Виктор Мережко
Входя в дом, оглянись
Анонимyс
Гибель Сатурна
© текст АНОНИМYС
© ИП Воробьёв В.А.
© ООО ИД «СОЮЗ»
Глава первая
Мадемуазель французский ажан
Голубой «Фиа́т Пу́нто», слегка гудя мотором, бодро штурмовал горбатую асфальтовую дорогу, по обе стороны которой величественно возвышались могучие изумрудные сосны. Прямо по курсу полыхала под солнцем белым пламенем снеговая шапка ближней горы.
«Фиат» вел синьор А́нджело Море́тти, итальянец лет сорока с мрачноватым смуглым лицом, похожий одновременно на древнеримского легионера и на Лукино Висконти. Синьор Моретти знал об этом своем сходстве с гением кино и даже немного гордился им. Вот и сейчас двойник знаменитого режиссера нежно поглядывал в зеркало заднего вида, в котором отражался не так задний вид, как сам водитель.
– Лучше бы ты был похож на Марчелло Мастроянни, – ядовито заметила сидевшая рядом с ним синьора Моретти, большеносая худая брюнетка с лицом, слегка обезображенным чрезмерно здоровым образом жизни. – В крайнем случае – на Адриано Челентано.
– Был бы я похож на Адриано Челентано, я спал бы не с тобой, а с Орнеллой Мути, – буркнул синьор Анджело.
– Челентано не спит с Орнеллой Мути! – возмутилась синьора. – Это во-первых. Во-вторых, Орнелла Мути – старая толстая мумия. И если ты хочешь с ней спать, ты просто извращенец и маньяк. Ты еще с Тутанхамоном выспись, некрофил!
Синьор Моретти пропустил мимо ушей египетского фараона, о котором знал только понаслышке, и вернул разговор к гораздо более симпатичной ему Орнелле Мути.
– Это сейчас она корова, а лет пятьдесят назад была очень даже ничего, – Анджело слегка тормознул на пустой дороге. Он сделал это специально, чтобы благоверная клюнула своим большим носом, но при этом не расплющила его о лобовое стекло – проклятые пластические хирурги запросто могут разорить бедного итальянца.
– Пятьдесят лет? Да пятьдесят лет назад тебя и на свете не было. И смотри, куда едешь, не свиней веешь! Я просто ангел, настоящий ангел, что терплю тебя! Это все твоя пораженная Луна и слабый Меркурий, тебе надо работать над собой, расширять сознание, а не обжираться пастой с помидорами!
– А чем, по-твоему, я должен обжираться? – разозлился Анджело. – Может быть, гамбургерами? Имей в виду, Кья́ра, я итальянец, и буду есть пасту, даже если все на свете жены запретят мне ее есть!
– Не смей на меня орать! – вдруг заголосила супруга.
– А ты не смей меня учить…
Синьора Моретти демонстративно сложила пальцы в мудру «знание», закрыла глаза, замычала «ом-м-м-м!» и спустя несколько секунд заговорила с необыкновенным торжеством:
– Вижу! Вижу! Я вижу…
Супруг не выдержал и ехидно осведомился, что такого увидела его благоверная, чего не разглядела за предыдущие сорок лет ее жизни.
– Я вижу, что ты исчерпал терпение небес! – взвизгнула синьора Моретти. – С тобой случится… О, я даже не решаюсь сказать! Но знай, что с тобой сейчас случится что-то страшное! Что-то чудовищное, жуткое…
– Если со мной случится что-то жуткое, то и с тобой случится что-то жуткое, потому что мы в машине, а я за рулем! – рявкнул Анджело.
Несколько секунд супруга сидела, поджав губы, потом сказала скорбным голосом.
Артур Гордеев, двадцатипятилетний мужчина, высокий, ладный, поджарый, коротко стриженный, резкий в движениях, с несколько иссушенным лицом, дождался, когда автобус остановится, спрыгнул на землю, перебросил с руки на руку небольшую тугую сумку и огляделся.
– Останови. Я выйду.
Моретти поднял брови.
Было раннее утро. Окраинная улочка города еще не проснулась, на прибитых придорожной пылью листьях блестела крупная роса, за заборами одноэтажных домов лениво и необязательно перебрехивались собаки, по широкой трассе тяжело проносились черные от копоти трейлеры, ползли перегруженные автобусы, перестраивались из ряда в ряд нагловатые легковушки.
– Тебя что, укачало?
– Нет. Я просто не могу дышать с тобой одним воздухом, – вид у синьоры был трагический. – Останови, я выйду и пойду пешком.
Поодаль от остановки мигало непогашенной неоновой вывеской придорожное кафе «Бим-Бом».
Анджело пожал плечами: только дурак спорит с женщиной, если она решила уйти. «Фиат» сбросил скорость и съехал на обочину. Кьяра накинула на плечи желтую ветровку с красной полосой, вылезла из машины и тихо прикрыла за собой дверцу. Синьор Моретти смотрел, как она, вжав голову в плечи, медленно и сиротливо удаляется в сторону ближней горы.
Артур бросил взгляд на молодую женщину, которая мыла ступеньки продуктового магазина, и направился к ней:
Ему вдруг стало жалко жену – а что вы хотите, синьоры, столько лет вместе! Он слегка придавил педаль газа, поравнялся с супругой, открыл окно, крикнул:
— Доброе утро.
– Не валяй дурака, Кьяра, лезь в машину. Через полчаса начинается твой ретрит [Ретрит – в данном случае семинар, выездная сессия – Здесь и далее прим. автора]. Гуру тебя не похвалит, если ты опоздаешь к началу.
Синьора Моретти ничего ему не ответила и даже не взглянула в его сторону. Анджело раздраженно хмыкнул и выжал педаль газа.
— Закрыто еще, — огрызнулась деваха. — Через полчаса начну торговать.
Однако далеко уехать он не успел – за спиной раздался такой крик, что зазвенело в ушах.
— Я спросить.
Моретти затормозил и оглянулся назад. Кричала Кьяра, показывая пальцем в сторону ближайшей к ней сосны. Анджело сдал назад, подъехал к жене, вышел из машины. В глубине души он еще надеялся, что все это несерьезно, что это всего-навсего очередной театральный трюк вздорной женушки. Но Кьяра продолжала кричать, с ужасом глядя туда, куда указывал ее палец.
– Что с тобой?! – не выдержал синьор Моретти. – Что еще случилось, черт тебя подери?
Деваха разогнулась, убрала от лица волосы:
– Там… – простонала она. – Там человек!
— Ну?
Она наконец отвернулась, прижалась к его груди и горько заплакала. Анджело посмотрел в ту сторону, куда только что указывал ее палец, и лицо его, мужественное лицо римского легионера, исказилось ужасом. На обочине, уткнувшись бампером в сосну, стоял оливковый «бентли». Опрокинув голову на руль, в машине сидел седовласый синьор в дорогом коричневом пиджаке. Лицо его смутно белело сквозь боковое стекло, рот был приоткрыт, широко распахнутые глаза глядели неподвижно, словно стеклянные. Судя по всему, синьор был мертв окончательно и бесповоротно.
— Широкая, дом шестнадцать, в какую сторону?
* * *
Аэропорт Гренобля «Альпы-Изе́р» встретил старшего следователя Ореста Витальевича Волина равнодушной прохладой. Безразличны были лица идущих рядом пассажиров, рассеянны физиономии пограничников, и даже таможенник ни разу не взглянул на него, пока Волин проходил контроль.
— К Савостиным, что ли?
Видно было, что здесь привыкли к туристам вообще и к русским туристам в частности. Этому способствовали многочисленные горнолыжные курорты, соседствующие со старинным городом, для которого нашествия были не в новинку и который помнил еще римских цезарей. «Руссо туристо – евро привозисто», – громко заявил в самолете перед посадкой подвыпивший пассажир, настолько лысый, что недостаток волос на голове не возмещала даже густая шкиперская борода.
— К Савостиным.
Можно было бы, конечно, возразить лысому, что евро везут не только русские туристы, но и любые другие, однако спорить не было никакого смысла. Тем более, что у самого Волина этих самых евро кот наплакал. По словам полковника Щербакова, приглашающая сторона обязалась оплатить все расходы, в том числе и билеты на самолет. Но обязательства обязательствами, а денег в кармане все ж таки хотелось бы иметь побольше.
Продавщица внимательно посмотрела на парня.
Аэропорт «Альпы-Изер», вполне себе модерновый снаружи, изнутри, тем не менее, выглядел весьма провинциально, почти местечково. Во всяком случае с московскими аэропортами не было никакого сравнения. Орест Витальевич вспомнил, как в новосибирском аэропорту Толмачёво тетенька с телосложением борца-тяжеловеса торжественно вручила ему анкету, в которой, среди прочих, был и такой вопрос: «Чем, по-вашему, аэропорт Толмачёво превосходит другие мировые аэропорты?» Тогда Волин посчитал, что Толмачёво мог превзойти другие мировые аэропорты только в кошмарном сне. Однако теперь, увидев Альпы-Изер, подумал, что вот с ним-то аэропорт Толмачёво вполне мог бы посоревноваться – такое это было тихое, сонное и даже почти кроткое место.
— К Михаилу или к Антонине?
С другой стороны, думал старший следователь, население Гренобля – чуть больше ста пятидесяти тысяч, куда, скажите, им летать? Если бы не курорты вокруг, был бы этот аэропорт обычным автовокзалом, от которого два раза в день отъезжал бы автобус в сторону границы с Италией.
— К Антонине.
Волин покинул зону прилета и завертел головой, ожидая, что вот-вот явится человек в штатском, но с характерным суровым ликом французского ажана и с табличкой в руках: «Мсье Волин, Моску» [Monsieur Volin, Moscou (фр.) – мсье Волин, Москва].
— Как бы не ушла уже в кафе. — Молодка снова смахнула волосы. — Трансформаторную будку видишь?.. Вот сразу за ней.
Однако никакого ажана тут не было – ни в штатском, ни в форме, ни даже голого. Волин с легким раздражением подумал о вечной французской необязательности. То ли дело немцы. Впрочем, и у них, говорят, в последние годы стали опаздывать поезда, так что вопрос о педантичности уже просто не стоит – быть бы живу.
— Благодарю.
Старший следователь поймал себя на том, что он сегодня как-то мрачно и критически настроен к окружающей действительности. Что, в самом деле, за конец света такой? Не явился встречающий – не проблема, сейчас найдем номер местного полицейского управления и позвоним сами…
Артур зацепился плечом за мокрую от росы ветку, стряхнул влагу с рубахи, затем неожиданно отчебучил лихой и пластичный танец, послав продавщице воздушный поцелуй.
Он вытащил смартфон и начал тыкать в экран указательным пальцем с решительностью человека, брошенного посреди чужого государства почти без средств к существованию. Неизвестно, до чего бы он так дотыкался, но тут за спиной его раздался до боли знакомый голос.
– С приездом, товарищ Волин, – сказал голос с очаровательным французским акцентом.
— Гля, какой кавалер! — удивленно засмеялась она, крикнула, с бабьим интересом глядя вслед: — Если калитку не откроют, заходи прямо во двор. Собаки у них нет, а Михаил, видать, спит.
Он обернулся. Сумрачный вечер расцвел радугой, словно бы под потолком аэропорта кто-то запустил беззаконный салют. На Волина, слегка улыбаясь, смотрела капитан французской полиции мадемуазель Ирэн Белью, для старшего следователя – просто Иришка Белова. Изумрудные глаза, русые волосы, чуть вздернутый носик – все близкое и родное до невозможности.
— Будем иметь в виду, мадам.
– Темный шатен, глаза карие, черты лица правильные – я не ошиблась, вы действительно майор юстиции Волин?
— А не добудишься, давай ко мне!.. Тут у меня и чай, и кофий, и даже перекусить найдется.
– Иришка, ты здесь откуда?!
— Зовут-то тебя как, красавица?
От радости старший следователь совершенно забыл, что находится в публичном месте и, более того, в зоне повышенной опасности. Презрев все условности, он попытался сграбастать барышню в охапку. Но мадемуазель французский ажан решительно уперлась ему кулачками в грудь и сграбастать себя не позволила.
— Нина Ивановна! А можно просто Нина. Я тут хозяйка. А тебя как?
– Но-но, – сказала она, хмурясь, – потише, тигр. Мы здесь на службе, так что будь добр, держи при себе свои длинные руки и все остальное – тоже.
— Забыл! Вспомню, скажу.
– Руки – согласен, – вздохнул Волин. – Насчет всего остального не обещаю.
Ирина посмотрела на него весьма холодно.
Дом Савостиных был спрятан за высоким глухим забором, с улицы виднелась только крепкая черепичная крыша, на которой громоздилась телевизионная тарелка, отражая яркое раннее солнце.
– Давай-ка расставим все точки над «ё», – сказала она, как всегда, путаясь в русских поговорках. – Имей в виду, это я тебя сюда вызвала, ты поступаешь под мое командование, так что будь любезен, слушай и повинуйся.
Он хотел было спросить шутливо, с каких это пор майор повинуется капитану, но посмотрел на ее серьезное лицо и передумал.
Артур окинул взглядом ворота, выискивая звонок, поклацал щеколдой, пару раз стукнул кулаком в калитку, затем несильно толкнул ее. Она поддалась.
Они вышли из аэропорта, дошли до автостоянки, уселись в белый Иришкин «Рено Клио». Над аэропортом тьму разгоняли сильные прожектора, а вот за его пределами ночь уже окутала окрестности теплым синеющим мраком.
Шагнул за ограду, остановился. Просторный, ухоженный двор, трава ровно подстрижена, над ней весело крутится поливалка. Дом кирпичный, основательный, двухэтажный, с верандой и пристройкой для живности.
– Куда едем? – осведомился старший следователь, застегивая ремень безопасности: все ж таки Европа кругом, а не российская вольница, хочешь не хочешь – блюди цивилизованный вид.
Парень направился к дому, довольно громко кашлянул в кулак, позвал:
Ехали они, как выяснилось, на горнолыжный курорт Ла-Розье́р.
– Горнолыжный? – удивился он. – Какие лыжи в июне месяце?
— Эй!.. Есть кто-нибудь?
В июне, разумеется, никаких лыж там не было, но курорт все равно действовал. Только вместо лихих слаломистов и юных прелестниц сюда приезжали старички, семейные пары, обремененные детьми, и участники разных конференций.
Из пристройки, где в клетках содержались кролики, вышла женщина в клетчатом фартуке, отбросила в сторону шланг для полива, недовольно спросила:
– Научных конференций? – заинтересовался Волин.
– И научных тоже, – кивнула Иришка, – но дело не в этом. Дело в том, что рядом с курортом нашли машину, врезавшуюся в сосну, а в ней – мертвого человека. Человек был не первой молодости, так что поначалу решили, что умер он от сердечного приступа. Однако при вскрытии судмедэксперт обнаружил довольно странную картину – внутренности покойника превратились в желе.
— Чего нужно?
Старший следователь на миг задумался: желе внутри человека – что-то больно экзотично. Смахивает на голливудский боевик про инопланетные вирусы. Может, просто во время аварии так сильно пострадал – при столкновении с деревом?
— Вы Антонина? — спросил Артур.
– Дерево тут ни при чем, – ответила Иришка и резво обогнала длинную грузовую фуру, едва не выскочив на встречную полосу. Авто, ехавшие за ней, загудели вслед, явно не одобряя лихой маневр. – Удар был очень легкий, машина просто скатилась на обочину. Более того, никаких видимых повреждений на теле покойного нет, если не считать синяка на скуле.
— Ну, я.
Старший следователь предположил, что синяк мог появиться от удара о руль. Ирина пожала плечами. Может и так, может, и о руль. Но плачевного состояния внутренних органов покойника это все равно не объясняет.
Тут мадемуазель ажан отвлеклась от темной дороги, которая плавно катилась им под колеса, и на миг взглянула на Волина. Он улыбнулся, но улыбка его тут же и растаяла: губы у Иришки дрожали, зрачки были расширены.
Женщина, меньше сорока, сочная, грудастая, в самом соку, шагнула ближе, внимательно и с необъяснимой подозрительностью посмотрела на гостя:
– Что с тобой? – спросил он с беспокойством.
— Ты кто?
Несколько секунд она молчала, глядя вперед, на дорогу, потом заговорила. Она не знает, что с ней. Она полицейский, повидала всякое, но именно эта история почему-то ужаснула ее. Этот несчастный покойник и то, что с ним сделали… Волин, конечно, может думать что хочет, но во всем этом есть что-то жуткое, инфернальное, нечеловеческое.
– Ты знаешь, я в мистику не верю. Но тут… – ее всю передернуло. – Видел бы ты его… Кто мог такое сделать с человеком?! Зачем, почему?!
— Артур.
Она кусала губы. В таком плачевном состоянии свою боевую подругу Волин видел в первый раз.
— Артур?.. И чего ты хочешь, Артур?
– Ну-ну, не волнуйся, – он положил ей руку на плечо, слегка сжал его.
Она не волнуется. Она просто не понимает, что происходит. Этому нет никакого рационального объяснения. А хуже всего, что она боится. Она, которая никогда ничего не боялась. Если честно, именно поэтому она и вызвала Ореста – чтобы не остаться с неведомым злом один на один.
Гость вынул из кармана джинсовой куртки сложенный вчетверо лист, протянул ей.
Волин кивал согласно, а сам думал, что все-таки психика у женщин менее устойчива, а воображение развито сильнее, чем у мужчин. Вот потому, наверное, в полицейские и солдаты идут в основном представители сильного пола. Или, как это сейчас правильно говорить – не пола, а гендера? И, наверное, не сильного, а бородатого или еще какого-нибудь такого же толерантного…
— От вашей тетки. Веры Дмитриевны Деминой. Она должна была вам звонить.
– А кто он вообще, этот покойник? – спросил старший следователь, пытаясь хоть немного отвлечь Иришку от ее кошмаров. – Личность установили?
Савостина развернула записку, быстро пробежала глазами.
Оказалось, что личность они пока только устанавливают. При погибшем не имелось никаких документов, даже смартфона не было. Правда, машина оказалась с итальянскими номерами. Ирина уже послала запрос в итальянскую полицию, чтобы выяснить, кому принадлежит злосчастный «бентли».
– И кому же?
— Ну звонила, — сунула письмо в карман мокрого фартука. — Давно, правда. Я уж и забыла.
Мадемуазель ажан посмотрела на него с удивлением. Он что – оглох? Она же сказала: послали запрос.
— Вы забыли, а я явился.
– Да зачем запрос, – удивился Волин, – надо было просто пробить по открытым базам.
Подруга его только головой покачала. Он так и не стал цивилизованным человеком. Здесь ему не Россия, здесь нет открытых баз. А если даже и есть, то они взломанные, а значит, полиция ими не пользуется. Старший следователь махнул рукой: нет, так нет, насильно мил не будешь. Есть тема поинтереснее. Это правда, что погибший – родом из России?
— Ну что ж… Явился, будем разбираться.
Иришка кивнула. Да, на плече у него – след от сведенной татуировки. Судя по всему, буквы русские, но разобрать всю надпись она не смогла. Может быть, у Волина получится? Он улыбнулся: ладно, посмотрим, что там за буквы…
— Ваш муж… ну, Михаил… дома?
* * *
— Тебе он зачем?
Тихий тощий прозектор, сам похожий на выходца с того света, провел их в холодильник, где хранились тела. Циклопические серые шкафы с ледяными на ощупь выдвижными ящиками издали сильно смахивали на картотеку. Вот только хранились тут не карточки и формуляры, а мертвецы, терпеливо ждавшие, когда живые выпишут их из каталога и предадут наконец вечному покою.
— Познакомиться.
Волин был рассеян: он думал о том, что вчера ночью Иришка пробралась к нему в номер, но между ними ничего так и не случилось. Он только прижимал ее к себе и гладил по голове, а она тихонько дрожала, и так, дрожа, уснула у него на груди.
— Успеешь.
Все это казалось ему совершенно непонятным – мадемуазель Белью никогда не была кисейной барышней. Воля, ум и сарказм всегда были ее отличительными чертами. И вот, похоже, эти замечательные свойства совершенно ей изменили. Старший следователь терялся в догадках: что могло довести Иришку до такого состояния? Покойник покойником, но мало ли она видела их на своем веку? Чем этот конкретный мертвец оказался страшнее всех остальных?
Вероятно, на эти вопросы можно было ответить. Вот только для этого надо было увидеть все самому…
Неожиданно в доме что-то тяжело упало, а затем донесся сдавленный чертыхающийся мужской возглас. Дверь с треском распахнулась, и на веранду вывалился распатланный, в мятом спортивном костюме, сильно пьяный мужик.
Прозектор выкатил ящик с телом и отошел в сторону, чтобы не мешать полиции делать свое дело. Волин окинул покойного внимательным взглядом. Благородная львиная грива, наполовину седая, седая же бородка клинышком, большой нависающий лоб, крупный прямой нос, трагическая складка у тонкого рта. Вдоль загорелого живота тянется грубый прозекторский шов. Ноги короткие, крепкие. Тело уже начало расплываться, хотя, видимо, при жизни покойник прилагал необыкновенные усилия к тому, чтобы сохранять форму…
— А вот и он как раз, — усмехнулась женщина.
– Есть еще одна деталь, – внезапно сказала Иришка. – При осмотре выяснилось, что на нем было женское нижнее белье.
Старший следователь хмыкнул. Оригинально… Хотя, если подумать, это зацепка. Во всяком случае дает возможность строить некоторые версии.
— Тонька!.. С кем ты? — сипло прогудел Михаил.
– Например? – мадемуазель Белью смотрела на него устало, как будто успела смертельно вымотаться за утро. Зеленые глаза ее поблекли, казались уже не зелеными, а какими-то болотными. – Какие именно версии может предложить господин майор?
— Стой здесь, — распорядилась Антонина и бегом бросилась к веранде. Поднялась по ступенькам, налетела на мужа, принялась в спину заталкивать обратно в дом. — Ты чего вылез, чертяка немазаный!.. Иди в дом, и чтоб я тебя не видела.
– Например, ревность, – отвечал Волин. – Его мог убить милый друг, заподозрив в измене.
Мужчина, немолодой, небритый, грузный, плохо держащийся на ногах, попытался вывернуться, оттолкнуть Антонину и оглянуться на гостя.
Иришка кивнула: мог, конечно, мог. Однако она просит до поры до времени вслух ничего подобного не говорить. Волин не понял: почему? Потому, отвечала она, что ЛГБТ-сообщество отличается своей гуманностью, и там никто никого никогда не убивает. Никто, никого и никогда, повторила она. А если он думает иначе, то…
— Кто это? Что за человек?
– Ты слышал, что такое ка́нсэл ка́лча? [Cancel culture (англ.) – так называемая «культура отмены», форма остракизма, при которой человек или группа людей подвергаются осуждению в социальных или профессиональных сообществах, а также в онлайн-среде, социальных медиа и в реальном мире.]
Конечно, он слышал. Это когда кучка обиженных судьбой болванов по смехотворному поводу травит людей, вина которых не доказана.
— Родственник. Работник!
– Тихо, – сказала Иришка сквозь зубы, косясь на стоявшего в отдалении прозектора, – тихо, дуралей! Здесь тебе не Россия, здесь за такие слова запросто могут уволить, и другого места ты потом в жизни не найдешь.
— Почему я его не знаю?
– Ну, меня-то никто уволить не может, я тут не работаю… – начал было он, но она его перебила:
– Зато я работаю!
— Узнаешь, когда проспишься. А сейчас спать!.. И не вылезай больше.
Иришка еще понизила голос и говорила теперь почти шепотом.
— Тонька!
– Слушай, я не хуже тебя знаю, что сексуальная ориентация и промежуточный гендер не превращают людей в ангелов. ЛГБТ – такие же люди, как и все: могут и украсть, и убить, и вообще сделать все что угодно. Но произносить это вслух нельзя, понимаешь, нельзя! Есть у тебя такая версия – пусть, можно над ней работать, но прилюдно об этом говорить не рекомендуется. Пока, во всяком случае, версия не подтвердится фактами.
Ирина на миг умолкла, потом продолжила уже спокойнее.
— Пошел в дом, паразит!
– Да, мужика убили, и мы пока не знаем, кто именно. Но гораздо хуже, что мы не знаем, как его убили. Вот это бы неплохо понять в первую очередь, это могло бы нас хоть как-то сориентировать.
Савостина с трудом затолкала мужика в дверь, заперла на ключ, какое-то время послушала крики и стуки, спустилась во двор.
Волин задумался на миг. А нельзя ли для ясности глянуть, что там у покойника внутри? На все это, как она говорила, желе.
Иришка только головой покачала. Это вряд ли, покойника уже зашили, так что придется получать разрешение на новый осмотр, а это совершенно лишние хлопоты. Более того, не стоит туда смотреть, уж пусть поверит ей на слово. Если Волин на самом деле этого хочет, она потом покажет ему видео. Но ситуация от этого яснее не станет, там просто мясной холодец.
— Муж? — спросил Артур.
Старший следователь пожал плечами: на нет и суда нет. А что, кстати, сказал судмедэксперт? Нет ли в крови покойного следов какого-нибудь яда? Она покачала головой: никаких посторонних токсинов в организме не обнаружено. Конечно, яд мог и разложиться. Но что за яд мог разрушить человека за короткое время, при этом сохранив внешнюю оболочку и полностью уничтожив внутренности… Он не знает? Она тоже. Такие яды обычно – прерогатива спецслужб. Но если тут замешан шпионаж, дело придется передавать контрразведке…
— А кто ж еще? — отозвалась Антонина.
Волин слушал ее, а сам продолжал разглядывать тело. Ага, вот, кажется, и сведенная наколка. Ну, братцы мои, тут же совсем ничего не осталось, одно бледное пятно. Впрочем, нет, видны пара букв – «И» и «А», кажется, но остальное… Секунду он думал, потом вытащил из кармана смартфон и сфотографировал татуировку.
— Пьет?
– Потом можно будет поиграть с резкостью, – отвечал он на вопросительный взгляд Ирины. – Есть такие программы, улучшают видимость…
Она рассеянно кивнула – видимо, думала о чем-то своем. Потом вдруг сказала негромко, как бы немного стыдясь своих слов.
— И пьет, и жрет.
– Я понимаю, это глупость, конечно, но… Никак не могу отделаться от одной мысли.
— Давно?
– Какой? – спросил он, пряча смартфон.
Антонина резко повернулась к парню:
– Я тут почему-то вспомнила китайские боевики. В них часто повторяется легенда об ударе отсроченной смерти…
— Послушай… как тебя?
– Это не удар отсроченной смерти, – неожиданно перебил ее Волин, который, наклонившись, осматривал тело сантиметр за сантиметром.
Он поманил пальцем прозектора, и они вдвоем повернули покойника на бок, так, чтобы видна была и спина. Удовлетворившись осмотром, старший следователь кивнул. Мертвеца вернули в прежнее положение, ящик с телом задвинули на место.
— Артур.
– Это не удар отсроченной смерти, – повторил Волин, снимая медицинские перчатки и протирая руки антисептиком. – От такого удара остался бы след вроде маленького синяка или темной точки. А это… это больше напоминает другую технику.
— Ты зачем сюда приехал, Артур?
– Какую? – спросила Ирина, глядя на него снизу вверх. – Какую именно технику это напоминает?
Он кивнул прозектору, прощаясь, и они вышли из морга. Оказавшись на улице, отошли метров на двадцать от двери, от которой, казалось, веет могильным холодом. На улице, несмотря на лето, тоже было не жарко, градусов одиннадцать-двенадцать – чувствовалось, что они в горах. Волин закурил. Иришка по-прежнему ждала ответа, не сводя с него глаз.
— Работать, наверное, — не совсем уверенно ответил тот.
– Не помню, как называется, – проговорил он наконец, выпуская дым и стряхивая пепел с сигареты. – В традиционных боевых искусствах есть такая специфическая штука. Суть ее в том, что удар наносится не прямо по телу противника, а через твою же собственную ладонь. То есть ее в последний момент подставляют под удар и она служит как бы прокладкой между бьющей рукой и местом, по которому бьют.
— Вот и думай про работу, а в другие дела не лезь. Понял?
– И в чем смысл такой прокладки? – не понимала Иришка. – Удар же будет слабее.
Старший следователь покачал головой: наоборот. Считается, что благодаря подставленной ладони энергия проходит через защиту из мышц врага и напрямую поражает его внутренние органы. Может быть, этому даже есть какое-то чисто научное объяснение. Но в традиционных боевых искусствах объясняют это использованием внутреннего усилия и энергии ци. Кстати, от такого удара человек иногда умирает сразу, а иногда какое-то время еще мучается.
— Понял. Два раза можно не повторять.
Мадемуазель ажан смотрела на него недоверчиво: а он-то откуда все это знает? Ну, он по молодости лет занимался тайским боксом, даже кандидатом в мастера стал. Так что кое-чего наслушался, кое-чего начитался не только в муай-тай, но и, так сказать, в смежных областях.
Из дома какое-то время доносились крики и стук, потом все затихло, довольно громко забубнил телевизор.
– Значит, ты думаешь, что его убили именно так, через руку? – Иришка хмурила брови.
— Раз телевизор включил, под него и уснет, — заметила Антонина.
Волин пожал плечами: эта версия не хуже любой другой.
– Выходит, искать надо какого-то бойца?
— А мне что делать?
– Не какого-то, – поправил Волин, – а ушуиста или каратиста. Это именно их техники, другие, в общем-то, этим не владеют.
Савостина взглянула на Артура, мотнула головой, вдруг засмеялась, обнаружив крепкие белые зубы.
На смартфоне у Иришки пикнуло оповещение. Она вытащила телефон, провела по экрану пальцем.
– Ага, – сказала она, – установлен владелец машины. Это некий Маттео Гуттузо, 25 лет, генуэзец.
— Какие же вы все-таки тупые, мужики!
Она еще потыкала в смартфон, потом показала Волину фотографии, высыпавшиеся по запросу в поисковике. С фотографий глядел атлетически сложенный молодой человек с зализанными назад светло-русыми волосами и сияющей улыбкой кинозвезды. На нескольких фотографиях он был в кимоно, на одной выполнял высокий удар ногой в прыжке.
— Почему?
– Тоби-маэ гери [высокий удар ногой в прыжке в каратэ], – задумчиво проговорил старший следователь, рассматривая фото. – Квалифицированно бьет, однако.
Тут же нашлось и объяснение высокой квалификации бойца. Оказалось, что синьор Матте́о Гутту́зо – обладатель третьего дана по каратэ.
— Потому что вечно задаете идиотские вопросы! — Антонина сняла фартук, забросила его в открытую дверь пристройки, махнула гостю. — Пошли, покажу комнату.
Волин довольно потер руки: похоже, они на верном пути.
– Думаешь? – спросила она озабоченно. – Но если убил Гуттузо, почему он не снял с машины свои номера? Ведь вычислить его по номерам – проще пареной репы.
— А муж?
Волин усмехнулся – это же очевидно, неужели она не понимает? Иришка посмотрела на него сердито: не выпендривайтесь, Холмс, говорите ясно.
— Он тебе мешает?
– Элементарно, Ватсон, – отвечал он. – Если мы возьмем этого Гуттузо за жабры, он наверняка скажет, что покойный друг попросил его дать ему ключи от машины и поехал по каким-то своим делам. По дороге с ним случился сердечный приступ, он врезался в дерево – так что с него, Гуттузо, взятки гладки. Понимаешь? А кроме того, машину можно идентифицировать не только по номерам, но и по двигателю, и по номеру кузова. Так что полиция все равно бы узнала, кто владелец. Но если бы этот владелец еще и номера снял, это бы выглядело вдвойне подозрительно.
— Вдруг проснется?
– Кстати, что делал покойный в межсезонье в Ла-Розьер? – перебил Волин сам себя.
Оказалось, что ничего он тут не делал. Во всяком случае, никто его здесь не опознал – Иришка накануне исколесила весь курорт, показывая его фотографию всем кому можно и нельзя. Таким образом, похоже, что он даже не доехал до Розьера. Очень может быть, что его сначала убили где-то в другом месте, потом засунули в машину, довезли до леса и бросили на дороге.
— Проснется — будешь ему собутыльником. Как у тебя с этим делом, Артур?
– А откуда он ехал? – спросил Волин.
— Не употребляю.
– Со стороны Италии.
Волин кивнул. Ну что ж, это похоже на правду. Непонятно одно: если старого перца убили в Италии, почему дело расследует французская полиция?
Антонина бросила на него недоверчивый взгляд.
– Потому, что все это – пока только наши предположения, – нетерпеливо отвечала Иришка. – Тело нашли на нашей территории, вот мы и расследуем.
— Считай, поверила. — Она кивнула на сумку приезжего, лежащую на траве. — Не забудь.
Старший следователь затушил сигарету. Похоже, придется им ехать на родину Данте и Петрарки.
– Придется-придется, – согласилась Иришка. – Кстати, ты по-итальянски говоришь?
Поднялись на веранду, Антонина открыла дверь, первой вошла в дом. Коридор здесь был узкий, темный, пол еще не просох после мытья…
– Ну, как… – развел руками Волин. – Челентано слушаю, конечно.
Антонина заглянула в одну из комнат, увидела мужа, спящего в кресле, махнула Артуру.
«Гра́цье-пре́го-ску́зи-айнэнэ́!» [«Grazie, prego, scusi» – известная песня Адриано Челентано] – пропел он негромко.
– Айнэнэ – это не по-итальянски, а по-румынски, – хмыкнула она. – Или даже по-цыгански.
— Помоги.
– Ну, вот видишь, выходит, я еще два языка знаю – итальянский и румынский. Или даже цыганский.
Не без труда они выволокли Михаила из-за стола, заставленного пивными бутылками и грязной посудой, перенесли на диван. Антонина прикрыла мужа легким покрывалом, выключила телевизор, махнула Артуру:
Она махнула рукой – не страшно. На границе с Францией все равно все говорят по-французски. А если что-то будет непонятно, она переведет.
– Ну что, тогда в Италию? – спросил он бодро. – Здесь мы все дела закончили?
— Жить будешь пока на втором этаже.
— А потом?
Она заколебалась. В принципе, да, все. Ну, разве что он захочет еще свидетелей допросить. Волин сделал стойку: что за свидетели? Супруги Моретти, отвечала Иришка. Именно они и обнаружили тело.
— Потом? — переспросила Антонина и хмыкнула: — Потом, может, вообще тебя тут не будет, — и покинула комнату мужа, плотно прикрыв за собой дверь.
– Не знаю, как у вас, а у нас в России как раз свидетель-то и есть первый подозреваемый, – заметил Волин. – У нас даже практикуют такой процессуальный фокус. Если мы подозреваем человека, то сначала привлекаем его как свидетеля. В этом качестве он не может отказаться от показаний. А после того, как он все, что можно, расскажет, его статус меняют на подозреваемого. Или даже обвиняемого.
Артур взял сумку, стал подниматься следом за Савостиной по узкой деревянной лестнице, глядя на крепкие ноги и упругие ягодицы хозяйки.
– Эти ваши процессуальные фокусы дурно пахнут, – Иришка бросила на него суровый взгляд. – Ты тоже такое выделывал?
– Я – нет, – быстро сказал Волин, – Бог миловал, да и вообще я белый и пушистый, ты же знаешь… Но если серьезно, бывает же, что свидетель оказывается убийцей.
Иришка покачала головой: не тот случай. Супруги Моретти приехали на ретрит по духовным практикам, на который записались еще три месяца назад. Предположить, что они попутно грохнули беднягу, было бы слишком смело. Госпожа Моретти до сих пор в истерике бьется, никакие практики ей не помогают.
День разгуливался, народа на улице прибавилось, возле магазина «Продукты» кучковались ранние любители пива, в открытом окне страдала певица Надежда Кадышева про очередную несчастную любовь.
– Ладно, – сказал старший следователь, – верю твоему чутью полицейской ищейки. Давай тогда уже собираться, что ли – время-то не ждет.
Из магазина вышла продавщица, увидела идущих мимо Антонину и Артура, весело крикнула:
Глава вторая
— Ну, чего, Тонька, гость приехал?
Близкое знакомство с вампиром
Маттео нервничал.
— Тебе какая разница? — бросила та мрачно.
Впрочем, нет, нервничал – не то слово. Он сходил с ума, он бесился, он рвал и метал – и с каждым часом чувство это росло и расцветало пышным цветом. И, надо сказать, имелись на то серьезные причины.
— Интересно. Гля, какой видный. Познакомь.
Сначала во время завтрака к нему за столик подсели две юные девчушки, брюнетка и рыжая. Барышни были чем-то похожи на птичек, да и щебетали они так же беззаботно и бессмысленно, как лесные пичуги.
— Времени нет.
– Здесь занято, – сурово сказал Маттео.
Еще не хватало, чтобы Па́оло увидел его в женском обществе! Старый ревнивец вполне может окончательно порвать с ним из-за такой ерунды. Тот факт, что женщины совсем не интересуют Маттео, его не убеждает. Паоло сам, что называется, стреляет из двух стволов, и в этом же подозревает всех вокруг. Слова «верность», «преданность» и «любовь», судя по всему, ничего ему не говорят.
— Так это минутное дело. Может, влюблюсь! Сколько месяцев одна.
Девчушки, однако, сурового тона Маттео не оценили, а как ни в чем ни бывало начали снимать блюда с подносов на стол. На его стол, черт бы их побрал!
— Отдохни, тебе полезно.
– За-анято-о, – повторил Маттео, по-змеиному растягивая гласные.
— А он чего, глухонемой у тебя? Зовут-то человека как?
Скрытая угроза в его голосе должна была девчушек отпугнуть. Но нет, ничего подобного! Эти глупые снежинки [Поколение снежинок – термин для обозначения современной молодежи, которую отличает необыкновенная инфантильность вкупе со всепоглощающей уверенностью в своей правоте] ничего не боятся и прямо лопаются от ощущения собственной значимости. И это не удивительно, синьоры. Они ведь не знают настоящей жизни, где все дается потом и кровью, и считают себя центром мира, хотя не способны ни на что, кроме как зависать в «Тик-Токе» или, как ядовито звал его Маттео, в «Как-Пуке».
Рыжая наконец посмотрела на него, улыбнулась, как ей казалось, очаровательно, а на самом деле страшно глупо, и прощебетала: