Глава девятая

У дверей с табличкой «Участковый инспектор полиции подполковник Францев Н. С.» топталась немолодая женщина и рассматривала расписание приемных часов. Он подошел, поздоровался и спросил:

— У вас ко мне вопросы, гражданка Сидорова?

— Я не Сидорова, а Степанова, — почему-то шепотом ответила бабка, — вопросов у меня к вам, товарищ участковый, нет, но есть дело.

Она оглянулась, замолчала, дождалась, когда Францев откроет дверь, пропустит ее внутрь, войдет сам, и только тогда продолжила.

— Вам уже сообщили, что у нас еще одно убийство?

— Где? Когда? Кого убили? — поинтересовался Николай, снимая куртку.

— Так мужика из поселка «Ингрия», — начала рассказывать Степанова, — я с утра на рынок пришла, мне и сказали. Мол, тот самый, кто мои грибы хаял.

— Так, по порядку рассказывайте, кто вам сообщил и о чем?

— Сообщила Марина Незамерзайка на рынке, сегодня утром, полчаса назад. Я как узнала, так сразу сюда…

— И что хотите сообщить органам дознания?

— Я-то? — переспросила бабка.

— Ну не я же, — вздохнул Францев.

— Этим летом этот мужик подошел ко мне на рынке, то есть не ко мне лично, а к прилавку, за которым продают грибы. И я там сидела. А там стояла одна женщина. И он сразу к ней и стал мои грибы хаять, такие-сякие, мол, типа того, что ядовитые.

— Вот только лишнего не наговаривайте: этим вы только запутываете следствие. Убитый позавчера гражданин Дробышев назвал ваши грибы сморчками, а про то, что они ядовитые, ни слова не сказал.

— Органы и про это знают? — удивилась бабка.

— Органы оснащены самым современным оборудованием и техникой, а потому знают все или почти все: и про ваши грибы, и про то, кто царапает гвоздем машины ваших соседей, которые они оставляют под окнами.

— Это дети своими велосипедами, — быстро ответила Степанова и зачем-то перекрестилась.

— Ладно, машинами и велосипедами займемся чуть позже. А мы с вами вернемся к основному вопросу. Про грибы рассказали, а дальше-то что? — поторопил ее Николай.

— Дальше он ушел с той женщиной. А я смотрю, потом он с другой начал. Пригляделась, а эта, с которой он тоже тыр-пыр, — мошенница известная. Из банды мошенников. Как я ее опознала, грибы бросила и стала подкрадываться, чтобы узнать, о чем они там судачат. А она, то есть эта мошенница, как меня заметила, сразу стала уходить. Села в свой лимузин и укатила.

— Давайте по порядку. Откуда знаете убитого?

— Так мне Незамерзайка сказала, что убили Эдуарда из коттеджного поселка, на которого горбатится Сашка Сорокин, и она сказала, что это тот самый Эдуард, который мои грибы сморчками обозвал. Я все сопоставила и мошенницу эту сразу все вычислила.

— Как мошенницу зовут, откуда вы ее знаете?

— Как зовут, не помню, а может, не знала. Но она тогда девчонкой была — ей лет двенадцать было. Она с бантиками в очереди стояла, а мы дураки свои кровные туда несли.

Францев вздохнул и выдохнул, понимая, что это затянется надолго.

— Это было четверть века назад, когда я отнесла деньги в пирамиду, — поспешила успокоить его посетительница. — Все несли, и я понесла. Это в городе было. Я, конечно, колебалась сильно: ведь последнее отдать решилась. А там школьница с бантиками тоже стоит в очереди и говорит, что уже не в первый раз приходит деньги сдавать. Будто бы ей мама однажды выделила деньги на «Макдоналдс», а она не стала есть бургеры, а отнесла их, в смысле деньги, сюда и через месяц получила в три раза больше. Вот так и носит. И теперь, то есть тогда, когда она нас всех в очереди убеждала, у нее накопился целый миллион рублей.

— Миллион? — не поверил Николай. И вспомнил: — Ну да, это ведь до деноминации было.

— Ну, — подтвердила бабка, — все равно большие деньги. Я тогда в билетной кассе на вокзале трудилась, за три месяца столько получала. Короче, сдала я свои кровные. Там у них на приеме сидела женщина солидная. Мне все объяснила, дала договор, сказала, где в нем подводные камни, которые я соблюдать должна, а то доход уменьшится. Главное — не получать каждый месяц или квартал, а ждать, когда пройдет календарный год, чтобы была большая капитализация. Я подписала все бумаги и стала ждать. Год прошел, я за это время туда еще относила пару раз, и каждый раз видела эту девчонку. Она со мной даже здороваться начала. Она всем новичкам свою историю рассказывает, а я зачем-то тоже вру, что зятю уже машину купила, а сейчас молодым квартира требуется… Вот такая я дура была. Ведь не только машину не купила, у меня и зятя-то нет. И дочери тоже. Имеется только сын непутевый. Он тогда сидел два года за хулиганку… Ну вы это и сами знаете. Ну вот, год прошел, и я пошла за дивидендами своими. Прихожу, а там уже все опечатано, и милиция работает. Оказалось, что это все пирамида. Я записалась как пострадавшая. Мне потом государство вернуло гроши какие-то — разве что в «Макдоналдс» сходить пару раз за бургером.

— Так что за женщина? — напомнил участковый.

— Ну вот, — продолжила свой рассказ Степанова, — потом, когда я перешла работать в центральные авиакассы, потому что там больше платили, смотрю в свое окошко, а в зале сидит та самая девчонка… Повзрослела, правда, без косичек и без бантов. Волосы по плечам распущенные — приличная на вид, а глаза все те же наглые. У девчонки наглые, и у Бригитты этой тоже наглые.

— Погодите, — не выдержал Николай, — у какой Бригитты?

— Так эта солидная женщина, которая договор подписывала, Бригитта и есть. И фамилия у нее Петухова или Куркина.

— Может, Курицына?

— Точно, Курицына! Белла Ивановна Курицына. Я вышла из-за стойки, подскочила к ним и спросила: «Куда это вы настропалились, сучки продажные?» Они хотели сбежать, но я ухватила старую за парик… Старая не старая, а выглядела как настоящая брюнетка… Тут милиция наша доблестная подоспела, отвели нас на разбирательство. Короче, отпустили их. А в кассы они пришли, чтобы выкупить заказанные билеты в Милан. Милиция проверила: обе они в розыске не находятся и запрета на выезд у обеих нет.

— Может, все-таки не Белла, а Беата та женщина? — поинтересовался Францев.

— Точно! — обрадовалась Степанова. — Вот голова моя дырявая! Позабыла уже за столько лет. Старая Беата и молодая Беата. Бабушка и внучка. И летели они в Милан в гости: одна к дочке, а вторая, стало быть, к своей матери.

— А как выглядела старшая? — спросил Николай, не веря в такое совпадение.

— Выглядела не то что мы с вами. Разодетая вся, ухоженная. А глаза наглые-пренаглые — что у нее, что у ее внучки-врушки. А потом уже я эту внучку здесь и увидела, когда этот со своими сморчками торговлю мне испортил. И эта тоже прикатила на своем лимузине не в какой-нибудь Милан распроклятый, а к нам в Ветрогорск! Что ей на нашем рынке нужно, спрашивается? Я тогда тоже пошла за ней, но она в машину прошмыгнула и укатила. Узнала меня, стало быть. Вся такая из себя фифа разодетая.

— Номер и марку машины запомнили?

— Откуда номер-то упомню? А в марках я не разбираюсь.

— Вы автомобили ненавидите, я знаю, — согласился Францев, — особенно соседские.

Степанова кивнула, а потом поняла свою оплошность.

— В каком смысле? Я же сказала уже, что это велосипедисты царапают.

— Эдуард Дробышев подходил к этой фифе, разговаривал с нею?

— Не знаю, врать не буду. Но наверняка они знакомы были: ведь за что-то его убили. А раз так, то, значит, вся их банда теперь здесь собирается, а значит, будут новые преступления и новые убийства. А вам, ментам, то есть полиции, будет работы непочатый край.

Посетительница поднялась со стула, задумалась, как будто вспоминая, все ли она рассказала, и произнесла:

— Ладно, мое дело предупредить, а ваше — отреагировать.

Николай посмотрел в окно, где уже не только рассвело окончательно, но и выглянуло ослепительное солнце. Капли с крыш уже не били об асфальт, с карнизов текли струйки талой воды.

— Погодите, — остановил он Степанову, — мы не закончили с вами. Должно быть какое-то резюме.

— Это да, — согласилась бабка, — это самое должно быть. Как же без него?

— То есть вы считаете, — продолжил Францев, — и у вас есть данные, что к убийству гражданина Дробышева может быть причастна его знакомая, известная вам как Беата Курицына, приблизительно сорока лет, участвовавшая в деятельности финансовой пирамиды, называвшейся…

— «Форвард», — подсказала бабка, — на всю жизнь запомнила это слово мерзкое. А причастна или нет, это уж вам решать, товарищ участковый, я все, что знала, рассказала, могу, конечно, и еще что-нибудь вспомнить, но подписывать ничего не буду, потому что боюсь за свою жизнь. Вот такое мое резюме это самое.

— Хорошо, — спокойно согласился Николай, не делая попыток уговорить ее, — это ваше право. Но все равно спасибо за бдительность и за вашу гражданскую позицию. Если бы все так поступали… Кстати, как ваш сын? И где он сейчас?

— Все там же, в Коми. На поселение отпустили, работает как и на зоне, то есть на пилораме. Сожительница к нему переехала… Может, еще все у него образумится, ведь сорок пять лет всего парню?

— Дай бог, — согласился Францев.

Старуха ушла. Николай включил компьютер и уткнулся в монитор. Изучил все, что нашел по делу группы компаний «Форвард». Организатором мошеннической структуры была признана Курицына Беата Ивановна. Пострадавших без малого двенадцать тысяч человек, общая сумма претензий к «Форварду» почти сто миллиардов неденоминированных рублей, что по тогдашнему курсу составило семнадцать миллионов долларов. Следствие тянулось долго, сумма претензий была снижена, некоторые пострадавшие граждане отозвали свои иски, потом произошла деноминация… А потом и вовсе дело в отношении гражданки Курицыной Б. И. закрыли по соглашению сторон, согласно статьи 76 УК РФ и статьи 26 УПК. И это очень удивило Францева, ведь дело по представлению следователя можно закрыть только в отношении подследственного, если он обвиняется в преступлениях небольшой или средней тяжести. Если афера на семнадцать миллионов долларов — преступление средней тяжести, то сколько надо украсть, чтобы тебя назвали преступником? Хотя суды в те годы выносили обвинительный приговор и за кражу пары валенок с фабричного склада…

Николай вчитывался в документы, просмотрел список обвиняемых, проходивших по делу. Среди тех, с кого было снято обвинение, нашел Оборванцева. Это удивило едва ли не больше того факта, что дело было закрыто, ведь через несколько лет Оборванцев был избран депутатом городского собрания, а ведь при регистрации своего участия в выборах он должен был указать, что находился под следствием.

О младшей Курицыной, ставшей потом женой депутата, не было ни слова. Тут были и распечатки страниц дела с фотографиями, которые Францев внимательно рассмотрел. Особенно внимательно он вглядывался в снимок бывшей школьной уборщицы. Николай не узнавал в ней ту женщину, которая схватила его за ухо в пионерской комнате, и даже не потому не мог узнать ее, что прошло почти сорок лет и он забыл, как она выглядит, — как раз наоборот. Он запомнил уборщицу на всю жизнь: худая, с зачесанными за уши гладкими волосами и перекошенным от ненависти ко всему миру лицом. А теперь на снимке была дама с пышной прической — с модным для девяностых начесом и мелированием, — никак не скажешь, что женщине на фото пятьдесят лет: сорок, и то вряд ли.

Пикнул лежащий на столе мобильный телефон — пришло эсэмэс-сообщение.

Ты не очень занят? Я еду к тебе.

Николай не стал отвечать: если кому-то надо, то пусть едет. Вернул аппарат на место и только потом сообразил, что сообщение прислал Кудеяров. Хотел ответить, но, увлеченный своим делом, не стал. Он попытался найти Беату Ивановну Курицыну в полицейской адресной базе, но там отыскалась только ее внучка, зарегистрированная в городской квартире на Таврической улице. Францев хорошо знал это место: все здания на ней — исторические, построенные полтора или даже два века назад, окна выходят на Таврический сад с древними дубами и тихими прудами, на которых летом плавают важные лебеди и наглые утки. А в пяти минутах ходьбы Смольный дворец — здание городской администрации, где трудится муж Беаты. Хотя вряд ли Семен Ильич ходит на работу пешком, скорее всего четыреста метров до работы и обратно он проезжает на служебном автомобиле с дезодорированным салоном.

На всякий случай Николай решил проверить всех людей, зарегистрированных по адресу этого дома, и обнаружил среди них гражданина Синицу Аркадия Борисовича. И это удивило, потому что когда Францев спрашивал Оборванцева, знаком ли он с Синицей, тот ответил, что встречались пару раз на каких-то мероприятиях. А на самом деле они — соседи: у них даже квартиры рядом. Зачем же он соврал тогда? И еще, если Синица приобрел участок через агентство Беаты, то зачем же было переводить ей пять миллионов рублей за посредничество? Или у людей, проживающих едва ли не в самом престижном месте Северной столицы, так принято — любую копеечную услугу, оказанную друг другу, оценивать в миллионы?

Открылась входная дверь, Францев, обернувшись, увидел входящего в его кабинет Павла.

— Быстро ты, — сказал он, — не успел сообщение прислать, а уже здесь.

— Да я, когда отправлял его, уже к Ветрогорску подъезжал. Не знал, что матери подарить на Восьмое марта, и Нина посоветовала купить ей унты. В городских магазинах их днем с огнем не найдешь, а здесь — пожалуйста: пимы, унты, кысы — я даже не знаю, что это такое[6]. Мне весь рынок помогал выбирать. Взял какие-то из оленьего меха с вышивкой. А ты-то как?

— Да я подарок давно подготовил, но только не люблю я этот праздник.

— А что в нем такого плохого?

— Просто не люблю, — признался Николай. — То есть праздник хороший, конечно, но у меня с ним связаны воспоминания неприятные. Отец мой погиб накануне — седьмого числа почти сорок лет назад. Люди по магазинам за подарками, празднуют на рабочих местах… А он на службе. Ехал в дежурной машине, и по рации передали, что возле отделения «Сберегательного банка» на Гражданском проспекте стрельба, нападение на инкассаторов, которые привезли выручку. Бандиты ушли дворами, где, скорее всего, их поджидал транспорт. Отец помчался отсекать возможные пути выезда из дворов, и тут передали, что оба инкассатора убиты, погиб и водитель такси. Тогда бронированных машин не было, а инкассаторам машины для передвижения выделял таксопарк. Ну так вот, дежурная машина объезжает большой массив, отец видит, как на улицу Руставели выезжают «Жигули» одиннадцатой модели, цвет «липа зеленая», догоняют они эту тачку, а в ней четверо парней. Смотрят в сторону, словно не замечая, что их милиция преследует… Ускорились даже, а там ведь выезд за город на Токсовское шоссе. И вообще, «жигуленок» начал отрываться. Тем не менее догнали их, начали прижимать к обочине. Потом ударили в бок. «Жигуленок» влетел в фонарь, из машины стали выскакивать парни. Двое с обрезами, один с пистолетом. Началась перестрелка. Как началась, так и закончилась. Отец мой по инструкции сначала в воздух пальнул, а потом уже, раненый, на поражение начал… Троих уложил на месте, а четвертого ранил дважды. Подскочили другие патрульные машины, «Скорая». Отца в больницу при институте Мечникова повезли, по дороге он и умер от потери крови, — Николай вздохнул. — В инкассаторских сумках было двести четырнадцать тысяч рублей — огромная по тем временам сумма. Отцу посмертно орден Красной Звезды, а семье — денежную сумму в размере должностного оклада. Потом и брату моему такой же орден посмертно. Я оба их ордена хранил, потом, когда с женой развелись и стали квартиру менять, я пришел, чтобы забрать личные вещи, ну и ордена в первую очередь. Так та моя первая жена — крыса — сказала, что ничего не знает и ничего не видела. А там-то серебра всего в двух звездочках меньше семидесяти граммов. Да и самое неприятное, что брат мой погиб в Чечне через тринадцать лет тоже в марте — день в день. А сейчас, когда я ради личного интереса хочу разобраться с убийством Эдика Дробышева, попутно всплывают интересные факты.

Францев махнул рукой, подзывая друга к своему компьютеру, и открыл ему фотографию бывшей школьной уборщицы.

— Вот видишь эту довольную рожу? Захлебывается от счастья, а когда-то мыла полы в моей школе. Именно она сколотила банду с целью ограбить инкассаторов, которых потом перещелкал мой отец. До мытья полов работала как раз в том самом отделении банка, куда инкассаторы привезли выручку и нарвались на засаду. Ее подозревали, а потом сняли все обвинения и дело закрыли. А через десяток лет эта крыса организовала финансовую пирамиду, и снова дело закрыли. А там сумма претензий была семнадцать миллионов баксов. Но сам понимаешь, что на самом деле претензий должно было быть больше. Кто-то не дожил, кто-то уехал далеко-далеко, кого отговорили подавать заявление, кто сам не стал, посчитав, что государство в таких делах не помощник. Но меня интересует другое: в деятельности пирамиды принимала активное участие несовершеннолетняя внучка этой тетки, а теперь эта внучка живет здесь, в нашем поселке. Муж у нее чиновник из мэрии, а у самой риелторская контора, которая сосватала бизнесмену Синице участок Дробышева.

— Удивительное совпадение, — согласился Кудеяров.

— Ты думаешь, что это случайное совпадение? — удивился Николай. — Оборванцев мне сказал, что почти не знает Синицу, а они, как выяснилось, ближайшие соседи.

— Оборванцев? — переспросил Павел и кивнул, словно ожидал чего-то подобного. — Когда я работал опером в Питере, в городском собрании был депутат с такой фамилией. Ходили слухи, что у него криминальное прошлое. Но это слухи, потому что, если были бы доказательства, он бы не стал депутатом.

— Так и Синица тоже из той среды! — почти обрадовался Францев. — Помнишь, что про него рассказывала Люба Гуревич? Он же был едва ли не завсегдатаем в клубе «Луна», где она работала.

— Помню, конечно, только к Дробышеву эта старая история никакого отношения не имеет.

— Егоров хоть что-то узнал? — спросил Николай.

— Не знаю, — признался Кудеяров, — вообще Егоров этим делом не занимается, разве что по собственной инициативе, за что может получить по башке от начальства. Но те сотрудники, которым поручено расследование убийства Дробышева, уже нашли людей, приезжавших к Эдуарду с предложением о продаже им его предприятия. Именно они уже приобрели фирму, которой он руководил до развода с женой. Бывший партнер продал им ее, понимая, что не сможет конкурировать с ними или с кем-то еще, тем более Дробышев снова вернулся на рынок. А те, кто прислал к Эдику парней, хотят создать в городе некий транспортный холдинг, чтобы большая часть грузовых перевозок была бы под ними, чтобы можно было и цены свои устанавливать, и выжимать с рынка одиночек…

— Они сказали, что они ни при чем, и следаки им поверили? — удивился Николай.

— На слово никто никому не верит, — ответил Павел, — ты и сам это прекрасно знаешь. А на проверку уйдет какое-то время.

— Егоров узнал хоть что-то? Ты же ему поручил проверку девушки Дробышева.

— Повторяю: Егоров этим делом не занимается. Он мне просто пообещал это сделать. Однако мне кажется, что она ни при чем, потому что особой выгоды для нее нет. Вот если бы это случилось после свадьбы…

— Мне она кажется очень подозрительной. Я по социальным сетям не смог ее найти. Согласись, что это странно.

— Ничего странного. В социальных сетях, на разных сайтах знакомств торчат те, кому нечем больше заняться.

Францев вспомнил о своей жене, но возражать не стал. А Кудеяров продолжил:

— И то, что возможная участница, может быть даже одна из организаторов существовавшей когда-то финансовой пирамиды, оказалась здесь, факт интересный сам по себе, но из этого ничего не следует. Рядом с городом тихое место с замечательными соседями…

— Очень замечательными, — усмехнулся Николай, — как только начнешь проверять их прошлое, такое всплывает!

Но углубляться в тему он не стал: просто не хотелось это делать по ряду причин. Во-первых, у него нет никаких фактов о причастности кого-либо из жителей поселка к убийству соседа, во-вторых, Павлу наверняка кажется, что его друг вспомнил о делах давно минувших дней и хочет кому-то отомстить. Но самое главное, это то, что Кудеяров приехал в Ветрогорск не расследованием заниматься, а только купить валенки для своей мамы.

Приоткрылась дверь, и снова в помещение участкового пункта полиции зашла Степанова.

— Там по поселку разгуливает с ружьем этот, который аптечный киоск внутри «Пятерочки» содержит. То есть он не разгуливает, а на скамеечке с каким-то мужиком водку распивает. Надо бы проверить — вдруг у него ружье заряженное?

Францев поднялся и посмотрел на Павла:

— Дождешься меня?

Кудеяров покачал головой и тоже поднялся.

— Поеду.

И пожал другу руку.

— Да-а-а, — протянула бабка, — вспомнила, когда бежала к вам: по делу «Форварда» проходили какие-то парни с очень бандитскими рожами. Говорят, что они всех несговорчивых убивали и в землю закапывали.

— В материалах дела таких фактов нет, — не поверил Францев.

— Нет, потому что людей нет, — уверенно заявила Степанова, — потому что люди все закопаны были. А сейчас мне кажется, что все эти убийцы здесь обосновались.

— С чего вдруг такая уверенность?

— Уверенность не уверенность, а всякое может быть.

— Ну ладно, — сказал Кудеяров, направляясь к выходу, — я пойду, обещал ненадолго, а уже больше двух часов прошло.

Он посмотрел на Степанову.

— А вы, Маргарита Ивановна, узнали, кто машины возле дома царапает?

— Что вы все с машинами этими ко мне?

И только теперь она узнала Кудеярова. Узнала и всплеснула руками.

— Ой, так это вы! Вы же у нас десять лет назад участковым были, и потом тоже приезжали.

— Двенадцать лет назад, — поправил Францев.

— До встречи, — сказал, стоя в дверях, Кудеяров и помахал рукой.

— Он здесь по поводу нового убийства? — шепотом поинтересовалась старуха, как будто Кудеяров, который в это время садился в свой автомобиль, мог ее слышать.

— Он за унтами приезжал, — объяснил Николай.

Двое мужчин сидели на уличной скамье и разговаривали. Увидев приближающегося к ним участкового, один из них спрятал в карман куртки бутылку. На скамье остались два пустых стакана, нарезанная колбаса и охотничье ружье.

— Ну что, гражданин Галопенко, — обратился к нему Николай, — во-первых, распитие спиртного в неположенном месте, во-вторых, почему ружье не в разобранном виде и не в чехле?

— Так я его в таком виде и приобрел. Без чехла оно. Любимой жене хочу подарок сделать, чтобы весной на уток вместе мотаться. А то ей кажется, что я мало их привожу, типа вместо того, чтобы на охоте уток стрелять, я водку там пью.

— Документы на ружье предъявите?

Галопенко вздохнул и посмотрел на своего приятеля.

— Документов нет, — ответил тот. — Это я ему продал. А документы потом будут. Если я их найду, конечно. Но это ведь не карабин.

Францев перевел взгляд на ружье.

— Не винтовка, это охотничье ружье «ИЖ-81» с помповой перезарядкой. Какого, кстати, года выпуска?

— Девяносто пятого, — поспешил ответить приятель Галопенко.

— Скорее всего, ресурс его исчерпан, а ресурс — десять тысяч выстрелов, — сказал Николай. — Так что данный предмет представляет опасность для пользователя. Сколько за него денег просишь?

— Да я из него почти не стрелял. Две тысячи рублей, ну и бутылку вот.

— Дорого. Кстати, штраф заплатите оба — по тысяче рублей — за продажу с рук незарегистрированного оружия.

— С какого вдруг перепуга? — возмутился приятель. — Тут людей убивают, а полиция, простите за откровенность, ничего не предпринимает. Вот я и предложил Степику в порядке самозащиты свое ружье…

— Кого-то еще тут убили? — удивился Галопенко. — Опять?

— Не опять, а снова, — поправил его приятель.

Францев смотрел на этого приятеля и не мог вспомнить его имени.

— Вы, что ли, брат Степана? — наконец догадался он. — Тоже Галопенко?

— Ну, — признался тот, — его родной брат Фрол.

— Как? — переспросил участковый.

— Фрол, — произнес уже Степан, — нас так в честь Разина Степана и его брата назвали. Их даже казнили вместе. У нас на родине это все знают. Мы из села Белорское, что в Саратовской области. Там еще рядом с нами утес находится, помните, как в песне: «Есть на Волге утес…» Так мы с братом на нем, можно сказать, выросли. Там же городище еще откопали. Так мы с Фролом тоже там копались и нашли крестик серебряный. Убежали, но потом археологи нас догнали и отняли. Интеллигентные люди вроде, там даже женщины среди них были. А такие слова нам кричали! Я такого мата в жизни больше не слышал — ни до, ни после.

— Так оно и было, — подтвердил Фрол, — чуть не убили нас тогда археологи-интеллигенты. Милиции, как водится, рядом не было.

— Погодите мне зубы заговаривать. Давайте вернемся к вашему ружью.

— Ладно, — согласился Фрол, — так и запишите в протоколе, что никто никому ничего не продавал. Я дал старшему брату попользоваться, а потом вы со мной провели разъяснительную беседу, и я забрал ружье обратно, потому что все осознал и мне жалко стало своего ружья, за которое я когда-то отдал двадцать семь рублей по нынешним ценам. А то, что мы здесь выпивали на скамеечке, то это еще надо доказать, понятых ведь нет и акта видеофиксации тоже.

— Грамотный, — произнес Францев, — а вроде не судимый.

— Так я в народной дружине состоял в студенческом возрасте: там и научили всему. А что касаемо спиртного, то мы в чисто медицинских целях выпили по рюмочке настойки на зернах петрушки. Для укрепления иммунитета, так сказать.

— Хорошая вещь! — подтвердил Николай. — Я и сам по выходным дням за обедом употребляю. Четвертый год никакая зараза взять не может.

— Ну, — подтвердил Фрол, — и от меня зараза отлипла: в прошлом году с женой развелся, а раньше не мог. Она как бацилла в меня вцепилась. А я ей сказал, что меня с работы поперли, а еще на мне висит кредит в полмиллиона и скоро коллекторы все отберут, а потому я настойку эту и пью…

— Так кого убили? — не дал договорить брату старший Галопенко.

— Да мужика из Ингрии, — объяснил Фрол, — не слышал разве?

— Кто-то что-то мне говорил. Но это ж еще позавчера было. Это же мужика убили, который у Сани Сорокина директором. Того Сани, у которого жена барменша в «Вертолете». А мужик этот жил с девушкой, которая…

Он замолчал и задумался, очевидно, над тем, стоит ли говорить.

— Ну-ну, — поторопил его Францев, — что ты хочешь мне сказать?

— Да мне показалось, — отмахнулся Галопенко, — просто лет пятнадцать или около того… а пожалуй, что и все двадцать, когда я еще фельдшером на «скорой» работал, был вызван на одну квартиру, где бабка умерла. Так вызвала ее внучка. Бабка уже неделю как того самого — сами понимаете, какое там амбре и все такое прочее…

— Без подробностей, пожалуйста, — попросил Николай.

— Ну вот, — продолжил Степан, — я и говорю девушке, которая вызвала нас: «Что вы так редко навещаете бабушку? Ведь за старыми людьми уход нужен». А та молчит как каменная… А потом сказала, что не могла…

— А при чем тут сожительница убитого позавчера Дробышева?

— Да ни при чем, — пожал плечами Галопенко, — просто видел я его с похожей на ту, что внучкой приходилась той умершей старушке. Конечно, лет прошло много, но уж очень похожа — разве что постарше, разумеется. Да я бы не запомнил, но у той такие глаза были страдальческие, что до сих пор вспоминаются. Как у женщины на картине художника Брюллова «Последний день Помпеи». И у этой такие же, только не такие пронзительные.

Николай задумался, припоминая.

— Пожалуй, что ты прав. Короче, забирайте свое ружье и топайте к кому-нибудь домой и там отмечайте предстоящий Международный женский день. — Николай посмотрел на часы. — Тем более что уже самое время обедать. Так что вперед и не забывайте закусывать.

Глава десятая

По заведенному обычаю обедать он приехал домой.

— Новости какие-нибудь есть? — поинтересовалась Лена.

— Особенных — никаких, — отозвался Николай, — разве что приезжал Павел. Но он не ко мне, а за покупками. Своей маме он приобрел у нас на рынке унты из оленьего меха. Завтра ведь праздник.

— Правда, что ли? — притворно удивилась жена. — Что же ты молчал столько времени?

— Завтра и поздравлю, — ответил Францев, — если хочешь, могу и сегодня.

— Поздравь, — попросила Лена, — можно даже несколько раз. А цветы можно и завтра. А пока можешь посмотреть, что народ пишет.

В местном чате шло всенародное обсуждение самой волнующей за последние два дня новости, касающейся убийства Дробышева.

Фиалка. Господа, никто не в курсе, как продвигается расследование убийства жителя нашего поселка?

Крокодил Додик. Может, стоит подъехать к нашему замечательному участковому, выкатить бутылочку «Лонг Джона», глядишь, он и размякнет?

Мэри Морстен. К сведению всех любителей дешевого виски. Наш участковый непьющий.

Крокодил Додик. Жаль. Будь он пьющим, стал бы генералом.

Луч света. Я не сомневаюсь, что Эдуарда убили извращенцы, с которыми он был связан. Для большинства проживающих в поселке он был просто соседом, с которым они здоровались. И никто даже не догадывался об оборотной стороне его жизни. Прямо скажем: темной стороне. Я знала, но молчала, но теперь поделюсь со всеми тем, что скрывал он. И за что его убили. Дело в том, что пару лет назад я отправилась с подругой и ее мужем на побережье Финского залива. Мы бродили вдоль воды, легкий бриз ласкал наши плечи, барашки волн подкатывались к нашим ногам и осторожно замирали. Так мы дошли до некоего места, располагавшегося неподалеку от поселка Дюны. Там был пляж, но мы смотрели только на водную гладь, над которой повисло ласковое июльское солнышко. Но потом я обернулась на крики и едва не потеряла сознание от ужаса. Мамочки мои! Я стояла среди полностью обнаженных людей: мужчин, женщин, которые захлебывались бесноватым смехом. А самое ужасное, что ближе всех ко мне стоял сосед по поселку — Эдуард. Я закричала от ужаса и стыда за все это бесстыдство. Бежала не глядя, просто куда глаза глядят. Вот так я узнала, что некто, проживающий неподалеку, является адептом секты бесстыжих извращенцев. Я потом долгое время не могла из дома выйти, чтобы не столкнуться с этим ужасным человеком.

Фиалка. Какой кошмар! А сколько еще таких извращенцев живет рядом с нами!

Крокодил Додик. Без паники, девочки. А что касаемо тебя, Светочка. Не знаю с кем и куда ты брела по побережью. Но на том замечательном нудистском пляже я тебя встречал регулярно. Эдика я там видел всего пару раз, и он сказал мне, что инициатором выездов на природу была его жена Ларочка, после того как сделала подтяжку груди. Надо сказать, удачно получилось. Видел там и нашу дорогую Фиалку. Между нами, цветочек так себе — на любителя.

Фиалка. Гнусная ложь!!!!!!!!!!! Не было меня там!!!!!! Меня вообще тошнит от голых мужиков!

Глас Вопиющего. Господа, не ссорьтесь. Вопрос о ликвидации этого позорного пляжа много раз ставился на заседании департамента по благоустройству. На сегодняшний день предварительно принято решение о выделении внебюджетных средств на превращение этой помойки в респектабельную зону отдыха с бассейном, спортивными площадками и барной стойкой. Вход будет платным. И если кто-то хочет кому-то показать что-то, то пусть платит за такое сомнительное удовольствие.

Дыкий Ангэл. А сколько будет стоить вход? Я почему интересуюсь. Если летом посещать культурное мероприятие восемь раз в месяц, то пара тысяч рублей за вход — это нормально. Но если прийти туда с девушкой, за которую придется платить тоже, то получается тридцать две тысячи в месяц. А если взять с собой две девушки, то это сорок восемь. А если вход будет стоить четыре тысячи на одного, то потом как жене объяснить, куда дел девяносто шесть тысяч, которые она отложила себе на новую шубу?

Францев посмотрел на жену.

— Кто такой «Дыкий ангэл»?

— В жизни называет себя Стэном, а на самом деле зовут его Федор. Фамилия Блиок. Говорит, что системный администратор в крупной корпорации. Но вряд ли он вообще где-либо работает. Кому-то он рассказал, что когда-то дал в долг тысячу долларов, а потом устал ждать, когда вернут. По прошествии времени должник предложил отдать биткоинами, которые тогда только-только появились. Официальный курс был один к одному, но ему отдали за полтора. Потом, когда один биткоин стал стоить пять тысяч долларов, Федор их продал. И при продаже его в очередной раз попытались обмануть. Кстати, дом с участком ему отдали в порядке расчета по этой сделке. И «Ауди-Q7» тоже.

— Какие-то сказки творятся вокруг! — удивился Францев. — Не было у человека ничего, и тут на него просыпались миллионы долларов, да еще дом вместе с внедорожником.

— А у нас дом откуда? — шепнула Лена.

Она обняла его и поцеловала.

— «Q7» говоришь? — переспросил Николай. — Тогда я знаю, кто это. Одно скажу: человек должен где-то работать, а не рассказывать сказки про биткоины. Надо проверить, чем же он занимается на самом деле. Еще и девочек собирается возить на нудистский пляж!

Он прошел в столовую, опустился за стол и подумал, что жена, конечно же, права. Он возмущается, откуда у неработающего человека и машина, и дом, и деньги на жизнь и на развлечения, а сам — простой участковый — живет в доме, где можно обедать не только на кухне, а в отдельной столовой, а еще есть комната для приема гостей, и еще лишняя спальня, чтобы оставить гостей ночевать. И второй этаж есть, где комнат не меньше… О чем еще можно мечтать?

— Сейчас-то бог с ним, — произнесла Лена, — весна уже, а на будущий год обязательно купим деткам унты. Они теплые и непромокаемые. Ты не против?

— Полностью согласен, — кивнул Николай, — они теплые и непромокаемые. Купим унты обязательно — и детям, и тебе тоже. И не только унты, но и все что захотите, потому что я всех вас люблю.

Он обнял жену и вдруг подумал, что купит что угодно и вообще все отдаст, лишь бы это теплое прижавшееся к нему счастье было вечным.

Он даже не хотел никуда уходить, хотел остаться дома, потому что завтра предстоял праздник. Но пришлось вставать и мчаться в Ветрогорск, как раз из-за того, что завтра предстоял праздник и кое-кто начал уже отмечать. Возле кафе «Ромовая баба» едва не случилась драка, то есть она произошла — сцепились двое посетителей, но когда прибыл участковый, они уже сидели за одним столиком как ни в чем не бывало. У одного был синяк под глазом, у второго ссадина на скуле. Они пили водку и негромко напевали:

— И снится нам не рокот космодрома…

Францев подошел к стойке и спросил буфетчика, есть ли другие пострадавшие. Тот ответил, что пострадавших вообще нет, а эти двое поспорили на тему величины третьей космической скорости. Буфетчик извинился за ложный вызов и сказал, что с участковым очень хочет переговорить директор кафе. А поскольку у «Ромовой бабы» и «Вертолета» был один и тот же директор, вернее директорша, Николай попросил набрать номер Красновой.

Буфетчик набрал номер на своем аппарате и, услышав ответ, передал трубку Францеву.

— Варвара, что у тебя случилось? — поинтересовался Николай.

— Ничего, но очень надо поговорить.

— О чем нам с тобой говорить, если ничего не случилось?

— Ничего не случилось, но может случиться. Товарищ подполковник, подъезжайте немедленно, это много времени не отнимет.

Краснова встретила его в зале ресторана, где было шумно и оживленно, и предложила поговорить в ее кабинете. Там был сервирован стол, посредине которого стояла бутылка французского коньяка.

— Если ты меня за этим пригласила, Варвара, то я сейчас сразу уйду, — строго произнес Францев, — ты же прекрасно знаешь, что я никоим образом.

— Так это же не взятка, это из уважения к вам и к полиции вообще, — попыталась оправдаться Краснова, — просто мы здесь так воспитаны. Когда я маленькая была, то у нас в Ветрогорске был участковый Сутулкин. Взяток он не брал, но если ему какую закуску приносили, не отказывался. А поскольку у нас тут птицефабрика была и никакой другой промышленности, то все работали на ней. Яиц было в каждом доме завались. Вот Сутулкина и уважали: кто десяток яиц ему всучит, кто два. Его жена потом на трассе стояла… В смысле, яйца продавала. Стоял столик, с которого жена Сутулкина продавала его яйца. В смысле, те яйца, которые ему давали благодарные жители. Табличка соответственная имелась, что яйца экологически чистые, без химических добавок, прямо из-под птицы. И по рублю за десяток их влет брали. Десятков восемь-девять в день у нее уходило, то есть улетало. В магазине, если помните, по рубль тридцать, а у нее экологически чистые по…

— Ты к чему мне это рассказываешь?

Варвара задумалась и вспомнила.

— Сегодня как раз перед обедом мужик пришел солидный. Не один, а с женой. Раньше его здесь не было. Выбрали лучший столик в уголке — тот, который вы всегда выбираете, когда ваше начальство приезжает. Начали заказ делать… Лиза их обслуживала.

— Какая Лиза?

— Официантка, вы ж ее знаете. Так в этот момент мужику кто-то позвонил. Он ответил — и сразу в лице переменился. И как начал кричать в трубку: «Ты кто такой, чтобы мне звонить? Кто тебе мой телефон дал, бычара конченый? Хочешь встретиться, так я тебе организую встречу. С Господом Богом. Хотя ты ему не нужен. Я тебя в параше закопаю, а таких вонючих на небо не пускают!»

— Так прямо и сказал?

— Буквально дословно. Лиза молодая, и память у нее не дырявая. А потом и Алена Сорокина подтвердила: она все то же самое слышала из-за стойки.

— Но и что с того?

— А я знаю? Но, похоже, кто-то с кем-то кусок не поделил. Вы же знаете, что у меня три ходки, и я всякие речи слышала. Тут базар конкретный был — судя по всему, терки немаленькие будут. А мужик этот выглядел очень солидно, и баба у него представительная.

— На чем они приезжали?

— На красной иномарке. За рулем как раз баба была. Но что за марка, Лиза не поняла. Но разозлили того мужика, он сразу встал и сказал, что ничего заказывать не будет. Лиза сказала, что они могут взять только что приготовленную пиццу или роллы. Этот мужчина махнул рукой и пошел к выходу, потом вернулся и положил на стол тысячную для Лизы. Вот такой расклад у нас. Лиза за смену не всегда столько имеет, а тут ни за что. Нежадный мужик, видать. Вот наша девочка и прониклась, сказала, что раз он такой добрый, то нехорошо, если ему опасность какая угрожает.

— Как они между собой общались? — спросил Николай. — Имена называли?

— Конечно. Она называла его «дорогой», а он ее Берточкой. Девочки их не видели никогда прежде: наверное, неместные. Если только не из Ингрии, но и тамошних мы почти всех знаем. Того парня, которого убили на днях, видели… Мы тут даже выясняли, кто мог его убить. Почти все решили, что это сделала его девушка. Она же моложе его лет на двадцать.

— На двенадцать.

— Какая разница? Ну все равно она — молодая. А тут мужчина при деньгах. С шикарным домом.

— Не было у него денег, и дом он продал. Ты бы у Сорокиной спросила: она все про него знала.

— А кто ж тогда?

— Вопрос не ко мне. — Францев посмотрел на дверь. — Пойду я. Происшествия будут. Восьмое марта у нас без происшествий не обходится. Прямо как день десантника. В ВДВ из поселковых человек двадцать или тридцать служили. А драк второго августа столько! Вот и сейчас празднуют бабы, а дерутся мужики.

— Зато другие дни нормальные.

— Когда не убивают, — согласился Францев.

Он пошел к выходу, но Краснова догнала его и всучила букет.

— Для жены твоей, — шепнула она, — для Леночки. Повезло тебе с ней.

Он не стал спорить, забрал букет. Потом почувствовал, что Варвара в карман его куртки сует бутылку, но сделал вид, будто ничего не заметил.

Букет он положил на заднее сиденье своей служебной «Нивы», салон сразу наполнился ароматом орхидей. А бутылку коньяка Николай спрятал под пассажирским сиденьем.

Вернувшись в служебный кабинет, он отыскал в компьютере номер телефона участкового той территории, где была зарегистрирована гражданка Романова Елизавета Петровна. Позвонил ему, но никто не ответил.

Глава одиннадцатая

Вернулся он поздно, но дети еще не спали, видно, что Лена специально не укладывала их. И потому пришлось ползать по мраморному полу гостиной, катая модель полицейского автомобиля и изображая вой сирены.

— Вау, вау, вау, вау! Внимание всем постам! — четко выговаривая каждое слово, кричал Николай. — Срочно принять меры к розыску и задержанию лица, находящегося в автомобиле «Порше Панамера».

Впереди ползал маленький Степик, толкал перед собой маленькую модельку «Порше» и заливался счастливым смехом.

Потом, уже когда уложили детей в постель, сын попросил сказку.

— Какую? — поинтересовался Николай.

— «Три поросенка».

Эту сказку Францев рассказывал уже раз пятьдесят, время от времени добавляя в нее новые подробности.

— Жили-были три поросенка…

— Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф, — опередил его Степик, — это я уже знаю. Давай с того места, когда волк вышел из госпиталя и пошел покупать себе бронежилет с четвертым уровнем защиты.

— А что волк делал в госпитале? — удивилась Лена, которая хотела выйти из детской, но, услышав Степика, замерла на пороге.

— Ему там пришивали хвост, после того, как Наф-Наф отстрелил его. Волк хотел ограбить банк, а поросята работали в охране, ну и завязалась перестрелка. Волк едва ушел, прихватив отстрелянный хвост.

— Теперь все понятно, — успокоилась мама, — а я уж подумала, что он простудился.

Лена спустилась вниз и стала ждать мужа. В комнате пахло цветами — на каждом подоконнике стоял букет. Лена радовалась такой красоте, и то, что муж не купил ни одного из них, ее не смущало. Покупать букет за тысячу рублей — это приличный удар для семейного бюджета. А так зашел участковый Восьмого марта на рынок — и ему в качестве уважения букетик для жены Леночки.

Спустился Николай.

— Что там с волком? — обратилась к нему Лена. — Жив еще?

— Волк еле ушел, — вздохнул муж, — с трудом вырвался из поросячьего окружения, утек в темный лес, где вырыл себе блиндаж с амбразурой для стрельбы и установил минные поля. Но у поросят есть миноискатель, гранатомет и армейская фляжка с пепси-колой.

— Лучше с квасом.

— Ты права, — согласился Францев, — завтра Наф-Наф откроет фляжку и обнаружит там не колу, а квас, и все поросята будут петь и плясать от радости, потому что квас способствует меткости стрельбы, а от колы только писать хочется. По себе знаю.

— Я сегодня полдня пыталась найти в Сети Елизавету Романову, — начала докладывать Лена, — сотни разных, но все не те. Есть одна с похожими данными, но она замужем и у нее двое детей и четырнадцать невыплаченных кредитов.

— Похожа на нашу?

— Похожа, но блондинка. Я нашла номер ее телефона и позвонила, но отвечает постоянно какой-то мужик. Говорит всегда одно и то же: «Ее нет, а что вы хотите?» С пятого раза я сказала, что есть возможность получить кредит без залога и поручителей. Мужик тут же: «О какой сумме идет речь?» Я спросила: «А какая вам нужна?» Он ответил, что ему нужно миллионов десять-двенадцать. Тогда я снова попросила к трубочке Елизавету, и он ответил, что Лиза вышла на минуточку… Ты спишь?

Францев не ответил, хотя он не спал, он размышлял, что надо кое в чем разобраться, потому что в элитном коттеджном поселке, как выяснилось, проживают странные люди. Чиновники, банкиры, какие-то мажоры, рассказывающие сказки про биткоины, Крокодилы, Фиалки, Лучики света, и у всех, судя по всему, криминальное прошлое, а может, и настоящее у них тоже такое. Надо бы завести папочку на каждого. И разложить все по полочкам: вот здесь у меня грабители, здесь взяточники, здесь воровки на доверии. Потом надо найти добровольных помощников, которые сообщали бы ему не только обо всех происшествиях, но и о том, кто кому что сказал и какое готовится преступление. «А в этом ты абсолютно прав, — сказал Кудеяров, протягивая ему снаряженную обойму для «ПМ», — вот, держи, за особые заслуги тебе выделяю восемь патронов. Только носи обойму в правом рукаве, чтобы быстрее можно было достать для перезарядки. Сам знаешь, как важна каждая секунда». Николай так и сделал, и начал подниматься по широкой лестнице, вошел в полутемный коридор, остановился у пионерской комнаты, прислушался: за дверью была тишина. А потом раздался звук, как будто кто-то ударил по барабану. Потом еще… Детский голос прошептал: «Раз, два, три, четыре. Бей, барабанщик, в барабан…» Николай открыл дверь, сделал шаг вперед и увидел мальчика, у которого на ремне через плечо висел пионерский барабан. Мальчик посмотрел на него испуганно. И тогда Францев вздрогнул от ужаса, потому что мальчиком этим был он сам. «Не бойся, — прошептал мальчику или самому себе Николай, — не бойся. Я тебя смогу защитить…» Он обернулся и увидел, что мимо двери по коридору пробежали какие-то люди. Он рванул туда и увидел парней с обрезами… «Стоять! — крикнул он. — Оружие на землю!» Парни бросились на него и стали трясти…

— Успокойся, — прошептал кто-то издалека, — успокойся, — снова прилетел ласковый голос, — я здесь, я люблю тебя.

Францев открыл глаза и увидел Лену.

— Успокойся, — повторила она, — я рядом, я никуда не денусь.

— Сон дурацкий приснился, — объяснил он.

— Я так и подумала.

— С чего вдруг? — не мог прийти в себя Францев.

— Успокойся, — погладила его Лена, — бывает так, что дурацкие сны снятся даже умным людям.

— Возможно, — сказал Николай, — не мне об этом судить. Потому что я, кажется, опростоволосился сегодня. Мне Краснова в «Вертолете» рассказала, как одному солидному посетителю на телефон позвонили и начали угрожать — да так, что он едва ли на феню не перешел. Он с женой был, но они после этого звонка не стали делать заказ и ушли, оставив на чай официантке тысячу рублей.

— Ого! — удивилась Лена.

— Вот то-то и оно, что ого, — согласился Францев. — Официантка сказала, что посетитель называл жену Бертой. А я только сейчас понял, что он называл ее не Бертой, а Беатой. И тогда все сходится: у единственной в наших краях Беаты Оборванцевой, то есть у Беаты Курицыной, есть красный «Мерседес»… Скорее всего, это она и была в «Вертолете» со своим мужем. А если Оборванцеву угрожали, то это уже серьезно, потому что он — государственный служащий… После праздников зайду к нему и ненавязчиво поинтересуюсь.

— Не надо, — попросила Лена, — у них в мэрии своя служба безопасности, и они там разберутся, если что.

— Главное, чтобы это «если что» не оказалось слишком поздно.

— И еще я узнала, — продолжила жена, — что у этой Беаты муж был участником войны, то есть он был заключенным, но как только война началась, пошел добровольцем. Вернулся без руки и работал тренером по городошному спорту и даже чемпионом был по городкам. А потом снова сел… И пошло-поехало… Но был в авторитете. И кличка у него была Ухват. По слухам, если он кого и хватал за горло, то уже не отпускал. Потом его убили. А его жена Беата — полька из Белоруссии; отсюда такое у нее имя. И так же внучку назвали.

Николай лежал молча. Потом поцеловал жену.

— Не хочу я о них говорить, да и вообще уже Восьмое марта. С праздником тебя.

Лена прижалась к нему и шепнула:

— Я сегодня ночью плакала. Но ты не волнуйся: я от счастья плакала. Подумала вдруг, что как бы радовалась мама, если бы видела тебя. Как бы она радовалась, глядя на наших детей! В один момент умерла: соседка в гости зашла, мама вышла на кухню за чайником и упала. И я осталась одна. Политех пришлось оставить, в магазин пошла работать — думала, что на всю жизнь одна осталась. Ты спишь?

— Я думаю, — ответил Николай, — о тебе думаю. А мамы и так нас всех видят: и твоя, и моя.

Глава двенадцатая

Не было и десяти утра, как зазвонил телефон.

— Это участковый инспектор полиции капитан Романов, — прозвучал мужской голос в трубке. — У меня вчера вечером был пропущенный звонок. Кто в предпраздничный день хотел меня слышать?

— Подполковник Францев из области. У меня есть вопрос по поводу одной гражданки, проживающей на вашем участке.

— А почему я должен вам докладывать? Откуда я знаю, что вы подполковник полиции? Каждый может генералом назваться.

— А я вот тогда не знаю, с каким Романовым я разговариваю: с Николаем Вторым или с Фонвизиным.

— Вообще-то я Второй.

— Это радует, — сообщил собеседнику Францев, — всегда приятно говорить с толковым сотрудником. А я когда-то стажировался у вас в районном убойном отделе. Меня даже хотели там оставить, но пришел молодой паренек — Игорь Гончаров — и оставили его.

— Подполковник Гончаров сейчас заместитель начальника РУВД по уголовному розыску.

— Приятно слышать: он был способным парнем. Теперь по моему делу: меня интересует твоя однофамилица, гражданка Романова Елизавета Петровна…

— Вчера звонили из следственного комитета и тоже ею интересовались. Но у меня на нее ничего нет. Несудима, не привлекалась, вызовов на ее адрес не было. Антиобщественный образ жизни она не ведет. Соседи на нее не жаловались. А лично я с ней не знаком. Могу, конечно, сходить проверить.

— Она по месту регистрации не живет уже месяца три с половиной. Но, в принципе, сходить и проверить можно. Может, она там вообще никогда не появлялась, купила регистрацию и живет спокойно?

— Схожу, — пообещал Николай Второй, — только сегодня не обещаю. Во-первых, праздник, а во-вторых, весь город стоит на ушах.

— А что случилось?

— Да вчера вечером одного ответственного чиновника из мэрии грохнули, — объяснил капитан полиции.

— Кого?