажать будет некого, — добавил он уже потише.

Сэйсаку укоризненно посмотрел на него.

— Ты слишком несдержан, младший брат, — заметил он сухо.

Инспектор Акидзуки подъехал к району Нагата в половине шестого вечера, через тринадцать минут после того, как премьер-министр покинул здание парламента и вернулся в свою официальную резиденцию. По обе стороны улицы, разделявшей парламентский комплекс и резиденцию, Акидзуки увидел черные автобусы с решетками на окнах и радиоантеннами. Возле них разгуливали полицейские в белых перчатках и черных очках. Теоретически они несли охрану резиденции, практически же вся их работа заключалась в том, чтобы по радиосигналу мгновенно перекрыть доступ к резиденции премьер-министра пропагандистским автобусам ультраправых, которые время от времени делали попытки немного покричать под окнами у главы правительства.

Акидзуки специально дождался окончания совместного заседания обеих палат парламента, на котором выступал премьер-министр, чтобы иметь возможность без помех поговорить с секретарями Нирадзаки.

Здание парламента расположилось на холме, рядом с императорским дворцом, и возвышалось над комплексом правительственных особняков в районе Касумигасэки, где находились почти все министерства — строительства, иностранных дел, образования, внешней торговли и промышленности, сельского хозяйства и лесоводства, внутренних дел, а также здания Верховного суда и главного полицейского управления.

Секретарь Нирадзаки встретил инспектора у входа.

— Вы здесь в первый раз? — любезно осведомился высокий молодой человек в чуть затемненных очках.

Они находились в левом четырехэтажном крыле здания, принадлежавшем палате представителей. Правое крыло занимала палата советников. В соединяющей их пирамидальной башне находился зал, который использовали только в дни посещения парламента императором и представления законодателей-новичков. Акидзуки с интересом осматривал внутреннюю отделку — резьбу по дереву ценных пород. Здание парламента строили семнадцать лет и закончили незадолго до начала войны. По старой конституции парламент имел немного прав, император был полным и единовластным самодержцем, но на здание законодательного органа не пожалели белого гранита и мрамора.

Секретарь Нирадзаки минут за двадцать показал инспектору основные достопримечательности. По углам главного зала стояли статуи видных государственных деятелей прошлого, — вернее, заняты были только три угла, четвертый оставался пустым. Туристам рассказывали, что, хотя было решено установить четыре статуи, удалось согласовать только эти кандидатуры, четвертый же постамент оставили из соображений архитектурного баланса. Другое объяснение состояло в том, что парламент ждет появления еще более великого государственного деятеля, чье служение Японии будет отмечено установкой памятника.

Подняться на третий этаж, где находятся комнаты для отдыха императора (отделка из лакированного японского кедра, светильники из чистого золота) и членов императорской семьи, Акидзуки отказался. В день открытия сессии император принимает в своей комнате председателей верхней и нижней палат. Беседа носит чисто формальный характер. Послевоенная конституция оставила императору лишь представительские функции.

Секретарь провел Акидзуки в приемную депутата Нирадзаки. Каждый член парламента имел право за счет налогоплательщиков нанять секретарей, но Акидзуки обратил внимание, что второе кресло пустует. Перехватив взгляд инспектора, секретарь улыбнулся.

— Ему уже предложили новое место, и он поспешил принять предложение. Он был младшим секретарем и получал на восемьдесят тысяч иен меньше меня. Впрочем, я тоже скоро покину это здание.

И молодой человек неопределенным жестом указал куда-то в сторону, где, по предположениям Акидзуки, находилась штаб-квартира правящей консервативной партии.

Покойный депутат Нирадзаки, судя по рассказу его секретаря, был своеобразным человеком. С 1942 по 1944 год он служил на флоте. После ранения его, как специалиста с высшим техническим образованием, перевели на судоверфь. В тот августовский день 1945 года, когда император зачитал по радио манифест о капитуляции, Нирадзаки рыдал, не стесняясь никого. Он хотел совершить ритуальное самоубийство, но один из друзей удержал его.

После войны Нирадзаки несколько лет бедствовал, не мог найти постоянной работы, тяжело переживал поражение. Когда началась война в Корее и на возрождающуюся японскую промышленность пролился золотой дождь американских военных заказов, Нирадзаки охотно приняли на ту же судоверфь, где он работал в конце войны.

Но у него не сложились отношения с работодателями, вышел какой-то скандал — секретарь не знал, из-за чего именно, — и Нирадзаки бросает работу и переезжает в Токио.

Он вступает в одну из оппозиционных партий и, благодаря неожиданно проснувшемуся в нем ораторскому искусству, умению разговаривать с людьми, быстро делает карьеру. Со второго захода он проходит на всеобщих выборах в парламент.

— В палате его побаивались. Он заслужил репутацию разоблачителя, которая помешала его парламентской карьере. Сначала его избрали председателем комиссии по делам кабинета. Конечно, в нашем парламенте комиссии не столь влиятельны, как в американском Капитолии. Но с точки зрения престижа эта должность имеет большое значение. Да и с финансовой тоже.

Депутаты получают восемьсот с небольшим тысяч иен в месяц, плюс деньги на транспортные и почтовые расходы. А председателям, их заместителям и генеральным секретарям палат, председателям парламентских комиссий во время работы сессии выплачивают по три с половиной тысячи иен в день.

— Да еще предоставляли ему лимузин с шофером, — с сожалением перечислял секретарь прежние блага Нирадзаки. — При широком образе жизни, который волей-неволей должен вести депутат, ему никогда не хватало денег. Но надо отдать должное Нирадзаки: от политических пожертвований он наотрез отказывался. Даже во время выборов обходился той суммой, какую ему предоставляла партия для избирательной кампании.

Инспектор Акидзуки хорошо знал, что политические пожертвования — самая удобная и не запрещенная законом форма взятки.

— Нирадзаки нажил много врагов. Они-то потом и спихнули его с поста председателя комиссии, когда он обвинил правительство в проведении военной политики, противоречащей духу и букве конституции.

Акидзуки прочитал копию письменного запроса депутата Нирадзаки правительству.

Вторым документом, который парламентский секретарь показал Акидзуки, был текст запроса правительству относительно готовившегося в вооруженных силах государственного переворота. Эта скандальная история была памятна инспектору: несколько дней газеты шумели, генеральный секретарь кабинета министров и начальник управления национальной обороны назвали это выдумкой. Через неделю арестовали человека, который передал Нирадзаки сведения о готовившемся перевороте; на пресс-конференции тот заявил, что ввел в заблуждение депутата парламента, надеясь выманить у Нирадзаки деньги. На этом дело и кончилось.

Инспектора интересовали друзья покойного.

— С годами друзей становится все меньше, — философски заметил секретарь. — Нирадзаки был уже на излете, утратил прежнее могущество. Это, знаете ли, сразу чувствуется. Уменьшилось количество телефонных звонков, поздравительных телеграмм к праздникам. Его считали отставшим от жизни, устаревшим, что ли. По правде говоря, — секретарь придал голосу доверительные интонации, — его даже подозревали в недостатке патриотизма. Япония находится на подъеме, но у нее много врагов, а он своими разоблачениями давал пищу для антияпонской пропаганды.

Когда Акидзуки уже собрался уходить, секретарь назвал фамилию:

— Годзаэмон Эдогава. Только я не уверен, что вы захотите с ним иметь дело.

Известие о гибели моряков с подводной лодки «Эндрю Макферсон» настигло отставного адмирала Уильяма Лонга в тот момент, когда он вернулся после очередного сеанса в акупунктурном центре. Это так подействовало на Лонга, что ему пришлось немедленно лечь в постель: суставы болели безбожно. Он сразу представил себе, что означает для флота потеря целого экипажа подводного ракетоносца, прежде всего офицеров.

До выхода в отставку Лонга не раз приглашали выступить перед слушателями училища военно-морского флота в Аннаполисе, которое он сам окончил в 1941 году. Военные училища стали пользоваться большей популярностью, чем прежде. Обучение бесплатное, работа гарантируется. Кроме того, министерство обороны пошло навстречу пожеланиям абитуриентов и ослабило жесткую дисциплину, изъяло из учебных программ тяжелые физические занятия. Поток писем, адресованных вице-президенту страны и членам конгресса, с просьбой рекомендовать в училище ВМС «молодого человека отменного здоровья, добившегося отличных успехов в школе», увеличивался с каждым годом. Но среди выпускников Аннаполиса число офицеров-подводников было минимальным.

Не помогали даже специальные надбавки к жалованью, которые платили офицерам атомных подводных лодок. Эта служба — помимо неизбежного страха потерять здоровье из-за опасного излучения атомного реактора — означала длительную разлуку с семьей, что часто оканчивалось разводом.

И вот Америка лишилась целого экипажа! Лежа в кровати и стараясь не шевелиться, чтобы успокоить безжалостную боль, адмирал в отставке Лонг ругал последними словами беспечный Вашингтон.

Он был уверен, что гибель самолета — дело рук японцев, которые по своей самурайской восточной хитрости не могли не отомстить за потопление какого-то там рыбачьего суденышка. Лонг считал, что Япония, которая пользуется всеми благами западной цивилизации, переданными ей Америкой, испытывает к Соединенным Штатам чувство неискоренимой ненависти и зависти. Взять те же подводные лодки. Лонг вспомнил, как в его бытность командующим ВМС США в зоне Тихого океана японцы подкатывались к нему с просьбой помочь в создании атомных подводных лодок. Разговоры эти, разумеется, носили сугубо неофициальный характер, японцы вели себя очень осторожно, но Лонг все понял правильно и, разумеется, отказал им. Более того: Лонг счел необходимым информировать главный штаб об интересе военно-морских «сил самообороны» к разработке и производству подводных лодок с атомным двигателем. В осуществлении этой идеи, доказывал Лонг, японцам надо воспрепятствовать, иначе рано или поздно Пёрл-Харбор повторится. Дальнейшим размышлениям Лонга помешал врач, которого, несмотря на возражения адмирала, вызвали домашние.

Гостиница «Фёст инн Синдзюку», в которой остановился помощник Эдвина Гейтса Микки Рицци, находилась у западного выхода железнодорожной станции. Застать Микки в гостинице Гейтсу не удалось. Видимо, выполнив свою миссию, Микки отдыхал.

В квартале Синдзюку много магазинов и увеселительных заведений, четыре крупных универмага, театр Кабуки и бездна ресторанов, баров, кинотеатров и кабаре. Насколько Гейтс знал Микки, тот должен был, даже без знания языка, отыскать одно из своих любимых заведений с голыми девочками.

Еще в первый приезд в Токио Гейтс ознакомился с этими достопримечательностями японской столицы и нашел, что здесь не знают чувства меры. Целые кварталы, занятые ночными барами со стриптизом, массажными салонами, турецкими банями, «лив-шоу», занимают десятки квадратных километров, залитых пронзительным светом неоновых огней. Мужчины — единственные клиенты этого современного Вавилона — оставляли там фантастические суммы. У них это называлось «восхождением по лестнице»: вечер начинался дорогим обедом, потом следовала экскурсия по винным погребкам, во время которой виски льется рекой, заход в бар со стриптизом и снова пьянка.

Сослуживцы сочувственно приветствовали Кадзуо Яманэ. Все, кто его знал, пришли выразить соболезнования по случаю трагической гибели отца. Кадзуо кланялся и благодарил. Выглядел он не лучшим образом: глаза красные, тоскливые.

Расследование шло установленным порядком. Управление безопасности на море свою миссию выполнило, доложив, что «метеорологические условия в момент возникновения инцидента были не настолько плохими, чтобы американская подводная лодка не могла принять меры для спасения команды потопленного судна». Все сходились во мнении, что о подлинных причинах катастрофы японцы никогда не узнают. «Эндрю Макферсон» с баллистическими ракетами на борту находилась в тот момент в боевом патрулировании, а то, что относится к американской ядерной стратегии, принадлежит к разряду высших государственных секретов.

Премьер-министр, выступая в парламенте, обещал поднять вопрос о потоплении «Никко-мару» во время встречи на высшем уровне. Тон его выступления был смягчен, отметили в управлении, по случаю гибели экипажа «Эндрю Макферсон».

Коллеги Яманэ оживленно обсуждали во время обеденного перерыва версию о том, что на борту «Эндрю Макферсон», скорее всего, произошла какая-то авария, поэтому ей пришлось всплыть настолько быстро, что она задела киль «Никко-мару». Ни у кого не вызывало сомнений, что гидролокатор сигнализировал о «Никко-мару», но экипажу лодки некогда было раздумывать. В кулуарах управления поговаривали о том, что в заливе Сагами проходили совместные секретные маневры американского флота и «сил самообороны». Иначе откуда взялись там и американский самолет, кружившийся над судном, и ракетный эсминец «Ама-цукадзэ», который в конце концов спас рыбаков?

Кадзуо Яманэ заметил, что интерес к этой истории уменьшается на глазах. Сотрудников управления безопасности на море интересовали уже чисто технические вопросы: действительно ли на подводной лодке произошла авария и что за маневры проводились в заливе Сагами? О том, что американские моряки не стали спасать экипаж гибнущего судна, не вспоминали. Руководство же управления, — во всяком случае, у Яманэ создалось такое впечатление — было как будто даже довольно случившимся. После потопления «Никко-мару» кабинет министров решил наконец удовлетворить давнюю просьбу управления безопасности на море и оснастить патрульные суда аппаратурой для обнаружения подводных лодок. Это предложение на заседании кабинета поддержали генеральный секретарь кабинета и начальник управления национальной обороны — ведь в случае начала войны корабли управления все равно будут подчинены военно-морскому командованию, управление безопасности на море и создалось как резерв «сил самообороны».

Микки Рицци не вернулся в гостиницу и в полночь. Гейтс через подземный гараж вошел в гостиницу и оттуда на лифте поднялся на третий этаж, где Микки снимал номер.

Ярко освещенный коридор был пуст. Гейтс прошел хорошую профессиональную подготовку, открыть стандартный гостиничный замок не составило для него труда.

Собственно говоря, Гейтс хотел убедиться, что Микки действительно остановился здесь. Он включил торшер, и большой зеленый шар мягко засветился. Гейтс огляделся. Чемодан Микки был на месте, в стенном шкафу висел костюм, валялась пара нечищеных башмаков, в пепельнице — пустая коробка из-под сигарет. Документов, которые должен был украсть Микки, Гейтс в номере не обнаружил, зато нашел в холодильнике две бутылки пива и уселся перед телевизором. Откинувшись в кресле, он подумал, что здесь ждать Микки будет значительно удобнее, чем в холле.

Он просидел так еще около часа, пока двенадцатый токийский канал не завершил свои передачи. Гейтс поставил пустые пивные бутылки на холодильник и пошел в ванную.

Только теперь Гейтс понял, что ему пришлось бы до скончания века ожидать возвращения Рицци, не поднимись он в номер.

Рицци вообще не уходил из гостиницы. Он был убит здесь, в ванной. Неизвестный ребром ладони сломал ему шейные позвонки.

Вице-адмирал Тэрада рано утром на своей машине заехал к начальнику штаба Симомура. Пожилой адмирал был в теплом кимоно с гербами. Он работал: неторопливо выводил тушью на больших листах рисовой бумаги аккуратные иероглифы.

— Доброе утро, господин начальник штаба, — поклонился Тэрада. — Я приехал сегодня ночью. И сразу поспешил к вам. Максимум в начале будущего года наш первенец будет готов. Мне искренне жаль, что не вы будете командовать его спуском на воду.

— Разве дело в том, чтобы выслушивать хвалебные слова? Сын Ямато ищет удовлетворения в сознании исполненного долга и в продолжении дела предков.

Вице-адмирал Тэрада почтительно выслушал слова своего начальника.

В четыре минуты десятого в приемную премьер-министра вошли генеральный секретарь кабинета и министр иностранных дел. Через три минуты началось последнее совещание перед вылетом в Вашингтон.

Визиты в США всегда имели большое значение для японских премьер-министров, но нынешний глава правительства возлагал на встречу с президентом особые надежды.

Долгие годы Япония оставалась младшим партнером в этом союзе. Глава токийского правительства приезжал в Вашингтон, как вассал к сюзерену. Такие отношения, всегда оскорблявшие национальные чувства японцев, пришли в противоречие с ролью, которую стала играть Япония в мировой экономике и мировой торговле. Новый премьер-министр задался целью коренным образом изменить место страны в мировой политике.

Во время визита в Вашингтон премьер-министр был намерен разговаривать с президентом на равных.

После совещания он дал обширное интервью члену редакционной коллегии одной из трех крупнейших японских газет. Этот журналист в конце сороковых годов, будучи начинающим репортером, работал в префектуре Гумма и познакомился там с молодым человеком, который разъезжал на белом велосипеде с развевающимся национальным флагом и самостоятельно вел свою избирательную кампанию. Потом они регулярно встречались, когда будущего премьера избрали в парламент и он ходил на заседания в старой военно-морской форме. Пока не вступил в действие сан-францисский мирный договор, его костюм неизменно украшал черный галстук — знак траура в связи с оккупацией страны.

Будущему премьеру пришлось долго ждать своей очереди — несмотря на незаурядные способности политического деятеля. Он возглавлял самую малочисленную из парламентских фракций консервативной партии и в ожидании заветного кресла переменил за десять лет несколько второстепенных должностей. Наконец, после очередного скандала в правящей партии наступила патовая ситуация, когда руководители крупных фракций не хотели уступать друг другу, и он оказался приемлемой для всех компромиссной фигурой. Первым, кто получил интервью у нового главы правительства, был старый знакомый по префектуре Гумма.

С тех пор журналист, который тоже сделал неплохую для газетного мира карьеру, часто бывал в официальной и личной резиденциях премьера. Его газету глава правительства фактически сделал своим рупором, который слышали ежедневно не менее одиннадцати миллионов человек — таков был суммарный тираж утреннего и вечернего выпусков.

— Вы знаете, старый отель «Санно» закрывается, — заметил Годзаэмон Эдогава. — Владельцы построили новую гостиницу с номерами в японском стиле, а старое здание сносят. На его месте, говорят, будет многоквартирный доходный дом.

— Но мне кажется, «Санно» совсем уже никуда не годился. В номерах нет ванных, — сказал инспектор Акидзуки. — Сейчас в Токио столько гостиниц, что «Санно» наверняка стал убыточным.

— Вы молоды, инспектор, а для меня «Санно» — часть истории. Утром двадцать шестого февраля 1936 года снег валил не преставая, и я побежал в школу коротким путем, мимо гостиницы. Возле «Санно» я услышал выстрелы, испугался и побежал дальше. Только через несколько дней учитель по секрету сказал нам, что в «Санно» была штаб-квартира молодых офицеров, пытавшихся совершить государственный переворот.

Акидзуки родился через пять лет после войны, и для него эти события были такой же глубокой историей, как свержение дома Токугава и реставрация Мэйдзи.

Годзаэмон Эдогава не рассказал, что после войны ему пришлось полгода проработать в «Санно». В гостинице разместились офицеры американских оккупационных войск, и голодный Эдогава с дипломом юриста устроился туда мыть посуду.

Бывший адвокат настороженно воспринял звонок инспектора полиции, который изъявил желание поговорить с ним о покойном депутате Нирадзаки.

— Почему вы уверены, что я смогу чем-то помочь следствию? — спросил он. — А впрочем, приходите.

Зрение у бывшего адвоката было неважное. Он постоянно менял очки. За толстыми стеклами глаза Эдогава были неестественно большими, и инспектору стало не по себе от этого внимательного, изучающего взгляда.

Акидзуки не заметил в квартире адвоката следов присутствия хозяйки, но комнаты были чисто убраны. Вещи — совсем не по-холостяцки — лежали на своих места. Как и во многих современных городских квартирах, одна комната была обставлена европейской мебелью, другая — устлана татами. Сняв обувь, инспектор с удовольствием уселся на новенькое, приятно пахнущее татами.

Стены комнаты были увешаны масками театра Но. Маски изображали разгневанных мужчин и печальных женщин, слепцов, воров, чудовищ — героев классических пьес, которые известны каждому японцу.

— Из выступления императора 15 августа 1945 года, поразившего нас, как удар грома, мы узнали, что Япония капитулировала, командир нашей военно-морской базы распустил нас по домам. Но мы с товарищем боялись возвращаться к себе. Ходили слухи, что американцы отлавливают всех бывших солдат и убивают на месте. Мы прятались у одного буддийского монаха. Храм в те дни был почти необитаем, людям было не до храмов, найти кусок хлеба, жилье, устроиться на работу — вот о чем тогда думали. Священник лепил маски для театра Но. Он рассказал, что на одну маску у него уходит иной раз два года.

«Понадобится вся жизнь, — говаривал он, — чтобы изготовить маску, которой я смогу быть доволен».

— Вначале я помогал ему в приготовлении красок — самых простых, из земляных орехов, из сажи, которую. он кипятил в сакэ, если мы с товарищем что-нибудь оставляли в кувшине — вместе с небольшим количеством риса и овощей ему приносили и кувшин сакэ, — продолжал Эдогава, заметив, что Акидзуки внимательно слушает. — Потом я попробовал делать маски сам и увлекся ими. Количество героев в театре Но не меняется уже несколько веков, но никогда не удается вылепить два одинаковых лица. Линия щек, разрез глаз — личность ваятеля отражается в каждой маске, и каждая маска буддийского монаха обладала душой. Через месяц он съездил в Киото и, вернувшись, рассказал, что мы можем смело покинуть наше убежище. Оккупационные власти арестовывали только военных преступников, занимавших высшие посты во время войны, да и то немногих. Мы с товарищем покинули гостеприимного монаха. Товарищ — с радостью, я — с неохотой. Его ждала семья, а мои родители погибли во время весенней бомбардировки Токио. Моему товарищу казалось, что открывается новая жизнь, он был по натуре очень деятельным, динамичным человеком. Я почему-то не испытывал таких радужных надежд.

— Ваш товарищ — депутат Нирадзаки? — прервал Акидзуки его воспоминания.

Эдогава согласно кивнул. Он отложил в сторону только что законченную маску — женское лицо с приподнятыми бровями и слегка искривленным ртом. Акидзуки узнал маску — в пьесе эта женщина бросается в воду, потому что муж обманул ее, — и вопросительно посмотрел на инспектора.

— Объясните мне, инспектор, что вы хотите узнать у меня.

Сэйсаку Яманэ позвонил младшему брату в управление.

— Кадзуо, к сожалению, мне все же придется уехать в Америку, — почти извиняющимся тоном сказал он.

— Да, но мы же уговорились съездить в воскресенье к матери и попытаться все-таки убедить ее переехать к нам, — удивился Кадзуо.

Сэйсаку пробормотал что-то невнятное.

— Хорошо, — решительно сказал Кадзуо. — Тогда мы хотя бы вместе поужинаем.

Он понимал, что старший брат звонит из лаборатории, и не все можно говорить в присутствии сослуживцев, тем более подчиненных. Кадзуо гордился своим братом: Сэйсаку по праву считался талантливым инженером-судостроителем — в нарушение японских традиций совсем молодым он возглавил в «Исикавадзима-Харима» самостоятельное направление.

По случаю отъезда старшего брата Кадзуо заказал ужин в дорогом ресторане. Обед в таких ресторанах, стилизованных под японские домики конца эпохи сёгуната, стоил не менее пятидесяти тысяч иен. В кабинеты приглашались и хостэсс высшего разряда — женщины, не имеющие ничего общего с проститутками, но способные привести клиента в приятное расположение духа.

Яманэ, правда, обошлись без хостэсс. Они хотели просто поговорить.

— Ты не можешь себе представить, как я гордился, что именно мне поручили эту задачу. Молодым инженерам не хватает самостоятельности, им негде развернуться. Их держат на побегушках, пока их творческий потенциал не увянет. А мне вот повезло.

Обычно умеренный Сэйсаку выпил, раскраснелся, говорил больше и громче обычного.

— Я получил возможность побывать у американцев и поучиться у них. Ведь в этой области нам пришлось начинать с нуля.

Кадзуо слушал вполуха. Он понял, что Сэйсаку действительно необходимо срочно лететь в Штаты, а что касается инженерных дел, то тут младший Яманэ ощущал себя полным профаном.

— Над чем же ты работаешь? — спросил Кадзуо, чтобы показать свою заинтересованность.

Последовал ответ, который Кадзуо совсем не ожидал.

— Я не могу тебе сказать, — Сэйсаку покраснел еще больше. — С меня взяли слово, что я буду сохранять тайну.

— Да, пожалуйста, пожалуйста, — согласился Кадзуо, безмерно удивленный таким поворотом дела. — Так ты работаешь на военных?

Сэйсаку молча кивнул.

По странному совпадению за соседним с Яманэ столиком оказался капитан второго ранга Катаока — молодой и подающий надежды офицер разведки, который курировал судостроение.

Утром этого дня вице-адмирал Тэрада провел у себя в кабинете узкое и секретное совещание. В нем участвовали представитель научно-технического отдела управления национальной обороны, директора и их заместители из двух научно-исследовательских институтов «сил самообороны» — первого, который занимается разработкой корпусов кораблей и корабельным оборудованием, и пятого, отвечающего за создание морских вооружений, а также член совета директоров компании «Исикавадзима-Харима» и Катаока.

На совещании упоминался и Сэйсаку Яманэ. Именно он был посредником в сотрудничестве японских судостроителей с американской судоверфью, которая после соответствующей договоренности на высоком уровне делилась с японскими коллегами секретной технологией. Эта верфь находилась в штате Вирджиния и называлась «Ньюпорт-Ньюс шипбилдинг энд драй док».

Поэтому, услышав в ресторане название этой судоверфи, Катаока, собиравшийся поужинать там с друзьями, обернулся и внимательно посмотрел на говорившего. Катаока сразу узнал Сэйсаку Яманэ.

Миссию в Японии можно было считать оконченной. От Гейтса требовалось раздобыть сведения о ракетном проекте японцев. Вместе с сотрудниками американской военной разведки, работающими в Токио, Гейтс нашел одного конструктора-японца, готового за кругленькую сумму продать нужные документы.

Встретиться с ним должен был Микки Рицци. Должен был…

Несомненно, японская контрразведка узнала, зачем Гейтс и его помощник приехали в страну. Первым убрали Микки Рицци. Теперь очередь за Гейтсом?

Со смешанным чувством удивления и отвращения Гейтс смотрел на тело Микки Рицци. Рицци был профессиональным убийцей, он прошел специальную подготовку в Форт-Брагге (Северная Каролина), где обучали подразделения арамейской секретной разведывательной службы. И тем не менее Рицци, судя по всему, даже не успел приготовиться к отражению атаки.

Гейтс носовым платком протер опорожненные им пивные бутылки, выключатели телевизора и торшера, ручки дверей. Осторожно выглянул в коридор. Он спустился в гараж, вышел на улицу и, сменив три такси, вернулся в гостиницу «Пасифик».

Ему действительно было не по себе. Выбравшись из Вьетнама, Эдвин Гейтс надежно обосновался в разведке. Два года провел в роли помощника военно-морского атташе в американском посольстве в Голландии, работал в разведывательном управлении министерства обороны, сокращенно РУМО.

Военная разведка имела плохую репутацию в вашингтонском разведывательном сообществе, куда помимо ЦРУ и РУМО входили Агентство национальной безопасности, разведывательные службы родов войск, Национальное разведывательное управление (оно ведало спутниками-шпионами), Федеральное бюро расследований, группа исследований и наблюдений государственного департамента, управление разведывательной поддержки министерства финансов (экономическая разведка), одно из подразделений министерства энергетики, следящее за созданием атомного оружия за рубежом и за его испытаниями, управление по борьбе с распространением наркотиков, обладающее сетью агентов за рубежом.

РУМО коллеги именовали «загородным клубом», «домом для престарелых» и почему-то «командой таксистов». РУМО подчинялось двум хозяевам — комитету начальников штабов и Пентагону, которые были получателями ежедневной информационной сводки — менее интересной, чем сводка Центрального разведывательного управления.

По заведенной кем-то системе, офицеры служили в РУМО два-три года, потом возвращались в свой род войск. Естественно, они больше думали о последующем назначении, чем о работе, старались избегать принятия серьезных решений, долговременных разведывательных операций. Другая слабость РУМО — армейский принцип «будет сделано». Офицеры разведки, получая приказание, боялись признать, что не в состоянии его выполнить; результаты были плачевными. Гейтс быстро понял, что работа в РУМО носит в основном бумажный характер: надо знать, какую бумагу придержать, на какую быстро отреагировать, уметь выяснить, что именно хочет генерал увидеть в докладе, который только что поручил составить.

Гейтс создал себе репутацию активного человека, он меньше других сидел на своем месте и был переведен с повышением в разведку ВМФ. Когда в Арлингтоне сформировали штаб секретной разведывательной службы армии, — Пентагон хотел иметь свои, независимые от ЦРУ, подразделения оперативников — подполковника Гейтса откомандировали туда в роли представителя управления военно-морской разведки. Учебные планы, составленные арлингтонским штабом, включали в себя не только обычные дисциплины — взрывное дело, приемы рукопашного боя, изучение всех видов стрелкового оружия, прыжки с парашютом. Особое внимание уделялось психологической подготовке.

По заказам секретной разведывательной службы в Калифорнийском университете полным ходом шли исследовательские работы в области генной инженерии. В штабе ходили слухи, что Пентагон требует от ученых выведения особой человеческой особи, стойкой к воздействию любых климатических факторов, химического и биологического оружия.

Одновременно находящаяся там же, в Калифорнии, в Сан-Диего, лаборатория нейропсихологии военно-морского флота получила дополнительные ассигнования для продолжения работы с преступниками, отбывающими наказание в военных тюрьмах. По просьбе Пентагона власти некоторых штатов передавали в распоряжение лаборатории убийц, приговоренных к смертной казни. Офицеры разведки отбирали молодых, физически развитых парней, они, ошалев от счастья, с готовностью соглашались на все, что им предлагали офицеры ВМС.

В лаборатории в Сан-Диего опытные психиатры искусно стимулировали в них преступные наклонности. Им без конца показывали специально отснятые для них кровавые фильмы, заставляя вживаться в атмосферу насилия. Они должны были научиться убивать, не испытывая при этом никаких чувств. У специалистов сандивской лаборатории был большой опыт. Еще в начале семидесятых годов они отбирали людей с преступными наклонностями из числа подводников, десантников, готовили их, и по заказу ЦРУ отправляли в распоряжение посольств — местные резидентуры использовали их в так называемых «операциях по ухудшению здоровья». Так в семидесятые годы аппарат ЦРУ именовал политические убийства.

Гейтс самолично извлек Микки Рицци из тюрьмы штата Вашингтон, где тому предстояло отбыть срок, значительно превышающий среднюю продолжительность человеческой жизни.

Преступная карьера Микки, как установил Гейтс по материалам дела, хранившегося в тюремной канцелярии, началась, когда парню исполнилось семнадцать лет. Вдвоем с приятелем они ворвались в квартиру, где шла игра в покер по-крупному, под дулами револьверов заставили десять человек раздеться до исподнего и встать лицом к стене. Выручка составила четыре тысячи долларов.

После этого Рицци вступил в мафию. Уже на свободе Микки рассказал Гейтсу, как было дело.

Мафиози со стажем, который привел его в «семью», сам волнуясь не меньше Рицци, поучал его: «Если все пойдет нормально, то, после того как принесешь клятву, ты должен обойти всех по очереди, поцеловаться с каждым и представиться».

Они приехали в обычный нью-йоркский многоквартирный дом и поднялись на седьмой этаж. Их провели в большую комнату, где собралось три десятка человек. Рицци увидел босса — главу семьи, справа сидел его советник, слева — заместитель. Глава семьи поднялся, и все затихли.

— Соедините руки, — громко и величественно произнес он. — Сегодня мы собрались, чтобы принять новых членов в нашу семью. Сейчас, Рицци, — он обратился к Микки, который от волнения плохо понимал сицилийский диалект, на котором говорил босс, — ты вступаешь в почетное общество «Коза ностра», которое принимает людей особого мужества и преданности. «Коза ностра» становится самым главным в твоей жизни. Важнее родных, важнее страны, важнее Бога. Когда тебя позовут, ты обязан прийти, даже если твоя мать, или жена, или дети находятся на смертном одре.

Глава семьи показал на скрещенные нож и пистолет, которые лежали на столе.

— Вот инструменты, с помощью которых ты живешь и умираешь.

Рицци поднял правую руку, глава семьи быстрым движением рассек ему указательный палец, показалась капелька крови.

— Эта кровь символизирует твое вхождение в семью. Мы едины до смерти.

Глава семьи помолчал мгновение, потом сделал шаг вперед, поцеловал Рицци в обе щеки.

— Отныне ты наш друг.

Церемония закончилась. Ноги у Микки дрожали. Он обошел всех, целуя каждого и пожимая руки.

Через три года по приказу «семьи» Микки убил преуспевающего торговца наркотиками, который принадлежал к другой группе мафии. Кто-то донес на Микки, и его арестовали.

Микки Рицци был одним из лучших учеников в Форт-Брагге, поэтому его выбрали исполнителем акции, ради которой они с подполковником Гейтсом прилетели в Токио. Рицци не отказывался ни от одного задания и выполнял все максимально добросовестно.

Капитан второго ранга Катаока начал свой день с того, что отправился в сектор информации. Случайно услышанный им вчера разговор братьев Яманэ в ресторане насторожил разведчика. А что, если Сэйсаку Яманэ проболтался? В таком случае первой полетит голова Катаока.

В электронную память компьютеров специальных служб вносились всевозможные данные о японцах: сведения о семейном положении, доходах, покупках, состоянии здоровья, работе, поездках за границу и внутри страны, телефонных разговорах.

Составление справки о Сэйсаку Яманэ не потребовало много времени. Катаока получил даже фотографии его близких родственников и без труда узнал на одной из них вчерашнего собеседника Сэйсаку. Больше всего поразило Катаока, что оба Яманэ были сыновьями капитана рыбацкого судна «Никко-мару», потопленного американской подводной лодкой «Эндрю Макферсон».

После разговора с Эдогава покойный депутат парламента от оппозиционной партии предстал перед Акидзуки в новом свете.

Нирадзаки был динамичным и способным политическим деятелем. Он добился поддержки избирателей на первых послевоенных выборах и с тех пор постоянно избирался в парламент. В избирательном округе Нирадзаки неизменно выражали доверие даже в те годы, когда его партия стремительно теряла престиж, и поддержку в стране. Нирадзаки делал все, что в его силах, для выполнения пожеланий избирателей, особенно в сфере благоустройства, строительства дорог, мостов.

Бывший лейтенант императорского военно-морского флота пережил после войны поразительную политическую эволюцию. Он отказался от слепого поклонения императору и идеи Великой Японии.

У него были большие связи в разных слоях общества, и к нему стекалась различная информация о том, что происходит в вооруженных силах. Ему стало известно и о попытке группы молодых офицеров совершить государственный переворот.

— Но дело состояло в том, что выступления Нирадзаки, даже когда он располагал доказательствами, — говорил Годзаэмон Эдогава, — ни к чему не приводили. Особенно его удручала меняющаяся обстановка в стране. Люди свыклись с существованием вооруженных сил, многие стали считать, что армия и в самом деле необходима.

История с попыткой военного переворота, — продолжал адвокат, — обернулась в результате против самого Нирадзаки. Его информатор, арестованный и запуганный армейской контрразведкой, показал, что обманул депутата, сообщил ему заведомо ложные сведения. Это сильно подействовало на Нирадзаки. Он просто заболел.

Инспектор Акидзуки, поначалу считавший разговор с Эдогава просто неформальным допросом свидетеля, понемногу проникался сочувствием к покойному Нирадзаки, сохранившему в насквозь коррумпированном мире политики какие-то идеалы. Акидзуки ознакомился с финансовыми делами депутата: тот жил, строго укладываясь в рамки получаемого им в парламенте вознаграждения.

— А что, не готовил ли Нирадзаки-сан какое-то новое разоблачение?

И вот здесь Акидзуки почувствовал странную заминку в рассказе Эдогава.

На этот вопрос адвокат, уведя разговор в сторону, так и не ответил. Рассказав еще два-три малозначительных эпизода из жизни Нирадзаки, Эдогава предложил инспектору еще полюбоваться на маски Но.

— Каждую минуту маски приобретают новое выражение. Если у маски есть душа, она живет, но если души нет, она покрывается пылью и грязью, — говорил Эдогава. — Каждый раз, когда я рассматриваю их, мне кажется, что это совсем новые маски и я никогда не видел их прежде. Сейчас маски для Но изготавливаются поточным методом, на станках, и в них нет души.

Эдогава умолк. Он выбрал маску, изображающую лицо женщины, — гладкая кремово-белая краска поверх хиноки, белой древесины японского кедра.

— Она мне очень нравится. Когда я закончил ее, то был очень доволен. Я вырезал ее в очень плохом настроении, и работа вылечила меня. Маска радует, как собственный ребенок.

Акидзуки простился с адвокатом. Маски, которые вначале так понравились ему, потеряли вдруг свое очарование.

Инспектор уже стоял в дверях, когда Эдогава остановил его.

— Подождите минуту, Акидзуки-сан.

Он скрылся во второй комнате, где Акидзуки не был. Послышался лязг ключей, и Эдогава вышел в переднюю с небольшим конвертом.

— Посмотрите эти материалы. Мой друг Нирадзаки не так давно очень заинтересовался ими. Если у вас возникнут вопросы, звоните, — Эдогава захлопнул дверь.

В конверте инспектор Акидзуки обнаружил ксерокопию некоего документа, повествующего об уничтожении после войны запасов химического оружия бывшей императорской армии.

Подполковник Гейтс растерянно разглядывал пустой бумажник: на том конце провода сотрудница токийского представительства авиакомпании «Пан-Американ» терпеливо ждала, пока забывчивый пассажир отыщет свой билет, чтобы она могла занести его в списки. Но билет не находился. Гейтс извинился и повесил трубку. Он методично просмотрел все вещи в чемодане и в стенном шкафу и убедился: билет пропал, а вместе с ним и все дорожные чеки — возить с собой большие суммы наличными он не любил.

Он всегда поступал так, как его научили в консульском управлении государственного департамента — в комнате 6811, где давали следующие советы: чеки брать на небольшие суммы — в пределах сорока долларов. В случае кражи банк сразу аннулирует их. Сделать фотокопии паспорта, кредитных карточек и чеков. Иметь две паспортные фотографии — ближайшее американское консульство выдаст дубликат, что обойдется всего в сорок два доллара. Гейтс застраховал багаж на три тысячи долларов, уплатив по восемь долларов за тысячу, и имел перечень украденных у него чеков. Финансовая сторона дела его мало беспокоила. По телексному запросу его банк переведет в Японию нужную сумму. Его тревожило другое: когда и как его сумели обворовать? Чеки, билет и паспорт были спрятаны в потайной карман пиджака, который он снимал только у себя в номере. Страх, развеявшийся утром, вновь охватил его. Гейтс вызвал такси и отправился в американское посольство. Там он попросил консульского чиновника связаться с полицией по поводу кражи, а военно-морского атташе попросил отправить его домой на американском военном самолете.

Вечером его отвезли на посольской машине на один американский военный объект в Токио. Оттуда на вертолете отправили на военно-воздушную базу в Ацуги. Гейтс почувствовал себя спокойно только в окружении рослых ребят в форме американской армии. Даже вольнонаемные японские служащие казались ему подозрительными.

Дела Лонга обстояли неважно. Уколы чередовались с приемом невообразимого количества лекарств, за соблюдением предписаний врача строго следили домашние, и адмиралу не удавалось, как обычно, выплевывать таблетки в раковину. Вставать, впрочем, ему тоже запретили. Единственное послабление, которое сделал доктор, не выдержав умоляющего взгляда Лонга, заключалось в том, что на два часа в день разрешил давать адмиралу его бумаги.

Адмирал Лонг не избежал общей участи отставных военных, которые спешили предать гласности свою военную биографию, и взялся за мемуары.

«До Второй мировой войны. — писал Аонг, — наша страна предавалась коварной форме самообмана, именуемого “изоляционизмом”. Мы не можем гордиться нашим изоляционистским периодом; изоляционизм был явным предлогом для того, чтобы обогатиться, избежав ответственности; он был доктриной явно недостойной…»

Но и последующая военная политика США подвергалась Лонгом критике. Концепцию, лежащую в основе этой политики, Лонг называл птолемеевской, докоперниковской (определения, явно позаимствованные у кого-то). «Согласно ей, — продолжал Лонг, — Соединенные Штаты представляли собой центр космоса, вокруг которого двигались по орбите другие государства…»

Ничего более ошибочного нельзя было придумать, размышлял Лонг. Союзники терпели высокомерие США только до тех пор, пока нуждались в американской помощи. Взять ту же Японию.

При мысли о Японии адмирал Лонг сделал неловкое движение, и его тело пронзила боль. Японцы получили у Соединенных Штатов все, что могли, а теперь норовят дать им коленом под зад. Япония в ближайшем будущем превратится в военного соперника США, и в Вашингтоне даже не поймут, как это случилось.

Премьер-министр был за океаном, и газеты пестрели фотографиями главы японского правительства чуть не в обнимку с президентом США. Судя по тону телевизионных комментаторов, переговоры шли успешно; не в последнюю очередь из-за потопления «Никко-мару» американцы смягчили тон своих требований.

Кадзуо Яманэ ходил сумрачный. Токийские лидеры предали память его отца и двух других погибших рыбаков; в Вашингтоне совершалась полюбовная сделка — американцы отказались от нескольких неприятных для японской делегации пунктов повестки дня, японцы — от требования наказать виновных.

Правительство США официально уведомило Токио, что опубликует доклад о результатах расследования инцидента еще до окончания визита премьер-министра в Вашингтон. Расследование вел один из старших офицеров штаба ВМС США в зоне Тихого океана.

Офицеры штаба подводных сил 7-го флота США встретились с оставшимися в живых членами экипажа «Никко-мару». Японские рыбаки продолжали настаивать на том, что и подводная лодка «Эндрю Макферсон», и патрульный самолет ВМС США без труда могли убедиться, что судно терпит бедствие. После удара на «Никко-мару» вышла из строя система энергоснабжения, поэтому им даже не удалось подать сигнал «SOS».

В первоначальном заявлении американских военно-морских сил утверждалось, что подводная лодка сразу после столкновения всплыла на поверхность, и командир лодки убедился в способности «Никко-мару» продолжать движение. Теперь же, отметил Кадзуо Яманэ, министерство ВМС США изменило свою первоначальную версию: дескать, видимость была настолько плохой, что экипаж быстро потерял протараненное судно из виду, и поэтому ничего не мог поделать.

Штаб военно-морских сил в Японии поспешил заявить, что «ни атомный реактор, ни ядерные боеголовки, находящиеся на подводной лодке, не получили повреждений в результате столкновения». Однако управление безопасности на море получило указание взять пробы воды в районе катастрофы с целью успокоить общественность.

Во время обеда Кадзуо Яманэ подсел к одному из сотрудников управления безопасности на море, которого посылали в залив Сагами брать пробы воды на радиацию.

— Что-нибудь обнаружили? — поинтересовался Яманэ.

Тот покачал головой.

— Вполне возможно, что на подводной лодке произошла какая-то авария. Иначе зачем американцы так стремительно всплыли? Атомные подводные лодки с баллистическими ракетами на борту стараются не подниматься на поверхность, чтобы не обнаруживать себя. То ли им удалось исправить повреждение, то ли оно оказалось незначительным, и они без помех добрались до базы. Утечка радиации, если и была, то значительно позже.

Яманэ отставил тарелку и закурил.

— А почему все-таки они не стали спасать рыбаков?

— Точного ответа, я думаю, мы никогда не получим. Но полагаю, что дело было так: американский радист сообщил в рубку, что сигнала «SOS» с «Никко-мару» не последовало. Командир решил, что рация у рыбаков не в порядке, судно сейчас пойдет ко дну, и есть шанс выйти из этой истории сухим, если можно так выразиться, — он позволил себе легкую улыбку. — На всякий случай он послал самолет, но летчик доложил, что экипаж спасся, и американцам стало ясно — за потопленное судно придется отвечать.

— А откуда взялся наш эсминец?

— Начальнику управления национальной обороны задали вопрос, не участвовала ли «Эндрю Макферсон» в совместных маневрах с кораблями военно-морских «сил самообороны». По его словам, ракетный эсминец «Амацукадзэ» возвращался на свою базу в Йокосука, заметил сигнальную ракету рыбаков и поспешил на помощь. А насчет американской подводной лодки в том районе он якобы ничего не знал. Но мысль о совместных маневрах кажется мне вполне реальной, и в таком случае понятно, почему в Токио совсем не хотят настоящего расследования этой истории.

Он закончил обед и поднялся, оставив Яманэ раздумывать над услышанным.

Инспектор Акидзуки вышагивал по служебному кабинету и бормотал любимые строчки:



Вздымается волна из белых облаков,
Как в дальнем море, средь небесной вышины,
И вижу я —…



Видел инспектор Акидзуки отнюдь не прекрасную картину ночного неба, всего в нескольких строках переданную средневековым поэтом, а ксерокопию документа об уничтожении запасов химического оружия разгромленной императорской армии.

Императорская армия существовала с 1872 года до августа 1945-го. Военное строительство в Японии в начале века осуществлялось под лозунгом «Догнать и перегнать развитые страны Европы». После Первой мировой войны императорская армия перестала копировать образцы европейского оружия и боевой техники и приступила к испытаниям собственных средств массового уничтожения людей, тогда началось и производство химического оружия.

В период с 1937-го по 1943 год производство химического оружия достигло пика: ежегодно создавалось почти шесть с половиной тысяч тонн боевых отравляющих веществ. Разработкой ОВ занимался 6-й армейский научно-исследовательский институт в Токио. Так называемая «школа Нарасино» обучала солдат и офицеров ведению боевых действий с применением химического оружия, которое производилось на заводах «Тюкай» в Окинадзиме (теперь модный летний курорт) и «Сонэ» в северной части Кюсю. Применялось это оружие против Китая.

В императорской армии существовала собственная классификация отравляющих веществ: все они, как известный фосген, так и разработанные самими японцами газы, имели свои наименования: «голубой» № 1; «зеленый» № 1 и 2; «желтый» № 1А, IB, 1С и 2; «красный» № 1; «коричневый» № 1; «белый» № 1.

В 1944 году было принято решение прекратить производство химического оружия, а освободившиеся мощности переключить на выпуск взрывчатых веществ. Одновременно японское правительство через Швейцарию довело до сведения своих противников, что «не станет использовать газы в войне».

Японское командование боялось мощного ответного удара союзников. Японцы терпели поражение на всех фронтах, и каждый станок, способный производить снаряды, был для них на вес золота. Однако запасы химического оружия аккуратно хранились — большая часть в арсеналах армии, меньшая — в арсеналах флота.

После оккупации Японии отравляющие вещества были обезврежены по приказу американцев — канистры с газом сжигали или топили в море на расстоянии десяти морских миль от берега и на глубине в один километр. Эти работы американцы тщательно контролировали.

Но американцы знали не о всех складах химического оружия. В разных местах Японии произошли несчастные случаи, в результате которых четыре человека погибли, более ста — были серьезно отравлены газами.

В мае 1972 года оппозиция потребовала от премьер-министра провести соответствующее расследование. «Силы самообороны» заявили, что документы императорской армии, относящиеся к химическому оружию, либо уничтожены перед оккупацией, либо утеряны.

В бумагах, переданных ему бывшим адвокатом Эдогава, Акидзуки не нашел ничего, относящегося к делу Нирадзаки. Но ведь не зря же Эдогава предлагал прочитать эту ксерокопию?

Адмирал в отставке Уильям Лонг, чей корабль уже после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки потопил «кайтэн» — японскую человеко-торпеду, не мог хладнокровно смотреть на торжественную процедуру приема премьер-министра Японии в Белом доме.

В 1945-м Лонга и остатки экипажа подобрал шедший сзади эскадренный миноносец, который потом бросал глубинные бомбы, стараясь сквитаться с подводной лодкой.

Услышав повторные извинения по поводу потопления рыболовного судна, Лонг выключил телевизор. Он считал, что командир «Эндрю Макферсон» поступил абсолютно верно, приняв меры к тому, чтобы остаться необнаруженным, — трудная задача при современном развитии техники.

Появление гидролокаторов сделало подводный флот очень уязвимым. Конечно, океан — весьма шумное место, и он становится все более шумным по мере увеличения судоходства. К тому же распространение звука в океане — понятие непостоянное и непредсказуемое, поэтому расстояние до источника звука и его местонахождение часто бывает трудно определить. На распространение звука под водой влияют содержание солей, температура воды, некоторые биологические факторы, скорость и направление течения… Поэтому на военно-морской флот работают специальные океанографические суда, разведывательные самолеты морской авиации. Сообщения о «подводной погоде» позволяют лодке прятаться в тех районах океана, где гидролокатор будет мало эффективен. Спутники, способные измерить высоту волн и вообще состояние водной поверхности, указывают субмаринам районы, где мощные волны помогают маскировать шум двигателей, винтов и турбулентность.

Но теперь гидролокаторы улавливают не шум моторов, а шум скольжения корпуса лодки в воде — звук, который невозможно ни скрыть, ни замаскировать.

До выхода в отставку Лонгу приходилось бывать в компьютерном комплексе центра противолодочной борьбы, состоящем из шестидесяти четырех ЭВМ, работающих параллельно. Центр способен производить сто пятьдесят миллионов операций в минуту.

Подводную лодку преследуют стационарные гидролокаторы, установленные на морском дне и на противолодочных кораблях. Спутники прощупывают океан с помощью загоризонтных радаров и лазеров, способных «заглядывать» в толщу океана на глубину в сто метров. Изучаются также магнитные аномалии, вызываемые металлическим корпусом лодки, и изменения температуры воды, нагревающейся при движении лодки…