— Во-первых, я обязан доложить о ЧП. Ситуация, на мой взгляд, ясна: человека надо искать. И чем скорее, тем лучше. Во-вторых…
— Да, именно так и было.
Крушицкий не унимался:
— То есть дочь Линды вы так и не встретили?
— Товарищ подполковник! О ЧП наверх докладывать буду я. И докладывать в том случае, если в течение недели мы имеющимися здесь, на базе собственными средствами его не разыщем. Еще раз повторяю: искать будем своими силами. И чтобы ни одна муха об этом не знала. Ни одна…
— Нет, я же уже говорил.
— Без американцев вряд ли найдем, — ответил подполковник.
— И позже тоже?
— Я же сказал: никаких американцев.
— Я никогда ее не видел. Клянусь вам.
— Гидроплан нужен, — угрюмо твердил Мишин. — Без гидроплана нечего делать.
— Линда вам что-то еще говорила?
— А что у нас в наличии? — спросил майор.
— Надо вспомнить. Когда я уходил, она вроде пробормотала что-то типа: «Эта мелкая сучка удрала, но рано или поздно ей придется вернуться домой» и добавила, что она мне напишет. Но я сказал, что больше не приеду. И, кстати, заблокировал ее на сайте.
Мишин вздохнул и ответил:
— Да? Почему вы это сделали? — спросила Агнес.
— Не люблю таких женщин. Она вела себя развязно и агрессивно. Вот.
— У нас в наличии старенький латаный-перелатаный Ш-2. Слышали о таком? Смех один, а не машина. Двигатель уже тысячу раз перебирали. Все равно — едва тянет: два-три часа полета — нужно искать посадку. Перегревается. Почту еще можно доставить. Слетать туда-сюда. А у американцев, хочу напомнить, «каталины»: два «Прайд энд утни» — тысяча двести лошадок. Звери! Дальность полета — четыре тысячи километров… Что там Аляска — они готовы сутками над океаном висеть.
Однако майор Крушицкий был непробиваем:
— Товарищ подполковник, я достаточно ясно высказался. Если под рукой ничего больше нет, давайте свой Ш. Черта в ступе давайте, но только чтоб тихо…
Глава 42
На отшибе
И потащился бледный Чиваркин за обоими начальниками обратно в здание штаба, в кабинет Мишина, в котором и разложил подполковник на столе летную карту. Все на той карте пестрело значками и обозначениями, все там выглядело исключительно компактным, хотя Чиваркин, не раз летавший по маршруту, хорошо знал: каждый сантиметр обозначает такие расстояния, которые за день и на автомобиле не преодолеть, не то что пешком.
На следующий день Дэйв дал мне бумажку с контактами и сказал, что Круп, так звали его друга, ждет нас у себя. Он позаботится обо всем и даст нам какую-то справку, по которой выдадут настоящие документы. Дэйв добавил, что Круп сказал, в его городе у него все на мази. Не знаю, что это означало, но любая помощь была нам нужна.
— Вася! Ты соберись, соберись, — вернул пилота из прострации командир. — Покажи, как шли.
Как оказалось, Круп жил в городе покрупнее нашего, примерно в трехстах километрах от города Ром.
И Вася, собравшись, показал как.
— Как будете добираться? — спросил Дэйв.
— Здесь чуть отклонились, — вспомнил. — Над пиком «пятнадцать-двенадцать». Точно знаю. Хорошо пик видел. Потом вернулись на трассу. Вот здесь, кажется, встретили грозовой фронт… Шли в облаках какое-то время…
— Наверное, пешком.
Докладывая, Чиваркин немного успокоился. Вскоре уверенность его до того выросла, что летчик взял один из командирских карандашей, лежащих на столе, показывая предполагаемые отклонения. Спокойствие, с которым в отличие от майора, обкусавшего все ногти на пальцах, Мишин его выслушивал, подбадривая кивками, породило надежду: может быть, все образуется и, чем черт не шутит, отыщется в стогу сена, которым была для Чиваркина чужая, то ледяная, то чересчур жаркая Аляска, микроскопическая игла — непутевый штурман Демьянов. Возле еще одного ориентира — пика «пятнадцать-шестнадцать» — карандаш задержался.
Он громко рассмеялся.
— Кажется, здесь.
— Блин, дружище, когда сбегаешь из дома, нужно хотя бы деньги с собой прихватить.
— Кажется? — откликнулся майор.
Мне нечего было сказать, не хотелось объяснять, что денег в нашем доме никогда не было.
— Более подробные координаты дать не могу, но район точно этот.
— Ладно, я так и понял. Но я о тебе позаботился! — Дэйв гордо сунул мне несколько купюр. — Это мои скромные сбережения, а еще я немного взял у мамы из кошелька. Так что, скорее всего, ближайший месяц я буду сидеть дома без игр и чипсов. Но вам нужнее!
— Около пятидесяти километров в радиусе, — присвистнул подполковник, обводя территорию вокруг пика жирным красным цветом. — Веселенькое дельце…
— Спасибо, ты… ты настоящий друг!
— После виража я обошел «пятнадцать-шестнадцать» слева, — вспомнил Чиваркин.
— А где сестра? Познакомишь?
— И где, по-твоему, примерно он выпал?
— Она прячется. Не любит незнакомых людей.
— Думаю, слева от пика и вылетел…
— А, ну ладно. Передавай ей привет.
— А высота?
— Передам. И еще раз спасибо, что выручил.
— Не менее тысячи пятисот…
— Забей, — сказал он, пожал мне руку и ушел.
— Значит, открыть парашют мог?
Этих денег хватило, чтобы добраться до дома Крупа на автобусах, что оказалось намного быстрее и удобнее, чем идти пешком, скажу я тебе. Тем более с сумкой.
— Мог, — с надеждой подтвердил Чиваркин. — Открыл… Товарищ, подполковник, разрешите, я полечу?
Круп оказался крупным веселым парнем, который жил с бабушкой и любил пиццу. Пока его бабушка угощала меня пиццей и лимонадом собственного производства из апельсинов и мяты, он сходил к себе в комнату и принес две бумажки, сказав, что это справки о том, что наши с сестрой документы сгорели, по ним нам выдадут новые. Нам нужно всего-то прийти в регистрационный кабинет, заполнить анкеты и приложить справки, ничего сложного.
— А тебе, Вася, деваться некуда. «Жучок» твой на родину другие перегонят, а ты будешь искать своего штурмана, пока все с ним не прояснится.
Вскоре пришлось поблагодарить и распрощатьсь с Крупом и его бабушкой. Они предлагали остаться у них и пожить, пока документы не будут готовы. Мне очень хотелось согласиться, задержаться в маленькой аккуратной квартире на четвертом этаже, с кроватью, телевизором, горячей водой и битком забитым холодильником. Тем более у меня никогда не было бабушки, а бабушка Крупа оказалась чудесной заботливой старушкой с серебристо-фиолетовыми волосами. Она мне понравилась, даже слишком, особенно, когда после пиццы предложила на десерт тыквенный пирог с изюмом и ложкой ванильного мороженого. Сложно представить что-либо вкуснее этого тыквенного пирога. Но меня ждала сестра — на улице, без пирога и пиццы. Нужно было обсудить с ней это предложение, но ответ мне был известен. Бабушка дала с собой пирога и немного конфет и поцеловала меня в щеки. Чудо-женщина, побольше бы таких.
— Сколько мест на вашей колымаге? — спросил подполковника Крушицкий.
Сестра, конечно, отказалась остаться даже на одну ночь. Она настаивала, что нам нужно скорее делать документы и ехать дальше. Куда дальше, она не пояснила, но ей было виднее. И мне пришлось согласиться, послушать ее, как и всегда. Мы нашли здание, где находился регистрационный кабинет. Кстати, в этом же здании по соседству оказалось и полицейское управление. Она отправила меня за анкетами и ручкой, а сама ждала в сквере на лавочке. Светило яркое теплое солнце, а мы собирались заполнить анкеты нашей будущей жизни. Первым делом нужно было вписать имя, мое имя. Она посмотрела на меня и спросила:
— Гидроплан трехместный.
— Скажи, кем ты хочешь быть? Кто ты?
— Хорошо. Готовьте для меня сиденье.
К тому времени она мне все рассказала. Открыла страшную тайну всей моей жизни. Но правда не помогла мне, она только усугубила смятение и страх, поселившиеся внутри.
— Боюсь, не выйдет, — отвечал комполка. — С пилотом обязательно должен лететь техник. Плюс место для спасенного. Если, конечно, операция завершится успешно.
Никто до этого не спрашивал меня, кто я и кем хочу быть. Сестра смотрела на мои худые ноги, на руки с тонкими пальцами и обгрызенными ногтями, на тело, на лицо. Нервные вдохи и выдохи рвались из груди, зубы стирали эмаль друг о друга.
— Ничего, — ответил майор. — Как-нибудь потеснимся.
Я смогла выдавить только одно:
— С собой нужно взять запас продуктов, — не уступал Мишин. — Медикаменты. Возможно, кое-какие запасные детали. Их тоже надо куда-то девать.
— Хочу быть, как ты.
— Денете, — угрюмо сказал особист. — Привяжите к крыльям. Голь на выдумки хитра.
Она улыбнулась и мягко произнесла:
— Вот именно, голь, — вздохнул Мишин. — И все-таки, товарищ майор…
— Тогда в графе «пол» ставь: «женский».
— Товарищ подполковник, — в свою очередь сказал майор. — Решение не обсуждается. Дело государственной важности.
Следом шли графы, где нужно указать имя и фамилию. Если я напишу свою, то нас сразу найдут и вернут в ад. Сестра была спокойна, словно она знала ответ.
— Я давно придумала тебе имя. — И шепнула мне его на ухо. — Мне кажется, это имя тебе подходит намного больше, чем Александра.
Мне оно понравилось, и улыбка расцвела на губах. Мое настоящее имя было мне ненавистно, ведь я не Александр.
III
Дело действительно оказалось государственным и в высшей степени важным, но о сути того дела разволновавшийся Крушицкий рассказать подполковнику не имел никакого права. А суть заключалась вот в чем: помимо жизни явной — бесперебойной переправки самолетов и грузов — не менее интенсивно кипела по всему «Алсибу» еще одна, известная лишь немногим, жизнь. Разведка двух стран не сидела сложа руки: правдами и неправдами союзники пытались выудить друг у друга как можно больше секретов. Американцы активно обхаживали советских спецов, подсылая к тем из них, кто занимался приемкой, «казачков», которые исподволь, как бы случайно, затевая с русскими во время совместной работы разговоры, ненавязчиво старались склонить последних к сотрудничеству, а то и к прямому бегству. Для таких «тихих дел» самым беззастенчивым образом привлекалась донельзя обозленная на большевиков белая эмиграция, ее-то в Америке хватало с избытком: бывшие дроздовцы и каппелевцы под видом детройтских рабочих оказывались рядом с озабоченными инженерами из Куйбышева и Новосибирска, прислушиваясь к их разговорам, и при случае «открывались», обещая невиданные блага за передачу той или иной информации. Такие провокации, как подсовываемые тем же новосибирским и куйбышевским техникам и инженерам газеты «Наша Речь», «Новая Заря» и «Русское Обозрение», были вообще обычным делом. И нельзя сказать, чтобы подобные махинации фэбээровцам не удавались: случались утечки, и, что особенно позорно, среди советских граждан, многократно проверенных «органами», находились перебежчики. Иногда планы побега выявлялись на ранней стадии — товарищи замышляющих «сделать ноги» тоже не дремали, докладывая «кому надо» о странном поведении соседа. Но бывали проколы, за которыми «летели головы» не только непосредственных начальников беглецов, но и кое-кого повыше, что не могло не нервировать всю систему. Так что отечественная контрразведка и в злосчастном Фэрбанксе (где ей только и оставалось, что «глядеть в оба»), и в не менее хлопотном Номе не знала ни сна, ни отдыха.
— Так, а фамилию предлагаю взять ту, которая характеризовала бы тебя, как тебе идея? — спросила она.
Но и русские были не лыком шиты! И большевики кое-что могли! Что касается советского шпионского ведомства, Лубянку интересовали возможности американской авиационной промышленности. Время от времени переправлялись в Россию материалы чрезвычайной важности, и «Алсиб» играл в той переправке далеко не последнюю роль. Голь действительно была хитра на выдумку — порой «финты» советских разведчиков приводили ФБР в настоящий ступор. «Друзьям»-американцам приходилось ломать голову, чтобы хоть как-то противодействовать напористости «этих русских», ибо в ходе шпионской катавасии, не менее интенсивной и головокружительной, чем полеты над Аляской истребителей и бомбардировщиков, Советы постоянно совершенствовали не только способы добычи сведений, но и способы их надежной доставки. Схватка усложнялась по мере того, как росло количество изготовляемых на заводах «Боинг» изделий. Задача приобретения данных о приборах бомбометания, сплавах, ноу-хау в авионике становилась все более актуальной, а противодействие американской контрразведки, быстро набравшейся необходимого опыта, — все более ощутимым.
Губы еще сильнее растянулись в улыбке. Мне казалось, что в ушах звучит тихий ритм моего нового «я».
— Как бы ты себя охарактеризовала? — спросила она, сделав ударение на окончании «а». Я задумалась, сморщила лоб, закусила губу. Она только хихикнула.
И вот какому-то умнику пришла в голову мысль переправлять секретную информацию под носом у американских партнеров по исключительно быстрому пути. Доставляемые из авиакорпораций (в том же «Боинге» трудились на разных должностях искренне сочувствующие Советской России американские коммунисты) в Фэрбанкс контейнеры с микропленкой помещались при помощи специальных креплений внутрь парашютных сумок, которые потом надевали на себя советские перегонщики. Летчики, понятное дело, ни о чем не догадывались. Через сутки-двое поистине драгоценные для руководства страны парашютные сумки оказывались на чукотских аэродромах, где их, после того как летуны оставляли парашюты на попечение техников, освобождали от содержимого вовремя оказывающиеся в нужном месте нужные люди. Они-то уже своими бортами и переправляли полученные данные по самому высокому адресу. Конечно, риск был — но считался малым; такая отправка себя достойно оправдывала до того момента, пока очередной контейнер не попал в сумку злосчастного штурмана Демьянова. Ситуация усугубилась тем, что содержал контейнер фотодокументы, которые в Москве ожидали со дня на день и о важности которых были осведомлены лишь немногие специалисты «плаща и кинжала». Оказавшийся в Номе майор, будучи как раз одним из тех «спецов», имел о трафике самые полные сведения, и данные ему инструкции были чрезвычайно важны: он должен встретить на аэродроме именно этот борт, взять под негласное наблюдение парашютную сумку, от которой на несколько часов избавится отдыхающий штурман, проследить за подготовкой экипажа к последующему перелету, а затем, когда сумка вновь будет штурманом надета, и за благополучным взлетом «бостона» с номского аэродрома.
— А я вот знаю.
Стоит ли тогда говорить, что исчезновение Демьянова особиста попросту подкосило?
— И как же? — пораженно спросила я.
Она всегда все знала, всегда.
— Ты сильная, твердая, непробиваемая. Давай свою анкету.
IV
Она взяла лист и вписала мое новое имя и фамилию. В те минуты и родилась новая я. Когда моя анкета была заполнена, я взяла второй чистый бланк и протянула его сестре.
Но она сказала, что лучше, если мы подадим наши заявления в разные дни, ну чтобы было достовернее. Я кивнула, встала с лавочки и протянула ей руку, чтобы вместе войти в здание. Она помотала головой.
Отечественный Ш-2 (техники ласково называли оказавшуюся в Номе почтенного вида посудину женским именем — «Марь Ивановна») внешней красотой не блистал. Этот полутораплан с коротким нижним крылом, на котором помещались поддерживающие поплавки, свой первый полет совершил еще в начале тридцатых на Крайнем Севере в качестве санитарного самолета (вот почему в отличие от других Ш-2 кабина на нем была закрытой). Трудилась «Марь Ивановна» и в Белоруссии, и в Карелии, пока волею обстоятельств, весьма уже потрепанная, прошедшая два ремонта, не оказалась на Дальнем Востоке. Двигатель М-11, подобно многим своим отечественным собратьям, не отличался такой железобетонной надежностью, которой могли похвалиться заокеанские «прайды», но по мере сил своих (скромные сто лошадиных сил) раз за разом поднимал «Марь Ивановну» над Беринговым проливом до высоты трех тысяч метров, добросовестно доставляя ее с одного материка на другой. В последнее время Ш-2 держали в Номе: интенсивность перелетов требовала постоянного нахождения на перегоночном аэродроме представителей штаба дивизии. Стрекотала «Марь Ивановна» и по маршруту Ном — Фэрбанкс, имея пусть и небольшой, но все же опыт посадок на аляскинских холодных озерах. Несмотря на хлипенький мотор, в этих полетах не возникало с самолетом проблем по одной простой причине: за гидропланом был самый тщательный уход. Ухаживала за «Марь Ивановной» единственная в авиадивизии представительница слабого пола, трудившаяся в составе технического персонала. Попала в 1-ю авиаперегоночную Людмила вместе с мужем, но муж, летчик, перегнавший не один «бостон», был отправлен на фронт. Война не знает сентиментальности — молодая жена, несмотря на просьбы перевести ее к супругу под Курск, осталась в самом глубоком тылу вместе с приставленным к ней гидропланом, который изучила до последнего винтика. Все здесь звали Людмилу по отчеству — Богдановна, — что говорило о крайней степени уважения. Работала Богдановна, как киношная трактористка Марьяна, исключительно добросовестно. Это благодаря ее упрямству все необходимое на старенький гидроплан доставлялось вовремя, уход за двигателем после каждого вылета был самый тщательный, при малейшем «кашле» мотора следовал его осмотр; кабина поддерживалась в идеальной чистоте; пожелания летчиков, касающиеся поплавков, закрылков и прочих самолетных деталей, немедленно выполнялись. Комбинезон Богдановны лоснился от машинного масла; кроме того, носила странная Людмила огромную кожаную кепку, под которую прятала свои рыжеватые волосы, в результате чего сильно смахивала на подростка. Однако по поводу одежды (как и по поводу весьма небольшого росточка) нисколько не комплексовала. Ко всем прочим своим достоинствам была она чересчур независима: могла послать «по матушке» даже старшего по званию, если на то находилась веская причина. Подобное непочтение старшие, как правило, пропускали мимо ушей. Скорее всего, днюя и ночуя возле своего Ш-2, женщина отвлекалась от мыслей о муже и, опекая «старушку», хоть как-то успокаивалась. «Марь Ивановне» это шло только на пользу — в итоге гидроплан постоянно был на ходу, и, что самое главное, на скромный самолетик в любое время могло рассчитывать начальство, хотя бдительная церберша не раз предупреждала: мотор на износе и в любой момент может гикнуться.
— Лучше по одному, — сказала она мне тогда.
Не лучшее ее предложение, скажу я тебе. Я взяла справку и направилась в здание, она осталась с сумкой в сквере.
V
Не буду долго рассказывать, что было, но, конечно, мне не поверили, а моя справка оказалось просто распечатанной бумажкой с нарисованной в фотошопе печатью пожарной инспекции. Задумка была стоящая, только вот исполнение хромало, да и на вид мне никак нельзя было дать восемнадцать. Маленькое, бледное, измученное существо, такой ходячий скелет. В те дни на вид мне и пятнадцати не дали бы, максимум лет двенадцать.
— Две канистры бензина, — загибая пальцы, сразу принялся перечислять техник, узнав о причине своего вызова, — а также кусок брезента, ведро, два куска мыла, одеяла — желательно штук пять-шесть…
Женщина, которая принимала анкеты, внимательно прочитала мою, оглядела меня и проводила в небольшую комнату «ожидания». Там стояли несколько столов и по два стула у каждого. Больше в комнате ничего не было. Я села за дальний стол и стала ждать. Странно было, что в этой комнате я оказалась единственной ожидающей, но кто знал их правила.
— Ведро тебе зачем? — вскинулся Мишин.
«Может, они меня просто испугались, — подумала я, — вот и изолировали от других».
— А куда в полете прикажете справлять естественные надобности? — не моргнув глазом спросила Людмила. — Писать, простите, куда, если приспичит? Да не смотрите на меня так, товарищ подполковник: я, если что, отвернусь. И мужчина отвернется…
Люди часто меня обходили стороной на улице, а в школе я всегда сидела одна за самой дальней партой. Да и в библиотеке рядом со мной в основном никто не садился. Поэтому поначалу мне это странным совершенно не показалось. Но я все ждала и ждала, а время тянулось, как жвачка на горячем асфальте, которая приклеилась к подошве сланцев. В какой-то момент я решила проведать сестру, подошла к двери, но она оказалась заперта, и я вернулась за стол и положила на него голову. Стало ясно, что меня поймали. Слава Святой Марии, что я пошла одна. Я надеялась, что сестра, прождав столько времени, поняла, что что-то неладно, и убежала. Тем более на всякий случай я сказала ей адрес Крупа, и мы договорились, что, если что-то пойдет не по плану, мы встречаемся у него.
— В данном случае — мужчины. С вами полетит еще один пассажир, — сказал Мишин, кивнув на мрачного майора.
«Надеюсь, она уже там, ест пиццу и пьет домашний лимонад», — подумала я и с облегчением выдохнула.
— Некуда запихнуть вашего пассажира, — нагло, снизу-вверх ответила маленькая Богдановна. — Я уже говорила — две канистры, одеяла шесть штук, брезент… Инструменты кое-какие, запаска… Ящика три, не меньше.
Спустя еще какое-то время дверь отворилась, и в комнату зашла крупная женщина в больших круглых очках, с темными коротко подстриженными волосами, а за ней — молодой парень в форме полицейского и еще какой-то мужчина в светло-сером костюме и белой рубашке. Я вжалась в стул и смотрела на дверь. Наверное, они уже нашли родителей, те приехали сюда, и сейчас отец ворвется в комнату и мне очень сильно влетит. Я уже видела, как он за шкирку выволакивает меня из кабинета и тащит на улицу, а там…
— Люда, это даже не обсуждается.
Что я только не представила себе за эти несколько секунд. Но мужчина в костюме закрыл за собой дверь, и я выдохнула застрявший в горле воздух. Они втроем разместились за моим столом, прямо напротив меня. Нас разделяло только это небольшое светлое полотно.
— Куда его сунуть? — без всякого почтения к стоявшему рядом с Чиваркиным особисту спрашивала ершистая Людмила.
— Здравствуй, милая, — доброжелательно произнесла женщина в очках.
— Сунете! — отрезал подполковник. — Хоть на крыло сажайте. Разговор окончен. Давай дуй на склад, возьми самое необходимое по моему особому распоряжению. Все, что там найдешь для себя, — греби. Вот бумага. И — с Богом!
— Здравствуйте, — сказала я еле слышно.
— Меня зовут Маргарет, и я из отдела опеки, это рядовой Эрик, — показала она на молодого парня в форме, — и мистер Норман, начальник здешнего отделения регистрации.
Я кивнула.
— Мы получили твое заявление и хотели бы задать тебе несколько вопросов.
Я снова кивнула.
— Скажи, как тебя зовут?
Я неуверенно произнесла новое имя.
«Они точно уже знают мое настоящее имя», — думала я про себя.
— Приятно познакомиться.
— А сколько тебе лет?
Мои пальцы карябали край стола, глаза бдительно следили за ними. Я выдавила из себя «восемнадцать» и оторвала глаза от своих пальцев.
Женщина в очках мягко качала головой и поджимала пухлые губы. Она мне не верила, и меня это очень сильно расстроило.
— Мне кажется, тебе еще нет восемнадцати. Может, ты просто хочешь поскорее стать взрослой? Или у тебя есть другие документы, подтверждающие твой возраст?
Я покачала головой.
— Хорошо, а кто-нибудь сможет подтвердить твой возраст? Родители?
Я снова покачала головой. Не могла же я выдать сестру.
— А где твои родители, детка? — спросила она осторожно.
Я расслабилась, — они их не нашли. В этот момент я поблагодарила всех святых, что у нас дома не было телефона.
— Товарищ подполковник, распорядитесь, пожалуйста, насчет бинокля, — жалобно напомнил Чиваркин. — Желательно морского, если в наличии. А лучше — двух, раз полетим втроем.
— У меня нет родителей, — сказал я сквозь зубы.
— Морские, Вася, я тебе вряд ли найду. Артиллерийские попробую… Людмила, загляни-ка к ребятам на вышку.
— А с кем ты живешь?
— Ни с кем, — буркнула я.
Прошло еще какое-то время. Мишин исчез. За дверьми кабинета шла обычная жизнь: гремели по крыльцу и шаркали по полу сапоги приходящих и уходящих спецов, тренькали телефоны, временами кто-то монотонным голосом надиктовывал метеосводку, иногда включалась радиосвязь и, вперебой с родной речью, слышалась английская с неподражаемым американским «рррр». Неожиданно проснулась аэродромная полоса; отдохнувшие несколько часов на ней, словно перелетные гуси, ленд-лизовские «киттихоуки» один за другим пронеслись перед окном, возле которого застыл незадачливый Вася, взмыли в небо и взяли курс на отечественный Уэлькаль. Следом с еще большим ревом над Номом поднялось звено «бостонов». Сердце Чиваркина заныло так ощутимо, что он невольно вынужден был помассировать левую сторону груди, — именно в том строю и должен был сейчас находиться их с Алешкой «Жучок».
— Совсем одна? Может, у тебя есть опекуны, или ты живешь с кем-то из взрослых, и мы могли бы сейчас с кем-то связаться?
Майор старательно изучал карту, делая пометки в своем блокноте.
— Совсем одна, — еще более сухо и глухо кинула я и снова уставилась на свои руки, которые никак не могли успокоиться.
— Хорошо, а где ты живешь? Может, расскажешь нам? Мы просто переживаем, что ты одна.
— По бокам пика протекают реки Хашиба и Тэш, — размышлял вслух. — Хашиба с южной стороны хребта приводит прямо к селению Хэви-Литтл. Если следовать вдоль ее берега и обойти озера Лоурк и Ноуви, будет дня три пути, не больше. Сделаем поправку на отсутствие обуви и прибавим еще один день: итого — четыре. Если штурман окажется на северном склоне, то ему ничего не останется, как спуститься к Тэшу — правда, здесь у реки большая излучина. Тэш выходит через озера Большой и Малый Котэн к поселку Майткон, но пробираться туда при самом благоприятном стечении обстоятельств неделю, не меньше. Так что весь вопрос в том, на какой стороне хребтины он приземлился… Если приземлился, конечно…
— Не переживайте, — сказала я и дернула плечами.
— Но мы не можем не переживать. Мы должны убедиться, что у тебя все хорошо, это наша работа.
— У меня все хорошо, моих слов недостаточно? — вдруг резче, чем хотелось, сказала я.
Появился подполковник, лично проследивший за отправлением к гидроплану грузовика с канистрами, брезентом и одеялами. Прибежала Богдановна с вещмешком, набитым тушенкой, буханками хлеба и столь знакомыми Чиваркину по Фэрбанксу плитками американского шоколада. Кроме своего сидора, а также двух пустых вещмешков, предусмотрительно прихваченных со склада для спутников, молодая женщина притащила бинокли — пока она спешила к зданию, Вася видел, как кожаные футляры тяжело болтаются на ее маленькой груди, и невольно поразился энергии, с которой «трактористка» взялась за дело.
Я хотела извиниться, но женщина накрыла мою ладонь своей и просто кивнула, словно прочитала мои мысли.
— Так где ты живешь, милая, назови адрес.
Крушицкий вновь принялся распоряжаться. Расстроенного летчика вконец добило требование особиста сдать документы. Чиваркин в первый раз возразил:
— Далеко.
— А давай попробуем начать с названия города?
— Мы что, на вражеской территории?
— Я живу в лесу.
— В лесу? — Ее брови взлетели вверх.
— Пока нет, — многозначительно ответил майор, — но удостоверение оставьте здесь.
— Да, в лесу.
И расстегнул нагрудный карман своей гимнастерки.
Она громко вдохнула, а мужчина в костюме провел ладонью по своему лицу.
— Пуговичка у вас болтается, — тотчас разглядела клапан майорского кармана домовитая Богдановна, у которой документов с собой не оказалось, — надо бы пришить…
— И с кем ты жила в лесу? — не унималась женщина.
— Не до нее! Сдавайте удостоверение, капитан.
— С собой, — соврала я. — В лесу много ягод и плодовых деревьев. А еще в сезон идут грибы. Я умею разводить костер, я знаю травы. В лесу хорошо и безопасно, — зачем-то продолжила я. Мне хотелось убедить их, что в лесу намного лучше, чем дома.
— Боже ты мой, — произнесла женщина, и ее рука непроизвольно поднялась к шее.
Мишин беспрекословно открыл ключом маленький ящичек-сейф. «Плохая примета, — кольнуло Васю, — как в разведку идем». Но выступать не стал. Крышка ящичка тотчас захлопнулась, пряча в себе прежнюю Васину жизнь, и настолько теперь хорошей показалась капитану та его заполошная жизнь между Фэрбанксом и Уэлькалем: он даже удивился, что раньше так ругал ее, думая, что является самым разнесчастным человеком на свете. Впрямь: от добра добра не ищут. Оставшись без документов, Чиваркин неожиданно почувствовал себя голым. Честно говоря, отвратительное это было чувство. Выходило, что теперь он «никто», серый «мистер Х», и случись с ними беда, если и найдут останки несчастного капитана Василия Ивановича Чиваркина, то похоронят его как неизвестного. Даже у Лешки Демьянова, которого они отправлялись искать, есть офицерская книжка, а значит, шанс, что не сгинет штурман бесследно. А вот он, Вася, благодаря этому чертову майору, очень даже может сгинуть. Он мельком взглянул на женщину — вот «амазонке»-то все равно: она по поводу непорядка с крошечной пуговицей сокрушается! Непонятные все-таки женщины существа: словно с другой планеты.
Они еще задавали мне кучу бессмысленных вопросов, после чего встали и вышли в коридор, прикрыв дверь. Но стены были тонкие, и я слышала, как молодой парень в форме сказал, что в базе они ничего не нашли обо мне, что никто не заявлял о пропаже девочки с таким именем, и что никого похожего в базе пропавших без вести за последний год тоже нет.
Я сидела в этой маленькой комнате и ждала своей участи. Но я была спокойна, потому что знала — сестра на свободе, и она обязательно меня вытащит.
Перед вылетом состоялось краткое совещание. Зону поиска поделили на квадраты. Поначалу решили обследовать окрестности самого пика, а затем облететь хребет с южной и северной сторон. В 1-й перегоночной, как правило, служили «северяне», прошедшие школу полярных полетов, поэтому Мишин в Чиваркине не сомневался: тем более тот не раз брал штурвал Ш-2 еще во время службы под Мурманском. А вот на болезненного Крушицкого поглядел с некоторым недоверием: не нравились ему вид и кашель майора. Подполковник предложил представителю «органов» утеплиться и, после того как тот дал согласие, распорядился с одеждой: особисту вручили кожаную куртку и летный шлем. Разыскали для него и подробную карту района, правда, на английском, зато с тщательным указанием высот, речных и озерных глубин, а также сигнальницу с комплектом из десяти ракет. Личное оружие — ТТ с запасными обоймами — было и у капитана, и у майора.
Глава 43
— Медведей отогнать хватит, — со знанием дела сказал подполковник.
На часах было без пяти шесть, когда в кабинет Расмуса с диким криком ворвалась Агнес, а за ней вбежали и все остальные члены команды.
— Спокойнее, Агнес. Что случилось?
— Она нашла, она нашла запись мужа о том вечере. Боже, храни эту женщину. До сих пор не могу в это поверить! — Агнес начала трясти перед лицом Алена бумажкой. — Она продиктовала мне номер машины, марку и то, что цвет был темный. Представляешь?
Вся команда смотрела на пританцовывающую Агнес с листком в руке и Алена, который чертыхнулся и посмотрел в телефон.
VI
— Эй, ты чего, не рад?
— Я дико рад, Агнес, — серьезно ответил Ален.
И трех часов не прошло с момента появления Чиваркина в штабе, как выехали они на добротном союзническом «виллисе» на окраину захолустного Нома, — постоянно бибикая, объезжая не торопящихся свернуть с их пути местных собак и их хозяев, которые приветствовали русских улыбками и взмахами рук по распространенной, пожалуй, во всех подобных городках мира провинциальной привычке улыбаться и приветливо махать руками любому приезжему, — и подкатили к океанскому берегу.
— Тогда что не так?
— Иллая приехала за мной, ждет в машине на парковке, придется отменить наш чудесный многообещающий субботний ужин.
В бухте, прикрытой от волн дамбой и боновыми ограждениями, располагался еще один аэродром: союзники зорко следили за японскими субмаринами. Подходы, ангары, мостки — все было сделано аккуратно, толково, с чисто американской любовью к удобствам. Богдановну янки знали, подполковника тоже; вальяжные часовые, такие же приветливые, как местные собаки и рыбаки, кивнули им, пропуская машину на базу. Добраться до потрепанной «Марь Ивановны» труда не составило — Ш-2 приткнулся к ближнему пирсу.
— Ну уж нет. Я так долго искала тебе женщину, что не позволю это.
— Ты искала? — сухие губы Алена растянулись в улыбке.
Недалеко от краснозвездной «Маши» отдыхала «Каталина»: настоящий плавающий дом с невероятной дальностью полета. Чиваркину не так давно удалось на одной такой «Каталине» побывать: что говорить, он был потрясен просторностью «американки». Пять отсеков внутри корабля-самолета закрывались герметически, как на подводной лодке. Впечатлили Васю и места отдыха для экипажа — на койках можно было комфортно выспаться, — понравились и боковые кабины, из которых велся обзор, и гальюн, а особенно камбуз с кофейной машиной, готовой в любой момент выдать порцию столь любимого им напитка любому желающему.
— Езжай с ней, мы с Томом поищем владельца. Ты знаешь, скорее всего, это займет уйму времени, а может, вообще это окажется очередной мертвец. Я уже ничему не удивлюсь.
— Я не могу, ты же знаешь.
— Ален, прошу. Если мы что-то обнаружим, я тут же тебе напишу или даже позвоню, и ты с грустным видом извинишься и вернешься в управление. Идет?
Вздохнув, повернулся Чиваркин к отечественному, до слез родному Ш-2. В глаза ему бросилось стоявшее на причале ведро. Возле «Марь Ивановны» уже шла суета: три техника, выгрузив привезенные канистры, одеяла и еще какие-то вещи в мешках, выстроились короткой цепочкой и передавали их на «корабль». Подполковник с майором сунулись было к «посудине», однако юркая Богдановна категорически воспротивилась помощи. Пропустив мимо ушей советы бывалого Мишина, она все распределяла сама, укладывая одно в кабину, другое — в грузовой отсек, обращаясь с имуществом по-женски толково и быстро. Под конец почти молниеносных сборов, на глазах у американских летчиков, так же собиравшихся в поход (этим парням готовила «Каталину» целая дюжина береговых помощников), сметливая русская баба примотала к фюзеляжу два ящика, сообразив со сноровкой бывалого боцмана такие веревочные узлы, что американцы на соседнем пирсе восхищенно присвистнули.
— Но…
— Никаких «но». Сегодня вечер субботы, мы все равно ничего не сможем пока сделать. Все уже отдыхают. И я обещаю сразу же написать. Честное слово.
— Готово, — доложила Людмила, ловко, как обезьяна, забираясь в кабину, но по-прежнему не успокаиваясь и все что-то там укладывая и перебирая. Следом, осторожно нащупывая нижнее крыло сапогами, кряхтя, пробрался на свое место Крушицкий, которому только и оставалось втиснуться между ящиками. Оба — и техник, и особист — одновременно взглянули на Васю. Чиваркин, вздохнув, полез на место пилота: жесткое, тесное, неуютное после просторной кабины «бостона». Поерзал, привыкая, уставился на приборный щиток.
— Ладно. Кто-то еще желает остаться на работе вместе с Агнес и Томом в этот субботний вечер?
— Мотор к запуску готов, — доложила Богдановна.
— Давай иди уже, тебя ждут. Мы тут сами разберемся, — сказала Агнес, все еще пританцовывая.
Ален взял пиджак, в карманах которого лежали все документы, и отправился к Иллае.
— Давай, — напутствовал подполковник.
«Она важнее всего, она заслуживает быть на первом месте», — убеждал он себя по дороге к ее машине.
Мотор, слава богу, завелся, но винт разгонялся медленно, словно был недоволен, что его побеспокоили: «трын-трын-трын», и раскочегарился только тогда, когда внимательно следившие за спектаклем янки добродушно захохотали. Ветхая «посудина» закачалась, показывая союзникам обшарпанный, неприглядный бок.
Он сел на пассажирское сиденье, нежно поцеловал ей руку, прижал к своей щеке, после чего она заставила его пристегнуть ремень безопасности, и они тронулись с места.
— Ну что, из какого ресторана закажем еду? — спросил Ален. — Можем заехать по дороге и забрать заказ, а дома разогреть.
— Что у нас в плюсе? — спросил себя Чиваркин. И сам себе ответил: в плюсе вот что — погода благоприятна: небо чистое, море относительно спокойно.
«Так будет быстрее», — подумал он про себя.
Что в минусе?
— У меня небольшой сюрприз, детектив, — произнесла она загадочно. — Мы сейчас заедем на заправку, нам потребуется бензин, и кое-куда поедем.
— Что? Я думал, это будет ужин у меня дома, — забеспокоился Ален.
В минусе был сопящий за спиной болезненный майор: недремлющее «око государево», источник неприятностей в случае провала собранной на скорую руку экспедиции.
— Ну без бензина машине все равно нельзя, а я спешила к тебе и не успела заправиться. Не против?
Оставалось найти Алёшку.
— Прости, нет, конечно.
Деревянная «Марь Ивановна» закашлялась, выпустила синий дымок и, по-утиному переваливаясь, побежала по волнам.
Они заехали на заправку, и Иллая вышла из машины. Через несколько минут она вернулась с большим бумажным стаканом кофе, орешками и банкой энергетического напитка. Они выехали с заправки, и Расмус сказал:
— Прости, Иллая. Я сейчас не могу уехать далеко. Я очень хочу поехать с тобой, куда бы ты меня ни везла, но не сегодня. Мы почти нашли убийцу и в любой момент мне могут написать. Я обещал вернуться в участок. Понимаешь?
VII
— Я не знала. Ладно, давай тогда заедем в магазин, купим всякой гадости и поедем к тебе, — грустным голосом произнесла она. — Мне еще нужно кое-что достать из багажника.
Несмотря на приложенные особистом Крушицким усилия, исчезновение советского штурмана из кабины «бостона» тайной для американцев не стало. Уже вечером того злополучного дня в отделение контрразведки ФБР на базе Лэдд-Филд в Фэрбанксе был срочно вызван сотрудник, носивший самую незамысловатую в Штатах фамилию — Смит. И звали сотрудника Бесселом.
Они припарковались на большой полупустой парковке за гипермаркетом.
— Посиди, пожалуйста, это был сюрприз, но, раз у нас ограничено время, то придется раскрыть карты прямо сейчас.
Что за человек был этот тридцатилетний лейтенант, за два года своей службы заслуживший у коллег прозвище Неторопливый Бесси? А был он человеком умным, расчетливым и спокойным: то есть имел все качества для того, чтобы достойно служить в закрытом и тихом ведомстве. До момента своего поступления в Гарвард, подобно многим жителям великого континента, он вообще не интересовался миром и искренне считал пупом земли город Финикс, столицу штата Аризона, в котором родился, вырос и научился играть в регби. Впрочем, пять курсов университета также не добавили особой тяги к изучению дальних стран: по просьбе отца, патриарха большой семьи (три младших брата студента, две старшие сестры), Бессел готовил себя на место Смита-старшего, основателя фирмы по производству консервированных томатов. Но планы изменила срочная женитьба на сокурснице, осчастливившей гарвардского выпускника неким интимным известием. Молодому папаше по настоянию жены, уроженки «Большого Яблока», пришлось остаться в Нью-Йорке и какое-то время поработать юристом в этом забористом городишке — а затем наступил Перл-Харбор. Вскоре после того, как Бессел примерил военную форму, в одной из аудиторий центра по подготовке офицеров флота с бывшим юристом имели беседу два учтивых, вежливых джентльмена. Результатом непринужденной беседы стало отбытие Смита на Север под начальство не менее толкового, чем вербовщики, майора Стэнли Хиггинса, относящегося к своим подчиненным, как говорится, запанибрата (что располагало их к более доверительному и интимному с ним общению) и имеющего талант излагать суть самых важных дел в емких коротких фразах.
Иллая вышла из машины и пошла к багажнику.
Она вернулась и села на свое место, в это же время Расмус услышал, как пиликнул телефон, извещая о поступившем сообщении.
Правда, на этот раз непосредственный начальник «неторопливого Бесси» несколько изменил себе. Он начал издалека:
— Читай, это же так важно для тебя, — произнесла безнадежно Иллая.
— Как ты уже знаешь, Бессел…
Ален открыл сообщение и не поверил своим глазам. И тут же он почувствовал резкую боль в бедре. Детектив в ступоре посмотрел на свою ногу, из которой Иллая вытаскивала иглу шприца, а потом поднял взгляд на ее спокойное лицо. Она смотрела на него все так же мягко, поправляя выпавшую из-за уха кудряшку, и улыбалась, приподняв левый уголок губ.
Бессел, действительно, все уже знал — речь шла о раскрытии канала, по которому долгое время утекали в сталинскую Россию секретные данные. На этот раз ФБР не только распутало сеть советских агентов на заводе «Уиллоу Ран» и в самом Лэдд-Филде, но успело за несколько часов допроса склонить одного из исполнителей простого и эффективного трюка с парашютами к сотрудничеству. Чрезвычайно досадным промахом для контрразведки было опоздание с арестом: агент уже передал контейнер. Таким образом, люди из ФБР знали номер самолета, знали, что хранит в себе парашютная сумка штурмана, но не смогли воспрепятствовать передаче сведений: «бостон» находился на перегоне. Так что, вежливо выслушав старшего по званию, Смит позволил себе заметить:
— Значит, мы все-таки не успели, Стен. Далее, думаю, тебе не стоит расцарапывать прыщ…
Глава 44
— А вот далее, Бессел, начинается самое интересное, — сказал Хиггинс, присаживаясь на край стола. — Согласно полученным данным, во время перелета русский штурман выпрыгнул из кабины.
На отшибе. Отец
На эту новость Смит внешне не отреагировал, однако Хиггинс хорошо знал подопечного. И, помолчав, продолжил:
Когда роды закончились, одна из женщин позвала меня в дом. Я на нетвердых ногах поднялся на крыльцо, прошел прямиком в нашу спальню и увидел лежавшую на кровати измученную Люси. Еще одна женщина держала на руках маленький живой грязный комок плоти.
— Точно еще ничего не известно, но вполне возможно, мой дорогой Бессел: это как раз тот самый случай, благодаря которому мы имеем шанс на реабилитацию.
— Ну что? — спросил я.
Природный выдержанный нрав по-прежнему позволял лейтенанту сохранять невозмутимость.
Женщина с радостной улыбкой сказала:
— Что ты думаешь по поводу прыжка? — спросил майор.
— Это девочка, такая прелесть.
И здесь Бессел Смит разомкнул губы, рассудив:
После этих слов пол затрясся у меня под ногами, и я рухнул.
— Думаю, он решил сбежать к нам — если, конечно, русскому не пришло в голову покончить жизнь самоубийством…
Девочка, опять девочка, опять не моя! Я был уверен, что моим ребенком может быть только он, только мальчик. В моем доме опять появился подкидыш, плод ее разгульной жизни. Я зарычал диким зверем и швырнул в стену стул, который попался мне под руку. Женщина вздрогнула и крепче прижала к себе маленький сверток.
— Интересно, он знает о содержимом сумки?
— Положи на кровать, — прорычал я.
— Но… — хотела что-то сказать она.
Лейтенант Бессел Смит вновь отрешился. Майор Хиггинс терпеливо ждал. И дождался.
Если бы она стала мне перечить, я бы швырнул о стену и ее. Наверное, она это поняла по моему взгляду, поэтому просто положила сверток на кровать и шмыгнула в дверь.
— Ничего не могу на это ответить, — сказал Неторопливый Бесси. — Кстати, если русский все-таки решил свести счеты с жизнью, мог он оставить парашют в кабине?
— Опять, значит? — спросил я Люси. — Опять девка?
— Он не оставил сумку в кабине, — четко и ясно сказал Хиггинс.
Она только устало пожала плечами.
— Точно?
— В моем доме больше не будет девок, ты слышишь?! — заорал я.
— Совершенно точно.
Она только отвернулась и посмотрела в окно.
— Как бы там ни было, надо действовать, — спокойно сказал Смит.
— Значит, ты не в силах создать мужика, — вот что Люси посмела мне тогда сказать.
Я метнулся к ней, схватил за ворот рубашки и хорошенько встряхнул, а потом прорычал:
— Вот почему я тебя и позвал, — откликнулся Хиггинс. — Собирай манатки и вылетай в Найт-Филд. Тебя уже ждут: насчет поисков я договорился. Район огромный, но у ребят приличный опыт. Да — что касается экипажа: вы ищете пропавшего летчика — вот и все, что они должны знать. И не забудь захватить врача. Полномочий у тебя достаточно, но, если не столкуешься с эскулапами, а они любят взбрыкивать, срочно дай знать.
— Это не мой ребенок.
— Проблем не будет, — откликнулся лейтенант Смит.
Она не ожидала от меня этих слов, хлестнула по щеке холодной влажной ладонью. Я отпустил ткань, и Люси упала на кровать. Она с ненавистью посмотрела на меня, а потом на ребенка.
— Я знаю, — сказал Хиггинс. — Я знаю.
— Может, это к лучшему, — сказала она обессиленно.
Он действительно знал: там, где «брал штурвал на себя» Неторопливый Бесси, проблем, как правило, не возникало.
Она даже не отрицала, не пыталась меня переубедить. За последние годы я ни разу не заставал ее с другим мужчиной. Но подозрения остались, они основывались на нашем прошлом. Иногда на больших пьянках я, отлучившись куда-то, возвращался и не находил ее в толпе, потом она появлялась с кем-нибудь как ни в чем не бывало. Или было множество ночей, когда я просто напивался и засыпал, где придется. Что она делала в это время, я тоже не знал. Она всегда умела находить возможности удовлетворять свои низменные дикие желания, но без меня.
— Как ты понимаешь, нам не стоит ссориться с Советами, — добавил майор. — По крайней мере, сейчас. Поэтому провернуть нужно все как можно более тихо и как можно более быстро. Подчеркиваю: без излишнего шума. Лучше бы, если о твоей экспедиции вообще никто ничего не ведал…
Ну так вот, в тот день я ненавидел себя, но еще больше я ненавидел их, всех троих. Я сидел на полу и жалел себя, утирая горькие слезы. Почему даже самое простое мое желание иметь сына, она и то не смогла исполнить? И тут тишину комнаты разорвал плачь нового создания, которое я уже ненавидел.