– Ты знаешь, как быть, – просто спустись до моего уровня.

– Но я не могу, Найалл.

– Что ж, значит, теперь цена тебе известна. Когда передумаешь, я буду рядом.

Больше он не сказал ни слова. Тщетно пыталась я найти его в сгущающихся сумерках, перепробовав все известные мне приемы обнаружения его облака, но Найалл был мастером игры в прятки. Как-то раз, сильно разозлившись на меня, он уже проделал нечто подобное: погрузился в пучину невидимости так глубоко, что я отчаялась когда-либо его найти. Но тогда он вернулся очень скоро, помучив меня всего несколько часов. Что сейчас у него на уме, я не знала, но теперь, после встречи с тобой, его исчезновение меня не слишком заботило.

3

Следующий день я провела в одиночестве, думая о тебе, вспоминая наш короткий разговор, пытаясь вообразить, что будет дальше. Успех предприятия зависел от того, был ли ты достаточно заинтригован, чтобы прийти в среду вечером. Я же была такой неопытной, такой неискушенной в любовных отношениях, что чувствовала себя неуверенно, как школьница. Естественно, Найалл тоже это знал. В то время я работала над черновым макетом и иллюстрациями к одной детской книге, и это занятие поглощало все мое внимание. Только поздно вечером в воскресенье я наконец снова взялась за макет, решив еще раз просмотреть уже готовую часть. Работа быстро захватила меня, и я погрузилась в нее с головой. Я прилежно трудилась следующие три дня. Единственное, что меня беспокоило, это мысль о Найалле: после нашего короткого обмена любезностями в переулке он так и не давал о себе знать. С одной стороны, мне трудно было найти себе оправдание – я прекрасно понимала, что намеренно разозлила его. С другой – мы уже пару раз крупно ссорились и выясняли отношения, но прежде Найалл всегда сам первый приходил ко мне в поисках утешения и поддержки.

Вот и эти три дня я все время ждала его появления. Каждый раз, когда в холле звонил телефон или кто-то входил в дом, я думала: «Он!» – но всегда ошибалась. Его молчание беспокоило меня все сильнее, и чем ближе подходил вечер среды, тем больше мной овладевало раскаяние и настойчивое желание увидеться с ним до нашей с тобой встречи. В час ленча я вышла из дома и направилась в паб на Хорнси-Райз – одно из тех мест, где он обычно околачивался и кормился. Найалла там не было, но я увидела других гламов и спросила, не знают ли они случайно, где он может быть. Оказалось, что ни один не встречал его с прошлой недели.

Мало-помалу я поняла, что он специально держится от меня подальше, прекрасно помня, что неведение о том, где он находится, приводит меня в бешенство. Впрочем, ничто не могло заставить меня изменить планы и отказаться от мысли снова увидеть тебя. Я тщательно выбрала одежду для свидания и вообще уделила массу времени своему лицу и телу, зная, что мужчину нужно ослепить – раз и навсегда. Я долго вертелась перед зеркалом, критически оценивая себя: тайный ритуал, что-то вроде магического обряда. Будучи невидимкой большую часть своей взрослой жизни, я давно не заботилась о собственной внешности.

Я уже готова была выйти из дома, хотя оставалось еще много времени, когда в холле зазвонил телефон. Я подняла трубку. На сей раз это действительно был Найалл. Вероятно, он забрался в чей-то дом и позвонил. Я почувствовала несказанное облегчение. Только теперь я могла быть уверена, что он не витает где-то поблизости, укутавшись в эту свою жуткую, непробиваемую невидимость.

– Сьюзен, – сказал он. – Это я.

– Где ты был? Ты меня напугал до полусмерти. Исчез на трое суток. Почему ты?..

– Я подумал, что тебе будет приятно кое-что узнать, – сказал он. – Его зовут Ричард Грей.

– Кого?

– Твоего дружка из паба. Он откликается на имя Ричард Грей.

– Найалл, каким образом?..

– Он работает в службе новостей Би-би-си, – снова не дал мне говорить Найалл. – Кинооператор, двадцать восемь лет, живет в западном Хэмпстеде, в пабе был со своей подружкой. Хочешь знать ее имя?

– Нет! – сказала я решительно. – Найалл, откуда ты, черт возьми, все это знаешь? Только что сам выдумал?

– Проверишь, если встретишься с ним. Ты ведь уже готова, не так ли?

– Это тебя не касается, – отрезала я.

– Нет. Все, что ты делаешь, меня касается. Только поэтому я и звоню. Полагаю, тебе интересно знать, что я на некоторое время уезжаю из Лондона.

Найалл прежде никуда не уезжал, и эта неожиданная новость заставила меня воспрянуть духом. Каким бы коротким ни оказалось «некоторое время», у меня появлялся шанс узнать тебя ближе, не страдая от его назойливости. Ожидая от него разъяснений, я молчала, бессмысленно уставившись на общую доску объявлений, висевшую возле телефона. К ней было приколото множество старых записок. Жизнь соседей казалась такой простой и прозрачной, не обремененной всякой там невидимостью. «Анна, пожалуйста, позвони Себу». «Дик, только что звонила твоя сестра». «Вечеринка в № 27 в субботу вечером. Приглашаются все».

– Куда ты собираешься? – спросила я наконец, пытаясь изобразить равнодушие. Или, вернее, неравнодушие, но не то, которое я на деле испытывала.

– То-то и оно! На юг Франции. У моих друзей там вилла, но я не знаю точного адреса. Где-то рядом с Сен-Рафаэлем. Поживу у них пару недель.

Мне даже в голову не приходило, что у него могут быть близкие друзья, да еще с собственным домом.

– Приятно слышать, – сказала я. – Отличная идея.

– А ты бы не хотела поехать со мной?

– Ты же знаешь, как я занята.

– Да, но не настолько, чтобы отказаться от свидания с Ричардом Греем. Ведь так? Ты к нему собираешься, верно?

– Вполне возможно, – сказала я.

– Нынче вечером, не так ли? Ведь вы об этом договорились? Сегодня ваша первая встреча один на один.

Я ощутила знакомый изматывающий страх. Он не позволил бы чему-либо измениться. Но даже и в этом случае то, что он знал о моих планах…

Первый месяц все складывалось прекрасно, у нас были деньги, ночлег и вкусная еда. Мы ни в чем себе не отказывали. Когда Люси соглашалась на мое предложение, основным ее условием была ее личная свобода. Ну а что я мог? Я согласился. И это согласие стало отправной точкой разложения, моего краха. Я всю свою жизнь любил только ее. А она? Она тоже любила только себя, не отказывала себе абсолютно ни в чем: ни в выпивке, ни в марихуане, ни в мужчинах. Я оставался в машине и просиживал там, сдерживая свой гнев, пытаясь уничтожить в себе все чувства, которые еще хоть как-то трепыхались. Повторюсь, я любил ее, вот и все. Когда деньги стали заканчиваться, а ее живот — расти, мы уже проехали не одну тысячу километров, и нужно было где-то обосноваться. Ночевать в машине — не лучший вариант, и мы остановились в Богом забытом городке, на последние деньги сняли номер в самом дешевом придорожном отеле, который смогли найти. Вечером вышли прогуляться и разговорились с тучной женщиной, которая сидела за стойкой администратора. Я рассказал, что мы ищем пристанище, что наши дела хуже, чем может показаться. Она оглядела уже довольно большой живот Люси и сказала, что за городом на отшибе стоит брошенный домишко, уже лет пять никем не используемый и не очень пригодный для жизни, но сильные и умелые руки смогут привести его в приличное состояние. Она сказала, что хозяева в течение двух лет пытались продать его, но желающих не нашлось, тем более, что он находится недалеко от свалки. Я задумался, угасшая было во мне надежда затеплилась вновь.

– Ты подслушивал?

— Вот наш шанс! — сказал я Люси.

– Не исключено.

Она мне уже не верила и только пожала плечами.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно в тот момент я могла раз и навсегда выкинуть Найалла из своей жизни. Мне следовало проигнорировать его заявление или просто повесить трубку. Поступи я так, возможно, и не случилось бы ничего из последующих событий. Но мы с Найаллом слишком долго были близки, слишком близки, и я тоже заразилась свойственной ему беспечностью. Не надо было так легко забывать его угрозы. Тогда, после первого исчезновения, когда он впервые погрузился в свою абсолютно непроницаемую невидимость, он похвалялся, будто может пребывать в таком состоянии сколь угодно долго. И ни один человек, говорил он, никогда не сможет его увидеть. Даже другие гламурные. Даже я. Я не хотела тогда верить, но если Найалл не лгал, значит, он может находиться где угодно в любое время. Сейчас он намекал, что в тот вечер в пабе, когда я решилась заговорить с тобой, он, никому не видимый, все время стоял возле нас и слышал каждое слово. Но как он умудрился узнать твое имя и выяснить, где ты работаешь? Должно быть, выследил тебя. Интересно, чем еще он занимался эти три дня и какие планы вынашивает?

На следующий день мы нашли этот дом. Я светился от счастья, но Люси он не приглянулся. Конечно, она мечтала о другом.

Стараясь не выдать озабоченности, я спросила:

— Он будет прекрасен, — сказал я ей. — Я все сделаю сам. Это будет наш райский уголок на отшибе.

– На сколько дней, говоришь, ты уезжаешь?

Я верил в то, что говорил, действительно верил. Понимаешь? Я верил, что все будет хорошо.

– Разве я говорил об этом? Почему бы тебе просто не дождаться моего звонка из Лондона, когда я вернусь?

– И когда же это случится?

– Зачем тебе обязательно знать? Я позвоню оттуда, если смогу. Послушай, мне пора вешать трубку. Через час мы уезжаем.

Глава 18

– Имей в виду, – сказала я, – если ты задумал о, мне мешать, я больше не стану с тобой говорить никогда в жизни.

Работа в группе бурлила, каждый предвкушал приближение финала, поимку убийцы, а лучше — сразу двоих. В первой комнате для допросов сидела Сандра Лестон, во вторую пару часов назад доставили Грега Пинкла.

– Можешь не беспокоиться, в ближайшее время ты меня не увидишь. Я пришлю тебе открытку из Франции.

Чака и Роберта послали за Леоном Петросом, чтобы повторно допросить по поводу всплывшей переписки.



Остальные личности с сайта, сообщения которых Линда удалила, пока не были установлены. Номера телефонов оказались или одноразовыми, или давно отсутствовали в Сети. Имена и адреса электронных почт тоже не дали результата. Том направил полицейские запросы в администрации сайтов с предоставлением всей информации в отношении тех, с кем Линда Смит вела противозаконную переписку. Но владельцы сайтов не были расположены к общению и никакой информации не предоставляли, создавая формальные препятствия расследованию.

Я родилась двадцать шесть лет назад в одном из городков-спутников Манчестера. Мы жили у самой границы с графством Чешир, можно сказать, почти в сельской местности. Мои родители родом из Шотландии, с западного побережья близ Эра. Поженившись, они вскоре переехали в Англию. Отец служил бухгалтером в большой конторе недалеко от дома. Пока моя сестра Розмари и я были маленькими, мать присматривала за нами, а когда мы подросли, стала подрабатывать официанткой на полставки.

— Агнес, начни с Сандры, а я допрошу Грега. Потом при необходимости поменяемся, — произнес Ален, направляясь ко второй допросной.

Сколько я себя помню, в детстве я была совершенно нормальным ребенком, крепким и здоровым. Не было даже намека на те особые свойства, которым предстояло проявиться впоследствии. Розмари, которая старше меня на три года, напротив, была слабой и часто хворала. Я хорошо помню, как родители непрестанно твердили, что я должна вести себя тихо, не шуметь, ходить по дому на цыпочках, чтобы не разбудить или не потревожить больную. И я действительно старалась вести себя как можно тише, со временем это вошло в привычку. Я не отличалась буйным нравом, наоборот, всегда была послушной. Мне хотелось быть хорошим ребенком, и я была – или, по крайней мере, пыталась быть образцовой дочерью, о какой мечтает любая мать. Что касается сестры, то в промежутках между болезнями она являла полную противоположность мне.

Он грубо распахнул дверь и уверенной походкой вошел в комнату, где за столом сидел огромных размеров мужчина. Его крупные волосатые руки лежали на столе, плечи были чуть ссутулены, а бритая голова наклонена вперед.

— Грег Пинкл, меня зовут детектив Ален Расмус, и я занимаюсь расследованием смерти Линды Смит, — громко и уверенно произнес Ален, подходя к столу.

Розмари слыла сорванцом, носилась, наполняя весь дом шумом, я же все больше съеживалась и боялась дышать, стараясь сделаться незаметной. Сейчас это чуть ли не обязательно для таких, как я и мне подобные, но тогда, в детстве, желание слиться с фоном было всего лишь одним из свойств моей натуры. В остальном я вела себя так же, как другие дети: ходила в школу, заводила друзей, праздновала дни рождения и бывала на детских праздниках, падала, обдирая колени и локти, училась кататься на велосипеде, мечтала иметь пони, украшала стены снимками поп-певцов и кинозвезд.

Тело Грега чуть дрогнуло, голова поднялась, и на Алена устремился сонный взгляд светло-карих глаз.

Перемены пришли позже, когда я стала подростком, и не все сразу. Я не могу точно вспомнить, когда впервые осознала, что отличаюсь от других девочек в школе, но к пятнадцати годам все уже прояснилось – я стала такой, как сейчас. В моей семье редко обращали внимание на то, чем я занимаюсь. На уроках учителя обычно не откликались, когда я тянула руку. Другие дети, видимо, тоже почти не замечали моего присутствия. Постепенно, одну за другой, я потеряла всех старых подруг. Я легко училась и получала хорошие отметки, однако в табелях об успеваемости и прилежании встречались весьма сдержанные отзывы: «средние способности», «старательная», «умеренные успехи». Единственным предметом, где я выглядела блестяще, было рисование, но это лишь отчасти объяснялось моими способностями. Во многом своими успехами я была обязана учительнице, которая, не жалея сил, поощряла и ободряла меня и готова была заниматься со мною даже после уроков.

— Повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали, я всю ночь не спал, и вот, пока ждал вас, немного прикорнул.

Голос у него был вяло-спокойный, в нем чувствовалась многолетняя усталость и какое-то смирение. Легко было представить, что этот здоровяк говорит нахальным хрипловатым голосом или раскатистым басом. Но только не этот тихий глухой звук. Детектив на мгновение замер у стола, потом не спеша отодвинул стул и сел напротив.

На первый взгляд может показаться, будто в подростковые годы я была смирной девочкой, но все обстояло как раз наоборот. Я обнаружила, что любые проделки легко сходят мне с рук, и стала первой смутьянкой в классе. Я издавала при учителях неприличные звуки, швырялась чем попало, устраивала дурацкие розыгрыши. Меня почти никогда не ловили за руку, а я втихомолку наслаждалась последствиями моих безобразий. Я стала красть в школе, причем не столько ценные вещи, сколько всякую ерунду, и только ради удовольствия стащить и уйти незамеченной. Обычно такие ребята пользуются особой популярностью, но только не я. Одноклассники относились ко мне дружелюбно, но никто не стал моим близким другом.

— Я детектив Ален Расмус, занимаюсь расследованием смерти Линды Смит, — медленно повторил он.

— Приятно познакомиться, а я — Грег Пинкл, и я ее не убивал, — произнес спокойно подозреваемый.

Понемногу я делалась все менее и менее видимой, и это становилось опасным. В четырнадцать лет меня сбила машина, но водитель заявил, что не видел меня на переходе. К счастью, серьезно я не пострадала. Другой раз я чуть не обгорела прямо в собственном доме. Я стояла одна в комнате, прислонившись к решетке потушенного камина. Неожиданно в комнату вошел отец и зажег огонь. До сих пор живо помню свое изумление: я никак не могла понять, почему он это сделал. Я стояла так близко, что пламя мгновенно перекинулось на юбку, и она вспыхнула. Но даже тут отец заметил меня, только когда я закричала и отскочила прочь, колотя руками по дымящейся ткани.

— Хорошо, но давайте начнем с самого начала. Я буду задавать вопросы, вы — на них отвечать.

Из-за этих и множества других происшествий, не столь серьезных, но столь же неприятных, я привыкла относиться с опаской к предметам и людям, способным причинить мне вред. Я и сейчас неуверенно хожу по улицам в толпе, перехожу через дорогу или стою на перроне. Хотя я научилась водить машину несколько лет назад, но до сих пор не чувствую себя нормально за рулем. Меня не покидает неприятное ощущение, что, когда на водительском месте сижу я, машина тоже делается незаметной. Купаясь в море, я никогда не заплываю далеко, опасаясь, что, если вдруг я начну звать на помощь, никто, по обыкновению, меня не заметит и не услышит. С двенадцати лет я перестала кататься на велосипеде. С тех пор как однажды собственная мать облила меня кипятком, разливая чай, я шарахаюсь от людей, если у них в руках что-то жидкое и горячее.

Громила кивнул головой.

Все это начало сказываться на моем здоровье. В подростковом возрасте я стала ужасно слабой и болезненной. Меня мучили непрерывные головные боли, я засыпала ни с того ни с сего, переболела всеми возможными инфекциями, какие только встречались в наших краях. Наш семейный доктор объяснял мое состояние «периодом роста» и врожденной восприимчивостью организма, но теперь-то я знаю, что причиной служили мои неосознанные попытки сделаться видимой. Я хотела стать заметной, хотела быть такой же, как все, хотела, чтобы меня воспринимали, хотела вести самую обыкновенную жизнь. Благодаря моему настойчивому желанию мне это удавалось на время – но приходилось расплачиваться. Все школьные годы я скользила из одного состояния в другое, и теперь я знаю, сколько сил из человека это вытягивает.

— Вам зачитали ваши права?

Облегчение наступало только в одиночестве. На летних и зимних каникулах, иногда по выходным, я отправлялась одна бродить на природе. Проехав всего несколько миль на автобусе в южном направлении мимо городков Уилмслоу и Олдерли-Эдж, я оказывалась в восхитительном уединении среди безлюдных угодий и лесов. Только там, вдали от людей, я могла позволить себе счастливо и беззаботно погружаться в мир невидимости, чувствуя себя так, будто избавляюсь от тесной одежды, лишнего имущества или бремени ненужных забот.

— Да, и я расписался там, где мне сказали.

Когда мне было около шестнадцати, во время одной из таких прогулок я познакомилась с миссис Куайль.

— Вы готовы отвечать на мои вопросы в отсутствии адвоката?

Она первая меня заметила и сама сделала шаг к знакомству. Когда мы впервые встретились, я едва обратила внимание на эту женщину среднего возраста и приятной наружности, которая шла по дорожке мне навстречу. Маленькая собачка семенила у ее ног. Поравнявшись, мы обменялись улыбками, как это порой делают незнакомые люди, и разошлись, каждая своей дорогой. До моего сознания не сразу дошло, что она увидела меня, хотя в тот момент я была невидима. Через минуту я бы вовсе забыла о ней, но тут меня обогнала ее собачка, и я оглянулась. Женщина повернула назад и уже почти поравнялась со мной.

— Я отказался от адвоката. Я ничего не сделал, а это лишние хлопоты и затраты.

Между нами завязался разговор, и первыми ее словами были:

Ален немного удивился, но продолжал.

– А знаете ли, милочка, что вы гламурны?

— Хорошо, тогда приступим. Вы знакомы с Линдой Смит?

— Да.

Вероятно, знай я, кто она такая, то перепугалась бы сдуру и бросилась наутек. Но она улыбалась так мило и выглядела такой безобидной, что я совсем не почувствовала тревоги. Напротив, ее странный вопрос заинтересовал меня, и я, не раздумывая, пошла с ней рядом. Мы болтали о пустяках – о погоде, об окрестных пейзажах, но я так и не ответила на ее вопрос, а она не настаивала. Оказалось, что мы обе привязаны к сельской природе, диким цветам и покою, и этого было вполне довольно. Незаметно мы подошли к ее дому – небольшому коттеджу чуть в стороне от дороги, – и она пригласила меня на чашку чая.

— В каких вы были отношениях?

Внутри дом оказался уютным, с центральным отоплением и прекрасной обстановкой. Там были телефон, телевизор, видео- и CD-плееры, посудомоечная машина и много другой техники. Приготовив чай, хозяйка села на диван, собачка свернулась возле нее клубочком и уснула.

— Отношений между нами не было, но иногда я заходил к ней, когда был в ссоре с Сан, и мы занимались сексом.

— Сан, это Сандра Лестон?

И вот, за чаепитием, поскольку первый ее вопрос так и повис в воздухе и не давал мне покоя, я спросила ее, что же она имела в виду. Меня смущало необычное употребление слова «гламур». Как правило, люди употребляют его в смысле «очарование», «шарм», «шик», что ко мне относиться никак не могло. Миссис Куайль объяснила, что это старинное слово, перекочевавшее в английский язык из шотландского и давно утратившее первоначальный смысл. Изначально словом «гламур», точнее сказать, «гламмер» называли особые «чары», колдовское заклятие. Когда молодой шотландец влюблялся, он шел к старой деревенской колдунье, и та за плату могла наложить заклятие невидимости на его избранницу, чтобы оградить ее от ухаживаний других мужчин. Оказавшись под гламмером, девушка становилась гламурной – невидимой для назойливых глаз. Потом миссис Куайль стала задавать мне разные вопросы: верю ли я в магию, вижу ли странные сны, не случалось ли мне угадывать чужие мысли. Едва увидев меня на дорожке, она сразу поняла, что я обладаю гламуром, что я могу оказывать психическое воздействие на окружающих. Известно ли мне это? Знаком ли мне кто-нибудь еще, похожий на меня? Она задавала вопросы так настойчиво, что мне сделалось страшно.

— Да, она.

Я сказала, что мне пора, и поднялась. Женщина сразу же повела себя иначе, стала извиняться за то, что напугала меня. Я торопливо пятилась к выходу, а она говорила, что я могу приходить к ней еще, если захочу узнать больше. Оказавшись на дорожке, я бросилась прочь со всех ног, полная ужаса. Я бежала и бежала, пока не оказалась на автобусной остановке. В ту ночь она мне снилась.

— Когда вы последний раз видели Линду?

Грег потер ладони, потом сцепил их в замок, постарался сглотнуть, но захрипел и закашлялся.

Но на следующей неделе я снова отправилась к ней. Миссис Куайль ждала меня, будто мы заранее условились о встрече. Она не обмолвилась о моем паническом бегстве, все выглядело так, будто мы знакомы целую вечность. Это был первый мой визит к ней, но далеко не последний. Мы встречались с ней довольно часто следующие два года.

— Принести вам воды?

Теперь-то я знаю: ее рассказы – только часть правды, более того, ее версия была окрашена давним интересом к парапсихологии. Действительно, говоря о себе, она часто пользовалась этим словом. Но невидимость на самом деле вовсе не особая паранормальная способность, как думала миссис Куайль, а естественное состояние, присущее некоторым людям от природы. Многие от природы наделены особыми способностями – «талантами», – как положительными, так и отрицательными: одни имеют абсолютный слух, другие наделены харизмой, некоторые умеют рассмешить, иные не могут не вызывать омерзения, есть прирожденные лидеры, есть такие, кто легко заводит друзей. Есть люди, подобные мне – их совсем немного, – которые по самой своей природе малозаметны, неприметны, проще говоря, невидимы для окружающих.

— Да, — прохрипел он.

Ален набрал номер, и через несколько минут им принесли пластиковый стаканчик с водой. Расмус не отрывал глаз от допрашиваемого. Тот сделал несколько больших глотков.

Я многому научилась у миссис Куайль, но впоследствии мне также пришлось по-новому перетолковать для себя многое из того, что она говорила. Например, она описывала гламур как некую ауру, «облако», сходное по своей природе с определенными мистическими явлениями астрального уровня. Но мое состояние невидимости было для меня настолько явственным и лишенным всякой мистической окраски, что я при всем желании не соотносила его с паранормальными способностями, свойственными ясновидящим или медиумам. И все же слово «облако», как оно звучало в ее устах, оказалось для меня полезным. Оно помогло мне зрительно представить процесс перехода из одного состояния в другое: сначала размывание границ, потом мягкое сглаживание очертаний, исчезновение отдельных деталей. Так все стало гораздо проще.

— Спасибо.

От нее я узнала о госпоже Елене Блаватской – основательнице теософского учения, которая занималась спиритизмом, собрала немало свидетельств о появлениях и исчезновениях с помощью облака и заявляла, что способна сама становиться невидимой. Я услышала о ниндзя в средневековой Японии, которые делались как бы невидимыми, отвлекая внимание врагов. Воин-ниндзя, облачившись в маскировочную одежду, устраивал засаду и мог часами в полной неподвижности ожидать появления противника, готовый в любую секунду внезапно напасть и убить с ужасающей свирепостью. Она рассказала мне об Алистере Кроули, который утверждал, что невидимость – простейшая и непреложная истина, и заявлял, что готов в доказательство пройти парадным шагом по улицам Мехико в ярко-красной мантии и золотой короне, да так, что никто его не заметит. Я услыхала историю о писателе Бульвер-Литтоне, который свято верил в свое умение становиться невидимым, чем буквально изводил друзей. Когда они собирались в его доме, он осторожно двигался среди них, доверчиво полагая, что никто не способен его увидеть, а потом громким криком сам обнаруживал свое местонахождение. Друзья неизменно сопровождали его «появление» почтительными возгласами удивления и восторга.

— Почему мой вопрос застал вас врасплох, Грег?

Именно миссис Куайль показала мне однажды с помощью зеркала, что я невидима.

— Потому что, детектив, я был с Линдой в субботу, а убили ее в воскресенье. Вот. И я, наверное, главный подозреваемый. Я люблю смотреть детективные сериалы. Там всегда так происходит. Но я ее не убивал, я ее не трогал. Когда я уходил, она была жива. Это было утро воскресенья. Но с учетом моих размеров и наличия судимости, я все понимаю.

В зеркале я видела себя всегда, поскольку, как и любой нормальный человек, ожидала именно этого. Я смотрела должным образом – и видела. Но как-то раз миссис Куайль устроила хитрость: поставила зеркало в таком месте, где я никак не рассчитывала его обнаружить, – сразу за входной дверью. Когда я вошла в дом, она пропустила меня вперед и последовала за мной. Я направилась прямо к зеркалу и, не сразу сообразив, в чем дело, сначала увидела только ее отражение, хотя она была позади меня. Несколько секунд, пытаясь разобраться, что же происходит, я не замечала в зеркале собственного отражения. Когда я наконец увидела, мне все стало понятно: я не была невидимой, то есть не делалась прозрачной, и законы оптики не нарушались, но благодаря облаку меня становилось трудно заметить.

— Расскажите мне подробно про субботу, про ваши отношения с Линдой.

— Так, суббота. Я был в баре, я работаю помощником повара и делаю разную работу на кухне. Моя смена заканчивалась в два ночи. Мы с Сан были в дикой ссоре, у нас такое иногда бывает. Где-то в час ночи я вышел покурить на улицу и встретил там Линду. Я знал, что она иногда занимается сексом за деньги, но каждый зарабатывает как может. Я ее не осуждал. Мы разговорились, она сказала, что на мели, и сегодня нет никакого клева. Так она это называла. Сказала, что не клюет совсем, — прямо как будто и правда была на рыбалке. Я сказал, что у меня нет денег, но есть упаковка пива в машине, и, если она захочет, мы можем просто хорошо провести время. Она согласилась. Иногда она бывала не стервой, а просто девушкой, которой хотелось внимания. Мы договорились встретиться у нее. Я закончил смену и поехал к ней. Сан работает обычно до пяти-шести утра по выходным, поэтому я не переживал. Мы выпили пива, занялись сексом и где-то в полпятого утра я уехал. Не хотел столкнуться с Сан в коридоре, знал, что в таком случае мне несдобровать.

— Было что-то странное в ту ночь? Может, Линда говорила, с кем собирается встретиться в воскресенье?

— Не припомню. Она говорила, что на мели, что вид у нее уже не тот, и сложно найти клиентов, а на дорогу или под сутенера она идти не хочет. Она вообще из тех, кто не любит работать, прямо отторжение у нее было. Говорила, что проще своровать и сесть в тюрьму, там хотя бы кормят и не надо переживать ни о чем. Я сказал, что она так говорит, потому что никогда там не была. А я вот был, нет там ничего хорошего. Про воскресенье вообще ничего не говорила, она жила одним днем.

— Хорошо, если вы ушли в половине пятого, как о вашем визите узнала Сандра? Вы столкнулись с ней на улице?

— Я не знаю, но в воскресенье она ворвалась в квартиру сестры, я тогда у нее кантовался. Чуть не выбила дверь, влетела на кухню, скидывая все, что попадалось под руку, даже кружку Анны, моей сестры, разбила, запустив в меня. И кричала, кричала, кричала.

— А вы как на это реагировали?

— А что я мог? Извинялся, повторял, что виноват, и просил прощения. Потом она умчалась. — Грег пожал плечами. — Но Сандра ее не убивала, я знаю. В воскресенье вечером, где- то в восемь я нашел ее в баре, она уже достаточно выпила и плакала. Ну, в общем, я был с ней весь вечер воскресенья и всю ночь.

— Вы были в баре всю ночь? Кто может это подтвердить?

— Нет, я увел ее где-то через полчаса, и мы поехали к ней. Мы были вдвоем у нее.

— Понятно. Вы видели Линду вечером в воскресенье?

— Нет, ее не было дома.

— С чего вы так решили?

— Ну, когда мы шли, точнее, когда я тащил Сандру, я посмотрел на ее окно, и там было темно.

— Почему вы посмотрели на ее окно?

— Я подумал, что это она рассказала Сандре, просто чтоб побесить ее. Линда в основном была сукой. Вот я и посмотрел, злился на нее.

— То есть вы не отрицаете, что в вечер убийства находились в одном доме с жертвой и злились на нее?

— Да, детектив. Звучит это плохо, но я ее не убивал, клянусь. Я вообще женщин никогда не трогал, даже ударить не мог, что бы они ни сделали. Мама так воспитала — уважать женщин, даже таких, как Линда.

— А какой, по вашему мнению, была Линда?

— Никудышной. Во всех отношениях.

— Вы что-нибудь знаете о ее дочери?

— Знаю, что ее зовут Милли, что она с Линдой не живет. Больше ничего.

— Подскажите, а кто был отцом Милли?

— О, этого я не знаю. Думаю, даже сама Линда этого не знала.

— Это ваше предположение? Или она вам что-то рассказывала?

— Нет, Линда никогда ничего не рассказывала про дочь.

— А она вам не предлагала ничего запрещенного?

— Что вы имеете в виду? Что она могла предложить? Наркотики? Так она их никогда не продавала, иногда сама баловалась, но только иногда, когда были деньги.

— А в отношении дочери?

— О нет, детектив, что вы! Она совсем крошка. Да и что Линда могла предлагать? — Едва Грег это произнес, в его глазах непонимание сменилось искренним испугом. — Нет, нет, детектив. Этого не может быть. Она, конечно, была плохой матерью, это я знаю от Сандры, но чтоб такое… Это уже перебор. — Его передернуло.

— Хорошо, Грег. Вы сказали, что Линда иногда употребляла наркотики, когда у нее были деньги. Но откуда у нее могли появиться деньги, если она не работала и жила на пособие. Проституцией постоянно она тоже не занималась.

— Я не знаю. Но, мне кажется, примерно в конце лета или начале осени у нее были деньжата. Я просто помню, как она пришла в бар в новом платье, красное такое, в цветочек, и даже угостила меня выпивкой. И знаете, когда она расплачивалась, то достала целую пачку наличных. Я еще удивился, мы все знали, что с деньгами у нее постоянно беда. Я даже спросил, не выиграла ли она в лотерею, но она только подмигнула мне и ничего не ответила. И это видел не только я. Сандра тоже заметила и другие посетители бара. Мы там все, как в одной кастрюле варимся, слухи быстро расходятся.

— Интересно. А вы так и не узнали, откуда у нее деньги?

— Не-а, я не знаю откуда они были. Может, и правда повезло в лотерею. — Он хмыкнул и пожал огромными плечами.

— А как часто у нее появлялись деньги?

— Не часто. По крайней мере, я такого больше не помню. А те, что были в тот раз, она просадила за неделю, и уже в следующие выходные у нее даже на выпивку не хватало. Вот так она и жила, детектив.

Расмус закончил допрос и, выйдя из комнаты, пошел к Агнес.

— Ну как?

— Да так себе. За первые пятнадцать минут она не произнесла ни слова, кроме: «Я требую адвоката», но, когда я сказала: «Хорошо, тогда вместо пары часов разговора придется проводить тебя в камеру и ждать адвоката, который может приехать и завтра», она еще подумала, а потом ответила на все мои вопросы. В общем, мне кажется, она ее не убивала. Вот если бы у Линды голова была разбита о стену, или ее задушили голыми руками… да, это было бы ее рук дело. В общем, в воскресенье бар закрылся раньше обычного — примерно в полпятого утра, — из-за отсутствия посетителей. Подходя к дому, она увидела Грега, который вышел из подъезда и сел в свою машину. Она удивилась, подумала, может, он ждал ее и не дождался. Перехватить его она не успела, а телефон сел. Затем она заметила свет на кухне у Линды и подумала, что, наверное, та кого-то подцепила и, как обычно, притащила к себе. Но, зайдя в квартиру, Сандра поняла, что Грег в квартире не появлялся. Ну мало ли, потерял ключ и ждал у дома. Она легла спать, а утром, когда шла в магазин, встретила Линду, ну и спросила, как прошла ее ночь и кого она привела на этот раз. А та ответила, что никого — она ушла домой и легла спать. Сандра вернулась домой, включила телефон, а там ни сообщений, ни пропущенных от Грега. Тогда ей все стало ясно, и она рванула к нему. В общем, она уверяет, что Линду не убивала, так как в воскресенье после визита к Грегу отправилась в бар и там надралась. А вечером Грег притащил ее домой и остался с ней. Но во сколько это было, она, конечно, не помнит. Уверяет, что всю ночь Грег провел с ней, так как ей было плоховато и сильно тошнило. Вот такая история. Это, конечно, не алиби, но убить ее таким способом ни у Грега, ни у Сандры просто не хватило бы фантазии.

— Это да. Пойдем к ней, хочу еще кое-что спросить.

Сандра Лестон с важным видом сидела на стуле, ковыряя свои короткие неухоженные ногти.

— Добрый день, Сандра.

— Да уж, для кого добрый, а для кого и не очень. Я тут уже полдня сижу.

— Да, потому что вы не рассказали нам всю правду сразу. И у меня есть еще несколько вопросов к вам.

— Валяй.

— Вы знаете, кто был отцом Милли?

Она хмыкнула:

— Да мне-то откуда знать?

— Может, Линда рассказывала вам про ее отца или жаловалась, что он ее бросил с ребенком, и какой он плохой? Вдруг называла имя, — уточнила Агнес.

— Нет, Линда никогда ничего такого не говорила. Она и про Милли-то редко вспоминала, а про ее отца так вообще никогда. Ее больше волновала выпивка, деньги и мужики.

— Ясно. А деньги у Линды были? Какой-то заработок?

— Нет, она жила на пособие. Ну иногда спала за деньги, я это уже рассказывала.

— Да, вы рассказывали. Но мне стало известно, что в начале осени у нее появились деньги. Вы что-то об этом знаете?

Она скривилась, отгрызла кусочек ногтя, сплюнула его и, посмотрев на Расмуса, ответила:

— Да, как-то раз такое было. Расхаживала в новом платье, даже сама за выпивку платила. Но когда это было, точно не скажу.

— Расскажите подробнее про тот раз, подумайте, может, что-то вспомнится.

— Дай подумать. Скорее всего, это был сентябрь того года. Ее еще спрашивали про платье, неужели она принарядилась ко дню знаний? А я спросила ее, собрала ли она Милли в школу. Она только фыркнула и ничего не ответила. Да, это было начало сентября.

— А она не рассказывала, откуда у нее деньги?

— Нет, хотя я спрашивала, и не один раз. Подумала, может, она нашла работу, или постоянного мужика, или придумала еще какой-то способ добыть денег. Но потом она снова оказалась на мели, и я больше не интересовалась.

— Спасибо, — сказал Расмус и вышел из комнаты.

— Возьми у них подписку о невыезде и отпусти, — велел он Агнес.

— Ты уверен? У них же нет алиби, а остальное они могли придумать.

— У нас все равно нет доказательств.

— Но зато есть мотив и ревнивая неуравновешенная женщина.

— Да, но… не знаю, не похоже, что это они.

— Ладно, — сказала Агнес.

Расмус вошел в свой кабинет как раз, когда раздался телефонный звонок.

— Детектив Расмус слушает.

— Детектив, — прозвучал в трубке довольный голос начальника Управления. — Я слышал, вы сегодня вызвали сразу трех подозреваемых. Убийца среди них?

— Не могу пока сказать. Двоих допросили, но отпускаем под подписку. У нас нет ничего стоящего против них, кроме подозрений. Но я жду, когда доставят еще одного, и у меня есть несколько зацепок.

— Печально это слышать. Я думал, ты уже знаешь, кто убийца, и принесешь мне его на блюдечке к ужину.

— Я тоже на это надеялся, начальник.

— Хорошо, жду отчет к вечеру. — Начальник повесил трубку.

«Вот черт», — подумал Расмус и рухнул в свое кресло. Через час к нему в кабинет зашел встревоженный Чак.

— Леона нигде нет, а его телефон отключен.

— Да твою же мать, — выругался Расмус. — Объявляй его в розыск, пусть разошлют ориентировку по всем вокзалам и аэропортам. И на машину тоже. Его надо найти.

* * *

Они отпустили его всего-то за какую-то закорючку, которую он поставил в их бланках. Это значит, у него есть время скрыться. Он не трус, нет, нет, никогда не был трусом. Это только его роль, так он сбивает всех с толку, заодно обдурил и этих глупых полицейских. Какая наивность, верить, что подпись сможет удержать в городе того, кто хочет исчезнуть.

«И кто теперь самый умный? Кто?» — думал он, ухмыляясь.

Он должен сохранить свою жизнь, свой секрет, свои сокровища.

На следующий день после посещения полицейского управления он снял все деньги, которые были на картах. Пришлось зайти аж в пять банкоматов, чтобы не вызвать подозрения. Он ездил по городу в автобусах и на метро от одного торгового центра к другому. Это требовало времени, но в банках лучше было не появляться, вдруг они все же следят за ним. В каждом торговом центре пришлось что-то купить, чтобы его поведение не показалось странным. Ну и пусть, две кофты, джинсы, майка и трусы пригодятся в дороге, и не так уж это дорого. Он давно не тратил деньги на себя, все берег их для подходящего случая.

Ему нужно было выйти на работу, но он не решился. А вдруг его босс или кто-то из надменных, скользких коллег заодно с копами? Они все чертовы доносчики, такие же крысы, как и этот детектив. Он работал в компании уже три года, но так и не получил повышения. Его не звали посидеть в баре, сыграть в бильярд, да вообще никуда не звали. Только и знали, что отправляли в командировки, снимали ему самые дешевые мотели, давали копейки на еду.

«Ну и к черту их всех, кому нужны эти мелкие жалкие букашки, которые только и могут, что жаловаться на жизнь и на своих страшных, располневших жен. Они даже не представляют, чего лишены. Но так даже лучше, меньше конкуренции, больше удовольствия…»

Сундук с сокровищами пришлось хорошенько спрятать, на это ушло много времени. Он целый день петлял по городу, старался заметать следы, отсиживался в кафе в ожидании, что заметит полицейских под прикрытием, но так ничего странного и не обнаружил. Может, он просто новичок в отношениях с полицией? Раньше никто не приближался к нему так близко.

Если бы не тот дурацкий случай с его несостоявшейся женой… Он и не думал, что его отпечатки остались в базе. Теперь надо быть очень осторожным, больше ошибаться нельзя.

Он заказал еще чашку чая, обдумывая свое предстоящее путешествие. Он любил строить подробные маршруты, бронировать билеты, мотели, рестораны и все, что только можно было забронировать. Но сейчас в его положении это было недопустимой роскошью. Да и платить картой нет возможности, теперь у него только наличные. Придется просто поехать на вокзал и взять билет по факту. Так даже лучше.

К вечеру он сделал то, что задумал, и, прогуливаясь по вечернему городу, вернулся домой. Разогрел замороженную пиццу, выпил бутылку холодного пива, посмотрел расписание поездов.

Самолеты он не любил. Скорее, не сами самолеты или полет на них, а предшествующие этому процедуры, когда каждый кому не лень, досматривает содержимое его сумки, обыскивает его, а потом сотрудники наверняка обсуждают чужие жизни за чашкой кофе и смеются. Он поморщился и сделал еще несколько глотков. Ехать автобусом слишком долго, и на дороге множество патрульных постов. Поезд — лучшее решение, которое поможет ему исчезнуть из этого грязного города.

А потом он вернется, обязательно вернется и заберет их с собой. Когда полиция перестанет за ним следить, когда он найдет новое убежище.

Он взял с собой самые необходимые вещи, а квартиру вычистил дезинфицирующими средствами. Следующие несколько дней лучше перекантоваться в квартире, снятой через какой-нибудь неизвестный сайт.

«Пусть ищут, сколько хотят», — хмыкнул он.

И вот он сидит в теплом уютном вагоне поезда. У него все получилось, секрет надежно спрятан, а он едет в новую жизнь, туда, где они не смогут его найти.

Глава 19

Расмус хотел отменить субботнюю поездку к отцу и ужин с Иллаей, но она даже слушать об этом не захотела, сказав, что приедет на ферму, будет он там или нет. Поэтому в субботний весенний день Расмус встал пораньше, начисто выбрил заросшее трехдневной щетиной лицо, надел свои любимые джинсы и новую футболку и поехал к отцу.

— Боже ты мой, Ален, ты куда так нарядился? — иронично спросил отец.

— Я же говорил, что к нам на ужин приедет моя знакомая, — негодующе ответил Ален.

— Да, но я не думал, что твоя знакомая такая важная персона, ради которой мой сын мало того, что встал ни свет ни заря, так еще и разоделся, как на свидание.

— Пап, прекрати.

— Так, так, так. И кто же эта цыпочка? Видимо, она поймала тебя на крючок, мой дорогой.

— Она помогла мне в расследовании дела, и я просто хотел ее отблагодарить, — запротестовал Ален.

— Ну да, так я тебе и поверил. А теперь переодевайся, и приступим к нашему сараю, — хмыкнул Март и еще раз оглядел сына. — Отблагодарить он ее собрался, ага.

Вечером к дому подъехала машина, из которой плавно выбралась Иллая и достала из багажника несколько пакетов с продуктами. Ален все еще копался в ванной, пытаясь оттереть с себя краску и злясь, что он весь пропах ацетоном.

— Добрый вечер, прекрасная дама, — произнес Март Расмус, забирая у нее пакеты.

— И вам доброго вечера. Меня зовут Иллая, и мне очень приятно познакомиться с вами.

— А я Мартин Расмус, можно просто Март, и никаких мистер Март, договорились?

— Конечно, Март. И никаких «сэр»? — уточнила она шутливо.

— Ну уж нет, ни в коем случае никаких «сэр».

Девушка утвердительно кивнула, и они прошли в дом. Внутри было уютно и светло. Март провел Иллаю в небольшую гостиную. На стене висел телевизор с плоским экраном, напротив стоял коричневый диван, накрытый вязаным покрывалом. Одна стена была закрыта стеллажами, полными книг, а другую украшали многочисленные фотографии отца и сына.

— У вас очень красивый дом. Вижу, вы, как и я, любитель книг, — произнесла Иллая, ненадолго оторвавшись от фотографий.

— О да. Я люблю три вещи в этой жизни: свою землю, книги и сына, — важно произнес Март.

— Да? Ты уверен, что любишь меня? Особенно, когда заставляешь заниматься тяжелой физической работой, которую можно было поручить кому-то другому, — произнес Ален, входя в комнату.

— Не слушайте его. Он всегда преувеличивает. Ну что, пошли на кухню готовить ужин? — предложил Март.

— Я привезла кое-какие продукты, но поскольку Ален сказал, что вы выращиваете овощи, брала только то, что не растет в огороде, — сказала Иллая, все еще рассматривая фотографии и стеллажи с книгами.

Март взял девушку под локоть и торжественно проводил на кухню. Помещение оказалось просторным даже для трех человек, не говоря уже об одиноком мужчине. Там поместился бежевый кухонный гарнитур, два духовых шкафа, большой холодильник, морозильная камера и прочая современная техника. К гарнитуру примыкал разделочный стол, а справа стоял светлый овальный стол на шесть персон.

Но больше всего Иллаю привлекла стеклянная стена, за которой открывался потрясающий вид на сад, а за ним — поле до самого горизонта.

Гостью усадили за стол, Ален разлил по бокалам домашнее вино, а Март приступил к приготовлению ужина.

— Ну как тебе моя кухонька? — спросил он с улыбкой.

— Впечатляет. Даже не знаю, что и сказать.

— Впечатляет — самое подходящее слово для этой кухни! — гордо произнес Март, нарезая овощи.

— Мой отец просто помешан на своих овощах и фруктах. Он их не только готовит, но и консервирует, сушит, замораживает. В общем, извращается, как может. Поэтому у него такая большая кухня, — вставил Ален. — Ты еще не видела его погреб! — Он увернулся от подзатыльника, которым хотел наградить его отец.

— О-о-о. И что же мне ожидать на ужин? — спросила Иллая, обмакнув губы в вино. — Потрясающий вкус, что вы добавляете в вино, Март?

— Только виноград, милая, только свой виноград. В этом и весь секрет. А на ужин я приготовлю спагетти с томатами и форель на мангале. Кстати, Ален, подготовь мангал и сделай мне угольков, — сказал Март. — И, конечно, салат из моих овощей. Поверь мне, Иллая, таких овощей ты еще не ела.

— На это я и рассчитывала, — пошутила она.

Ален, бурча что-то себе под нос, вышел на задний двор и занялся мангалом.

— А чем занимаются твои родители? Работают или, как и я, прохлаждаются на пенсии? — спросил Март невзначай.

— Они погибли, — быстро ответила она.

— Прости старого дурака. Я не хотел расстраивать тебя, просто Ален не предупредил меня об этом.

— Он не знает. Но вы не расстроили меня. Это было давно. Я это пережила, — спокойно ответила Иллая, покрутив бокал в руке.

— Мне очень жаль, — сочувственно произнес Март. — Но давай сменим тему. Расскажи, как вы познакомились? Где мой сын-трудоголик, вечно торчащий в управлении, нашел такую милашку? Надеюсь, ты не работаешь в полиции? — Он грозно насупил брови.

— Нет, Март. — По кухне разнесся звонкий девичий смех. — Я не из полиции, но мы познакомились на работе. Оба были, так скажем, при исполнении.

— Ты, случаем, не грабила в тот момент банк? — спросил Март с улыбкой. — Тут недавно показывали в новостях.

— Это будет наш с вами маленький секрет, — отшутилась Иллая.

— Я надеюсь, ты не против моих вопросов? Если надоест, можешь смело сбежать от меня к Алену.

— Нет, мне приятно отвечать вам.

— Тогда чем ты занимаешься?

— Работаю с детьми. Помогаю им адаптироваться к нашему миру.

— Вау, так ты не только красотка. Ну и повезло же этому прохвосту, — усмехнулся Март, продолжая мыть, резать, варить. — Это, наверное, очень интересно и важно. У тебя есть дети?

— Нет, я, как и Ален, всю жизнь посвятила работе и пока не обзавелась своей семьей.

— Но ты хочешь семью? Я не осуждаю карьеристов, но семья и дети — это, понимаешь, совершенно иное. Это счастье, которое не описать словами. Никакая работа не сможет заменить семью. Я знаю, что говорю.

— Я мечтаю о счастье и люблю детей. А чем вы занимались до пенсии? — спросила девушка, аккуратно меняя тему.

— Я был хирургом. Очень хорошим хирургом, любил свою работу, и она любила меня. Но я много чего упустил в жизни из-за этой любви. А самое важное — я упустил время, которое мог провести с сыном. Сейчас пытаюсь наверстать его, но не уверен, что у меня это хорошо выходит. — Март сделал глубокий выдох. — Всему свое время.

— Ваша правда, — согласилась Иллая.

— Мой сын — хороший парень. Но он повторяет мои ошибки.

— Да? — она прикусила нижнюю губу и чуть приподняла брови.

— Да. Он, к сожалению, влюблен в свою работу. Но ты же сможешь отбить его у этой противной ревнивой хищницы? — с улыбкой спросил Март и внимательно посмотрел девушке в глаза.

— Я постараюсь. Только пусть это будет еще одним нашим секретом, — она театрально подмигнула.

Он кивнул, закинул спагетти в кипящую воду и попробовал соус с ложки.

Его привычные легкие движения напоминали танец. А может, Март и правда чуть пританцовывал, пока готовил ужин, под музыку, которую слышал только он.

— У тебя получится, уже получается. Главное не давать ему право выбора. У мужчины вообще не должно быть такого права, — заметил Март, слизнув томатный соус с пальца.

— О чем это вы так мило болтаете, о каком выборе? — поинтересовался Ален, внося с собой свежесть вечернего воздуха, смешанную с запахом дыма. — Мангал готов.

— Рыба в холодильнике. Я рассказываю, каким ты был несносным ребенком, и убеждаю Иллаю переключиться на меня. Но она пока не поддается моим чарам.

— Ну уж нет. Иллая, я спасу тебя от него. Не хочешь подышать вечерним воздухом и составить мне компанию? — Ален протянул ей руку.

Она вложила пальчики в его ладонь и поднялась со стула. По телу детектива промчалась волна тепла и возбуждения. Он чувствовал шелк ее кожи, смотрел в ее темные манящие глаза, на непослушные завитки волос, на мягкие приоткрытые губы, потемневшие от вина.

— Ален, рыба в холодильнике, — вырвал детектива из приятного тумана подтрунивающий голос отца.

Расмус отпустил ее руку, хмуро покосился на отца и направился к холодильнику. Иллая хихикнула, и на ее щеках вспыхнул румянец.

Они вышли во двор, на поля уже опустилась мягкая ночь, в небе зажигались звезды.

— Надеюсь, он не утомил тебя?

— Нет, он очень обаятельный и милый.

Расмус рассмеялся и прошептал, почти прижавшись к ее уху:

— Только ему это не говори.

Она чуть отодвинулась и глубоко вдохнула. Он растерянно посмотрел на нее, а потом переключил внимание на рыбу и мангал.

— А что это за постройки? — спросила Иллая, прерывая повисшую тишину.

— Это теплицы. А там, — Расмус показал направо, — тот самый сарай, который мы ремонтируем. Чувствуешь запах краски?

— Немного есть.

— Это мы сегодня облагораживали фасад. Я весь измазался, а эта краска еще и очень плохо оттирается. — Он продемонстрировал свои руки.

Девушка взяла одну ладонь и внимательно осмотрела.