– Не имею права, гражданин.
– Послушайте… – Александр оглянулся, несмотря на то что, кроме него и хозяина, в подвале никого не было, склонился к железным прутьям: – Ведь велик шанс, что владелец ордена не доживет до начала декабря, а? Старорежимные сегодня долго не живут. Я заплачу вам столько и еще вот столько, – сложил золотые луидоры красивой башенкой. – А вы уж сами с ним рассчитаетесь. Идет?
По сути, он покупал у Рюшамбо смерть хозяина ордена, и тот наверняка понимал это. Александр посчитал, что если процентщик в прошлом проделывал подобные делишки, то и на сей раз не устоит перед искушением. Пожалуй, Воронин даже перегнул палку. За четыре золотых луидора, которые он сейчас предлагал гражданину Рюшамбо, даже кристально честный ростовщик, ежели таковой существует на свете, задумался бы о пользе исчезновения маленького кавалера Большого креста.
Александр настаивал:
– Никто не даст вам столько за эту побрякушку.
Водя узловатым пальцем по своим записям, Рюшамбо гнусаво зачитал:
– Орден в виде золотого мальтийского креста, отделанный белой эмалью, в середине красный медальон с изображением святого Людовика…
– Да, да, он самый! – Александр надстроил башенку еще на один луидор, теперь в ней была годовая плата трех хороших мастеровых.
Рюшамбо невозмутимо захлопнул тетрадь:
– Крест заложен за восемь экю ассигнациями. За хранение каждый месяц полагается еще два экю. В этом месяце владелец внес деньги за хранение. Выкуплен заклад может быть до конца первой декады фримера за десять экю ассигнациями. Если вам невтерпеж, я могу спросить шевалье, готов ли он продать его. Вернитесь завтра, я дам ответ.
Александр не мог ждать. За этот день ради такой сделки ломбардщик мог и впрямь озаботить Революционный трибунал судьбой старичка.
– Нет, – сказал он, порушив свою вавилонскую башню, – или сейчас, или никогда.
Рюшамбо дернулся, как голодный пес за миской:
– Зайдите через пару часов, я схожу и спрошу его прямо сейчас.
Александр покачал головой. Даже два часа могли обернуться смертью для хозяина ордена. Все, что он хотел от Рюшамбо, – это получить его согласие, убедиться, что тот практиковал избавление от владельцев заманчивых закладов, а не предоставить тому возможность сбегать в секцию для доноса. С глубоким вздохом он начал брать монеты по одной и неспешно возвращать их в кошель.
Каждый луидор старик провожал причитаниями:
– Это уникальный орден, сегодня таким не награждают!
Золотой исчез. Александр взял следующий.
– Да я бы рад продать, но у меня репутация!
Еще одна монета покинула прилавок. Ростовщик взвыл:
– Меня весь Маре знает, я тридцать лет здесь сижу, любой может подтвердить, что не было такого случая, чтобы Цезарь Рюшамбо украл или перепродал чужой заклад, – голодным взглядом распрощался с очередным луидором, обреченно простонал: – Я обязан дать владельцу возможность выкупить свою вещь.
Он убедил Александра. Воронин перестал мучить старика, смахнул последнюю монету в карман:
– Извините, я и сам передумал. Не знаю, что на меня нашло.
По лестнице кто-то спускался. Рюшамбо вытащил из ящика конторки большой кремневый пистолет и, не спуская глаз с входа, держал оружие под прилавком наготове. Лестничный проход затемнила высокая, угловатая фигура. Александр сразу признал того самого странного гвардейца, который в первое посещение ломбарда помешал ему догнать соседок. Вошедший тоже увидел Воронина, замялся на пороге, а хозяин, спрятав пистолет, привстал и поклонился посетителю. Оказывается, эти двое хорошо знали друг друга. Стоило выяснить, что за дела у них, а оттрепать гвардейца и приказать ему обходить соседок за версту можно было и в другой раз.
Но Рюшамбо захлопнул крохотное окошко:
– Простите, мессир, лавка закрывается.
Александр поднимался наружу так медленно, что успел услышать бренчание ключей и звук распахивающейся двери в железной перегородке, за которой хоронился ростовщик. Надо же, недоверчивый и осторожный Рюшамбо впустил вояку революции в свое святая святых. Странная дружба и весьма, весьма странный гвардеец.
Впрочем, черт с ними! Несколькими прыжками Александр одолел лестницу и выскочил на улицу. Стремительным шагом, с распахнутым ветру и дождю воротом, без головного убора, чтобы обойтись без обязательной революционной кокарды, прямо по лужам двинулся к набережной.
День был сырой, из плотного тумана выступали углы ближайших домов и каменные тумбы, оставшиеся от переплавленных на пушки чугунных оград. Едва угадывающиеся дворцы набережной и превращенный в храм Разума Нотр-Дам маячили колдовскими замками. Мрачный, грязный Париж в моросящем дожде казался Александру несказанно прекрасным, потому что лопнули все подозрения о сговоре между ломбардщиком и соседками. Человек, отказавшийся украсть чужой заклад даже за гору золота, вряд ли сдал на смерть старуху ради крестика. Сумасбродка Жовиньи добилась себе смертного приговора самостоятельно. Бог свидетель, безумица старалась изо всех сил. Разумеется, гибель старой дамы была печальным событием, но радость и облегчение все равно пузырились шампанским, потому что Габриэль не имела отношения к этому доносу.
А с Шарлоттой Корде что? Александр резко остановился, с силой ударил кулаком по стене. Какой же он болван! Как он сразу не сообразил? Шарлотта Корде задумала убийство Марата еще до того, как Габриэль наткнулась на нее в Пале-Рояле. Он ведь сам видел: когда девушка садилась в экипаж, у нее из складок юбки выпал нож. Она его все время прогулки в кармане прятала. И воззвание у нее под корсажем заранее подколото было. Спрятать его на себе Шарлотта могла только до выхода на улицу. Понятно теперь, почему она пыталась отделаться от случайно встреченной знакомой. Но откуда они знали друг друга? Из Кана, вот откуда. Габриэль рассказала дядюшке, что она воспитывалась в тамошнем монастыре, а Шарлотта оттуда приехала. Только в тот день ей не до бывшей соученицы было. Но что за обещание она взяла с мадемуазель Бланшар? Скорее всего, попросила никому не говорить об их встрече. Будущая убийца знала, чем это может грозить подруге. Недаром на процессе она даже ни словом о Габриэль не обмолвилась.
Несмотря на острую боль в ушибленной кисти, Александр лихо вскочил на парапет и, расставив руки, прошелся по нему танцевальным шагом. Эх, не будь Сена такой холодной и грязной, от радости сиганул бы прямо в воду!
Так, а с булочником что? Мягко говоря, Бригитта прохладно относилась к своим жиличкам, могла и оговорить их. Вот только вдова пекаря подтвердила, что дамы и впрямь сильно задолжали ее покойному супругу. Ну и что? Разве только они одни?
Александр спрыгнул с парапета и поспешил на площадь перед церковью Сен-Жан-ан-Грев. Вдова Нодье на днях вновь открыла хлебную лавку, и, как всегда, перед выходившим на улицу широким окном пекарни переминались усталые женщины в чепцах и шалях. Смеха и шуток почти не осталось, никто больше не решался обсуждать новости. Упомянешь нехватку хлеба, отсутствие кофе, чая и сахара, суд над жирондистами, казнь королевы – и окажется, что внимательнее всех тебя слушал агент министерства внутренних дел.
– Гражданин Ворне! – молодая пригожая толстушка окликнула Александра из начала очереди.
– Жанетта! – он принялся протискиваться к кухарке. – Голубушка, да ты все хорошеешь! Я буду вынужден вызвать нашего истопника на дуэль.
Женщины сомкнули ряды:
– Куда? Стой как все! Гражданин, куда прешь без очереди?!
– Милые, я ведь не за булками, я вон за той пышечкой! – Александр указал на круглолицую Жанетту. – Она же от меня по всему Парижу бегает, я ее с трудом настиг. Тетеньки, не дайте ей убежать, жестокосердной!
Как обычно, его наглая улыбка и чертики в зеленых глазах растопили сердца парижанок. Ему удалось пробиться к стряпухе:
– Голубушка, стосковался я по тебе!
– Ну-ну, гражданин Ворне, я честная женщина!
– Так и я к тебе с самыми честными намерениями!
Жанетта подмигнула окружающим:
– Видали, гражданки? Не смотрите, что я крива, беззуба, горбатенькая и ногу подволакиваю, вон какой красавец за мной бегает!
Женщины засмеялись, осыпали ухажера бесстыжими советами и предложениями.
– Жанетта, дорогая, у меня самые серьезные намерения узнать от тебя кое-что о твоих хозяйках.
Жанетта захохотала, ткнула его локтем в бок:
– Ну так я и знала! О мадемуазель Бланшар и не мечтайте.
– Чем же я для нее плох?
– А чем хорош-то? Может, вы делегат какой-нибудь секции? Нет? Тогда хотя бы член Парижской коммуны? Тоже нет? – Жанетта пробилась к прилавку: – Для мадам Турдонне как обычно, голубушка Розали.
Вдова Нодье приветствовала ее улыбкой и протянула Жанетте круглый четырехфунтовый каравай грубого помола:
– Двадцать су, – вынула из-под прилавка деревянную бирку, сделала на ней ножом зарубку.
Александр остолбенел от изумления: бирка была новая, всего с парой зарубок.
– Передайте мадам Турдонне мою благодарность. А вам чего? – булочница повернулась к Александру.
Ей пришлось переспросить. Наконец он пришел в себя, вспомнил заготовленный хитрый заказ:
– Меня гражданка Планель просила купить ей деревенский, – протянул экю. Времена, когда батон стоил шесть су, давно стали легендарными.
Булочница сразу потеряла любезную улыбку, холодно процедила:
– Гражданка Планель у меня не покупает. – Через его голову позвала: – Марго, твои буханки!
Стоявшая сзади покупательница тут же оттеснила Александра от прилавка. Он отошел, растерянно озираясь. Насмешница Жанетта уже исчезла, так и не объяснив романтические предпочтения мадемуазель Бланшар. Да небось просто пошутила. Главное, что стряпуха снова берет для хозяйки хлеб в лавке Нодье, булочница передает мадам Турдонне свое почтение, той заново открыт кредит. Все это значит только одно: соседки уплатили долг. Следовательно, причина для доноса на булочника исчезла. Неудивительно, что дамы оскорбились, когда он принялся обвинять их в судьбах мадам Жовиньи и пекаря.
Зато Планелихе, мерзкой, лживой, злобной Планелихе, от лавки Нодье отказано.
ОН НЕССЯ ДОМОЙ, не замечая дороги, почти бежал. Какой отличный день! Счастье бродило в душе теплым вином и грело, как котенок за пазухой. Пробегая мимо старого вяза у Сен-Жерве, Александр не выдержал, подпрыгнул, сорвал лист с ветки, а вяз в отместку окатил его холодным ливнем.
Теперь дядюшка нипочем его не остановит. Как бы ни ворчал Василий Евсеевич, как бы ни ругал распущенных парижских девиц, сколько бы ни выдумывал, что мадам Турдонне сорвала план спасения королевы, Александр больше ничему не поверит! Дядя досадовал на провал своей миссии, вот и искал виноватых. Если бы соседка и в самом деле была доносчицей, внезапно появившегося и никому не известного спасителя королевы уже давно арестовали бы. Эти дамы – две совершенно невинные, несчастные, беспомощные женщины в ужасных обстоятельствах. Просто в Париже постоянно и везде происходят чудовищные события, и бедных старорежимных аристократок самих кружит щепкой в том водовороте. Но с этого дня у мадемуазель Бланшар появится заступник. Необходимо было увидеться с ней как можно скорее, повиниться, помириться, помочь дамам. И если он будет выслушан ласково… кто знает?
В парадном наткнулся на сидящую за стойкой консьержа домовладелицу. Не удержался и, вытрясая воду из двойных отворотов сапог, заявил:
– Мадам Планель, а соседки-то наши свой долг булочнице выплатили!
Планелиха поджала губы, будто затянула перед наглым нищим шнур в кошеле:
– А чего удивляться? Небось новый дружок теперь их содержит.
Александру тошно было расспрашивать, но Бригитта углубилась в свое вязание, и пришлось прыгнуть в темную ловушку ее ответа:
– Какой новый дружок?
С достоинством женщины, обреченной собственными нравственными совершенствами на непорочный образ жизни, Планелиха охотно пояснила:
– Да таскается тут к ней один комиссар из коммуны, на дикого кабана похожий. Эбертист, с вот такущей дубиной ходит! – изобразила руками нечто объемом с воздушный шар братьев Монгольфье.
Санкюлотов с дубинами в Париже было полным-полно, сегодня даже слуги воображали себя золотой молодежью и вооружались гигантскими тростями и наглостью.
– Какой комиссар? Как его зовут?
– А я не спрашивала, – злорадно ухмыльнулась Бригитта. – Мне-то что? Я в чужие дела отродясь не совалась, своих выше головы.
Встряхнула бесформенное рукоделие, нахмурилась и с крайне сосредоточенным видом, будто евклидову теорему доказывала, принялась накидывать петли, считая каждую вслух.
XII
ВОЗВРАЩАЯСЬ С ПОЛНЫМ ведром от уличной колонки, Франсуаза наткнулась во дворе на топчущегося медведем санкюлота с несуразно огромной дубиной.
Он хрипло окрикнул ее:
– Привет и братство, гражданка! Где тут Габриэль Бланшар проживает?
Даже не поклонился, красный колпак с головы не содрал. Челюсть квадратная, глаза наглые, тон самоуверенный. Раб, ставший царем.
– Зачем она вам?
Подошел, осклабился, показав в наглой ухмылке щербатые зубы:
– А ты небось тетка ее, а? Не волнуйся, гражданка, намерения у меня самые честные. Я делегат секции Арси.
Франсуаза не сразу сообразила, что он имел в виду. Потом поняла и оторопела. Он что, сошел с ума? Для этого убийцы она растила дочь покойной Жанны? Для одного из этих палачей девочку учили манерам, живописи, музыке, танцам и итальянскому? Видно, на ее лице отразились эти мысли. Санкюлот нахмурился, сжал вскинутую на плечо дубину так, что костяшки пальцев побелели:
– Я что, недостаточно хорош для нее, по-твоему? Тогда так и скажи.
Она вскинула подбородок, сузила глаза:
– Не в вас дело, – поколебалась, но клин клином вышибают: – Моя племянница находится под личным покровительством члена Комитета общественной безопасности, знаменитого художника, гражданина Жака-Луи Давида. Поэтому для всех будет лучше, если вы оставите ее в покое.
Перехватила тяжелое ведро другой рукой и пошла к двери.
Он злобно крикнул ей вслед:
– Для тебя, тетка, лучше не будет, не надейся!
Франсуаза даже не обернулась.
Дома подглядела из-за занавески: делегат секции Арси еще некоторое время пошатался по двору кругами, но вскоре ему надоело, он закинул дубину на плечо, вышел за ворота и грузно затопал вверх по улице. Кряжистый, сгорбившийся, косматая башка в дурацком колпаке торчит прямо из сутулых плеч – вылитое чудовище из страшной сказки.
XIII
АЛЕКСАНДР ДОБРАЛСЯ ДО дома уже в сумерках. Из парадной двери навстречу вынырнула знакомая мужская фигура. Сразу узнал эти острые плечи и длинную голову в шляпе с трехцветным плюмажем, хотя теперь, поздней осенью, многие горожане кутались в темные и плотные плащи. Опять этот гвардеец! Ладно в ломбарде, но в их доме! Наверняка снова караулил Габриэль. Александр уже считал себя обязанным вступиться за беззащитных дам.
Одним прыжком догнал злоумышленника, крепко ухватил за локоть:
– Кто такой? Что здесь делаешь?
Тот вздрогнул, оступился, попытался вырваться, но Александр держал цепко, даже дернул противника на себя. Гвардеец не удержался, поскользнулся, упал, тут же поднялся и помчался вниз по улице. Александр догнал бы его в два счета, но из складок черного плаща выскользнул белый бумажный листок, пролетел по брусчатке, шмякнулся в лужу и начал стремительно темнеть. Воронин стряхнул с записки влагу, сунул ее за пазуху и побежал за гвардейцем.
Развевающийся плащ снова заметил уже только на Гревской набережной под колеблющимся светом редких фонарей. От мысли нападать на солдата революции посреди людной улицы пришлось отказаться. Даже если сам народный ополченец не вооружен, патриоты тут же придут ему на помощь, и Александр очутится в застенках Консьержери. По счастью, хозяин плаща не останавливался и не оглядывался. Стараясь оставаться вдалеке, Воронин последовал за трехцветным плюмажем на левый берег и углубился в путаницу кривых и смрадных улочек Латинского квартала. Стало совсем темно, резко похолодало, ноги скользили на опавших листьях. В предместье Сен-Жермен гвардеец нырнул под арку высокого элегантного дома во внутренний переход Торгового двора, свернул направо в крошечный садик и несколько раз постучал в дверцу, над которой горел масляный фонарь. Воронин вжался в тень подворотни. Стук был условным: сначала два удара, после паузы три и в конце еще один раз, погромче. Наконец дверь распахнулась. В трепещущем свете лампы Александр успел заметить грузного большеголового человека в длинном красном сюртуке. Он остолбенел. Это сплюснутое, бульдожье, изрытое оспой лицо и львиную гриву с одного взгляда узнавала вся Франция. То был один из вождей революции, бывший министр юстиции, основатель Революционного трибунала и Комитета общественного спасения – знаменитый Жорж Дантон. За гвардейцем захлопнулась дверь.
ПОШЕЛ СИЛЬНЫЙ СНЕГ, первый в этом году. До полуночи Александр трясся в темном углу пассажа в своем тонком рединготе, притоптывая, обхватив себя руками, следя за неясной тенью гостя в окне и проклиная его вместе с Дантоном. Потом сдался, побежал домой. Вредный снегопад словно ждал этого – сразу прекратился.
Дома рассмотрел оброненную гвардейцем записку. Выцветшие и расползшиеся от воды письмена еще читались. Это был список заглавных букв со стоящими напротив цифрами. Похоже, это были инициалы. Например, ФдТ могло обозначать Франсуазу де Турдонне. Может, он и за ней следил. А что еще ему было в их доме делать? Планелиха божилась, что никакого национального гвардейца в глаза не видела и, кажется, в виде исключения говорила правду. А ЦР наверняка был Цезарем Рюшамбо, недаром этот странный хранитель порядка и ростовщик приятельствовали. Напротив букв ЦР стояло число 100, у ФдТ – 60. Остальные инициалы Александру ничего не говорили. Вот разве что замыкавшие список буквы ЖД, рядом с которыми красовались внушительные 500.
Что ж, трибун революции Жорж Дантон и должен стоить дороже всех прочих.
XIV
ЖАНЕТТА ЯВИЛАСЬ К Ворне с опозданием. Грохнула на пол корзины со снедью, развязывая шаль, расстегивая шубу на вате, объяснила:
– Прошу прощения, задержалась я. Гражданина Рюшамбо убили и лавку его ограбили. Там народ собрался, полицию ждут.
Цезаря Рюшамбо? Приятеля гвардейца, фигурирующего в его списке? Александр схватил редингот, через три ступени слетел вниз. Во дворе Планелиха что-то крикнула вслед, но он отмахнулся: потом, потом! Помчался к ломбарду, чуть не падая, скользя на вчерашнем снегу и замерзшей грязи.
На улице Мортеллери стояла полицейская карета, вокруг зеваки обменивались соображениями. Утоптанный снег около входа в подвал был розовым от разнесенной башмаками крови.
Постовой мушкетом преградил Александру дорогу:
– Куда? Стой здесь, гражданин.
Воронин попробовал через его плечо заглянуть в подвал, но капрал отпихнул его от темной лестницы. Александр подошел к кучке женщин в стеганых полосатых юбках и овечьих тулупах, украшенных огромными триколорами. Галантно поклонился.
– Прекрасные дамы, что стряслось с несчастным Рюшамбо?
Кумушки обрадовались молодому кавалеру и свежим ушам, наперебой принялись рассказывать:
– Убили старика.
– Я так и знала, что этим кончится.
– Он и деньги, и драгоценности у себя держал.
– Застрелили и ограбили!
– Как же ограбили? У него же пистолет был, и он всегда за запертой решеткой сидел, – недоумевал Александр.
Тетки топали ногами, похлопывали себя по бокам, чтобы согреться, и наперебой делились неведомо откуда выведанными подробностями преступления:
– Так решетка оказалась нараспашку! Сам, значит, какому-то лихому человеку открыл. А тот его застрелил его же пистолетом.
– Небось кто-то свой был, вот Рюшамбо ему и открыл.
– У Рюшамбо своих не было!
– Не скажи. Все-таки честный человек был. Бессердечный, но порядочный: денье не уступит, но чужого тоже не возьмет.
– Не такой уж и бессердечный. В прежнее время я его часто в церкви видала.
– Ну, может, Господу доверял, но кроме него – никому.
– Зря вы так. Когда печатали только крупные ассигнаты, Рюшамбо их на свои мелкие билеты людям обменивал.
– За комиссионные.
– Ну и что? Я тоже рыбу на рынке бесплатно не раздаю. Многие только благодаря его билетам и выжили. Ассигнатом в сто ливров сыт не будешь, а их никто не брал: ни в булочной, ни на рынке с них сдачи нет. И других денег ни у кого не было. А у Рюшамбо и серебро, и золото имелось. Его билеты везде в квартале принимали, потом их у него же на настоящие деньги меняли.
– Он и тут наживался.
– Ну, не без этого. Деньги – тоже товар. Кто-то и ими должен торговать.
Воронин обернулся к жандарму, сторожившему вход в подвал:
– Капрал, а если у меня в ломбарде заклад остался? Что ж теперь?
Постовой отвернулся, не стал отвечать.
Санкюлотка с выбивающимися из-под чепца рыжими кудрями толкнула Александра локтем, подмигнула:
– Забудь про свой заклад. Полицейские там. Даже если грабитель что и проморгал, после них уж точно ничего не останется.
Александр огляделся. Снег вокруг был сильно исхожен, но цепочка розовых от крови следов все еще тянулась от входа в ломбард к рю Мортеллери. Отпечатки так затоптали, что не разберешь – оставили их сапоги, сабо или ботинки. А там, где не затоптали, их засыпала пушистая пороша. Через несколько десятков саженей кровь исчезала, и утрамбованный снег украшали только дымящийся на морозе конский навоз, труха и последние опавшие листья. Видимо, сам убийца ранен не был, только обувь в крови жертвы испачкал.
Вскоре из подвала послышались тяжелые шаги, пыхтенье и голоса – жандармы тащили тело. Постовой бросился вниз помогать им, однако тут же выбрался задним ходом наружу: на узкой лестнице было не разойтись. Теперь и его сапоги оставили кроваво-ржавые отпечатки. Раздался грохот падения, солдатская ругань, из проема выдвинулся темно-синий зад жандарма. Солдат вылез, охая, морщась и почесывая одной рукой испачканную бурой кровью спину, а другой удерживая ноги жертвы. Тело ростовщика было нелепо согнуто, а от головы осталось лишь полчерепа. Черный суконный сюртук был заляпан мерзкими светлыми ошметками. Александр видел достаточно ранений в голову, чтобы признать кусочки мозга.
– Ой, бедняга, – заохала одна из кумушек, – а чего ж он скрюченный-то такой?!
– Как умер, так и закостенел, со вчера же валялся, – охотно объяснил один из приставов. – Едва по лестнице протащили, Жерар вон в кровище поскользнулся.
– А как же теперь в гроб-то? – заволновались женщины, как будто за последний год не сбрасывали сотни тел в кладбищенские рвы не только без гробов, но даже без голов, лишь заливая известью.
– Расступись! Дай пройти!
Труп затащили в полицейскую карету. Последним из подвала поднялся полицейский комиссар секции с широким, отороченным бородой лицом. В левой руке он нес пистолет ростовщика.
АЛЕКСАНДР ПОБРЕЛ ДОМОЙ, обняв себя руками и стараясь унять трясучку. От холода зуб на зуб не попадал. На лестнице пришлось уступить дорогу толстому господину в расшитом жилете, бархатном камзоле и в плаще на лисьем меху. Господин спускался, загораживая собой всю ширину прохода и громко пыхтя. Лицо его украшали огромные рыжие усы, а треуголку – гигантская трехцветная кокарда. За ним, вцепившись в кованые перила, переставляя ноги по одной ступеньке и колыхаясь, как полный воды бурдюк, спускалась супруга. Оба оглядели Воронина так цепко и неприязненно, словно он у них в долг занимал. Их провожала сладко воркующая гражданка Планель. Друзья Планелихи оказались весьма ей под стать. Дядюшка встретил Александра, как дитя, брошенное матерью:
– Ну наконец! Жанетка тут надо мной издевается: табакерку найти не может, сегодняшнюю газету на растопку пустила, проветривает мне назло, а тебя где-то носит!
Александр рухнул на стул:
– Кто-то застрелил ломбардщика Рюшамбо и ограбил его лавку.
Эту весть, в отличие от потери табакерки, дядя воспринял невозмутимо.
– Сашка, а чего ты с непокрытой головой по морозу шастаешь? Найди в чулане бобровую шапку, я тебе ее дарю.
Александр оглянулся на кухню, где Жанетта гремела кастрюлями, понизил голос:
– Это дело рук того гвардейца, который тут все время ошивался.
– Который на девицу Бланшар напал? Откуда ты знаешь?
– Потому что убил кто-то, кому ростовщик доверял. У него в конторке хранился заряженный пистолет, так из этого пистолета его и застрелили. Это мог сделать только тот, кого Рюшамбо сам впустил к себе за решетку. Он никому не доверял, а гвардейцу отпирал, я сам видел.
– Да хоть и так, тебе-то какое дело?
На кухне Жанетта грохотала ухватами и горшками. Александр плотно прикрыл дверь в гостиную, сказал тихо:
– Вчера вечером я на этого гвардейца наткнулся в нашем дворе, попытался схватить его, он вырвался, но выронил вот этот список, – вытащил из-за пазухи покоробленный водой, помятый лист бумаги. – Видите эти буквы: ЦР? Похоже, что это наш Цезарь Рюшамбо. А эти инициалы наверняка Франсуаза де Турдонне. Которая, кстати, тоже хорошо знакома с ростовщиком. А ЭдЖ, я только сейчас сообразил, это же Элоиза де Жовиньи, безумная роялистка, соседки приводили к Рюшамбо.
Василий Евсеевич дернул бровями:
– С каких это пор роялизм свидетельствует о безумии?
– С тех самых, как за него казнить начали, а его сторонница продолжала во всеуслышание в нем признаваться. Похоже, наши соседки в опасности.
Дядя крякнул:
– За них не волнуйся. С них, кроме завалящей луковки, взять нечего. Гвардеец и тогда не убивать Гаврилку собирался, поверь мне. А вчера он как раз от соседок и вышел, я случайно слышал, как он с мадам Турдонне прощался, весьма дружелюбно, кстати. Шапку принеси наконец.
Александр побрел в чулан, через минуту в глубокой задумчивости вернулся с пустыми руками.
– Я за ним вчера проследил. Хотите знать, к кому он пошел?
Дядя только пошуршал оставшейся от растопки очага газетной страницей. Александр решил принять это за знак интереса.
– Видите в самом низу списка инициалы – ЖД? Так вот, он условным стуком постучался в дом Жоржа Дантона, тот лично открыл ему дверь и впустил его к себе. Они явно хорошо знакомы.
Дядя бросил взгляд на листок:
– Вот тебе и доказательство, что эта Турдонне – агент Дантона.
Дядя, конечно, не простил соседке провала с побегом королевы. Александр откинулся на стуле, заложил руки за голову, вытянул длинные ноги.
– Какие же, по-вашему, услуги оказывает всесильному Дантону гонимая аристократка?
– Только аристократка могла так втереться в доверие королевы, чтобы помешать любому плану спасения заключенной. Мадам Турдонне именно это и сделала: погубила несчастную Марию-Антуанетту, земля ей пухом! – Василий Евсеевич широко, по-барски перекрестился, при этом привычно поискал образа, привычно не нашел и досадливо фыркнул. – Убедила страдалицу отказаться от моей помощи и вдобавок донесла властям о готовящемся побеге. И заметь, сразу после этого наши стесненные в средствах дамы смогли и герб выкупить, и долг булочнику выплатить.
– Да с какой стати Дантону было губить уже сверженную Марию-Антуанетту?
– Боялся, что сбежит. Дантон из кожи вон лез, чтобы заключить мир с соседними странами. А королева на свободе непременно добилась бы, чтобы ее родная Австрия воевала с революционной Францией до победного конца.
Александр молчал, а дядя потыкал пальцем в мятую бумажку и протянул газету племяннику:
– Один этот список доказывает вину Турдонне. Ты сверь остальные инициалы: все сплошь – те самые жандармы и тюремщики, которые сторожили королеву.
И в самом деле, инициалы ЖБМ на правой стороне листка могли означать администратора тюрьмы Жана-Батиста Мишониса, а ЖЖ в таком случае должен был быть тюремщиком Жаном Жильбером. MP, наверное, подразумевало мадам Ришар, ФД – арестованного по этому делу чиновника полиции Франсуа Данже, а КФМ – помощника прокурора Парижской коммуны Клода-Франсуа Моэлля.
Дядюшка откинулся в кресле, подытожил:
– И все, кроме Турдонне и Дантона, арестованы или убиты. Значит, она и была провокаторшей. А список небось сама составила. Только меня побоялась указать. И суммы эти им Дантон через гвардейца за предательство выплатил.
Похоже, дядюшка был прав: помимо убитого Рюшамбо, казненной мадам Жовиньи и самого Дантона, все остальные перечисленные в списке были так или иначе причастны к провалившемуся побегу королевы.
Александр сложил числа, проставленные против инициалов:
– Не совпадает. Получается семьсот ливров, а Дантон дал только пятьсот. Разве что… разве что эти сто ливров Цезаря Рюшамбо предполагалось вовсе не дать ему, а взять у него. Может, даже силой. Тогда все сходится.
Василий Евсеевич покрутил носом:
– Что-то я вельми сумневаюсь, чтобы Дантон ломбарды грабил. И на гвардейца не думаю. Все они – вчерашние лавочники и приказчики, записавшиеся в охранники порядка, а этот еще и трус записной. Когда я на крики Гаврилки выскочил, он от меня дунул, как заяц от гончей. Где шапка-то?
– Застрелить старика даже трус может. Это вам не Измаил штурмовать.
Василию Евсеевичу надоело разбираться в каких-то плебейских пакостях, спросил строго:
– Шапка-то где, сотый раз спрашиваю?
– Какая шапка?
Дядя взглянул на племянника с беспокойством:
– Бобровая шапка, из сундука.
– Нет там никакой шапки.
Василий Евсеевич поднялся из кресла и сам решительно направился к чулану, но путь ему пересекла Жанетта с дымящейся супницей в руках. Как парус под напором ветра, голодный дядюшка сменил галс и поспешил к столу, позабыв про ценную шапку.
НОЧЬЮ АЛЕКСАНДР ТАРАЩИЛСЯ на луну в облаках, слушал, как ветви царапают стекло, как скребется мышь в стене. Сверху, над потолком, поскрипывали половицы в такт шагам Габриэль. Она всегда поздно ложилась и поздно вставала. По утрам ходила туда-сюда, цокала по паркету, и невольно представлялось, как она одевается и прихорашивается. Что она за девушка, эта мадемуазель Бланшар? И почему в списке гвардейца фигурирует мадам Турдонне? Неужто прав дядя и это она выдала побег королевы по приказу Дантона?
Звуки наверху затихли, значит, Габриэль тоже легла в постель. Стало жарко. Скинул с себя одеяло, ударил кулаком подушку со всей силы. Нет, хватит о ней! Он стремился во Францию, чтобы участвовать в грандиозном событии в истории человечества, чтобы великие дела вершить, а не бегать за этой недружелюбной девицей. Что толку расследовать доносы и убийства соседок, когда якобинцы весь народ превратили в подозреваемых и доносчиков? Со всей системой террора надо бороться. Нельзя смириться с тем, как якобинская диктатура топит прекрасный фрегат революции под тяжестью обезглавленных трупов.
Уже не один «архитектор террора» Фукье-Тенвиль не спал ночами, подписывая приговоры. Шестнадцать судей и шестьдесят членов жюри подкидывали жертвы гильотине, как дрова в топку. С каждым днем все больше несчастных поднималось на эшафот. Еще в августе казнили бывшего соратника Воронина по Америке генерала Кюстина. Обезглавили перешедшего на сторону революции принца крови Филиппа Эгалите, мадам Ролан и множество простых бедолаг вроде Жовиньи и Нодье. Французских генералов теперь казнили за любое проигранное сражение, а за каждым офицером следило несколько правительственных комиссаров, чтобы бывшие аристократы не переметнулись на сторону роялистов. Восставшие против революции города усмиряли с невероятной жестокостью: Жозеф Фуше и Колло дʼЭрбуа расстреливали картечью жителей Лиона; в Нанте проконсул Каррье тысячами топил людей в Луаре, его «отряды Марата» беспощадно вырезали женщин и детей; в покоренной Вандее карательные «адские колонны» уничтожали целые деревни. Как офицер, как русский дворянин, как человек чести и истинный вольтерьянец Воронин обязан был попытаться прекратить зверства комитетчиков и их комиссаров.
Но в одиночку против режима Александр беспомощнее одинокого витязя против Батыйских орд. Ему необходимы могущественные союзники. А кто во Франции настолько силен, популярен и отважен, чтобы побороться с Робеспьером, Кутоном и Сен-Жюстом, с этим триумвиратом вурдалаков, кормящих революцию кровью французов? Только Жорж Дантон. Он человек пылкий, яростный. И не человек даже, а могущественное явление природы, существо гораздо более сильное, безудержное и огромное, чем обычный человек. Народ прозвал его министром революции и следовал за его громоподобными призывами, как железо за магнитом, как стая волков за вожаком.
Дантон был виновен в преступлениях революции не меньше других. Он был заодно с жирондистами, но попытался соскочить с их телеги, увидев, что та мчится под откос. Это благодаря его отступничеству власть перешла к якобинцам. Это он, став министром юстиции, создал Революционный трибунал, начавший исправно посылать ни в чем не повинные жертвы на гильотину. Это он основал Комитет общественного спасения и наделил его невиданными полномочиями. Но в июле, с падением жирондистов, Жорж Дантон утерял верховодящие позиции в правительстве. И не печалился. В последние годы сибарит разбогател, приобрел поместье в Арси и все охотнее проводил время там. Дантон прежде всего заботился о Дантоне, потому что, в отличие от Робеспьера, он больше любил себя, нежели ненавидел других. Это хорошее качество для человека, но плохое для революционера. Из яростного вождя гиперборей превратился в довольного жизнью буржуа, и пути его с неподкупным Робеспьером разошлись. Бывший трибун женился на молоденькой девушке, для него добродетель – это то, что он делает с ней каждую ночь в постели. Он даже не скрывал своего презрения к уверенности якобинцев в собственной моральной непогрешимости. И для Неподкупного прежний соратник с его сомнительным богатством, добродушным цинизмом и терпимостью к «подозрительным» стал примером нравственно испорченного и порочного ренегата. Таких его комитеты уничтожают.
Могучий Дантон накинул на революцию узду террора, а оседлал ее хиленький Робеспьер. Нынешний Комитет общественного спасения завтракал, обедал и ужинал кровью людей. Если непроницаемый Сен-Жюст или мрачный Бийо-Варенн брали слово в якобинском клубе или в Конвенте, то только для того, чтобы потребовать еще смертей, еще казней. Мышонок Робеспьер мечтал отрубить головы всем, кто покушался на его тиранию добродетели.
Но Дантон убедился, что совершил ошибку. В последнее время его все чаще называли «снисходительным». Да, он рассчитывал, что террор защитит завоевания революции, однако ему не нравилось, что нынче Францией правил один лишь страх. И Дантон до сих пор был кумиром толпы, он до сих пор – «доверенный народа». Он мог бы обуздать Робеспьера.
Только как подступиться к трибуну? Единственная ниточка к нему – список гвардейца. А единственная ниточка к гвардейцу – мадам Турдонне. Только бы не обернулась эта ниточка петлей.
XV
ЕДВА ФРАНСУАЗА ОТВОРИЛА парадную дверь, из-за стойки консьержа выскочила вдова Планель и загородила лестницу:
– Гражданка Турдонне, съезжай с квартиры. Ты здесь больше не живешь.
Габриэль едва успела подхватить покачнувшуюся тетку. Обе возвращались с рынка усталые и голодные. Франсуаза с трудом разлепила губы:
– Что случилось?
– Мой дом не место для подозрительных, – домовладелица уперла короткие ручки в пышные бока и с презрением уставилась с верхней ступени на чахлых и обносившихся аристократок. – Я добрая патриотка! И не собираюсь укрывать у себя старорежимных!
Франсуаза прижала пальцы к вискам:
– Как это? Что вы такое говорите, мада… гражданка? У нас с вами подписан совершенно законный договор на съем, мы тысячу ливров за три года вперед уплатили, а прожили всего год. У вас нет права выгонять нас.
Домовладелица отмахнулась:
– Комитету общественного спасения свой договор покажи! Мне из-за вас неприятности не нужны. Забирайте свое барахло и валите отсюда!
Александр услышал ругань домохозяйки, вышел на лестницу прислонился к косяку сложив руки на груди. Планелиха обернулась, попыталась заглянуть в дверной проем за его спиной:
– А где старый месье-то? Тебе тут делать нечего. Это между мной и этими, – ткнула вниз пальцем.
– Бригитта, милочка, ну интересно же мне, как ты со своими жильцами обращаешься. Я ведь тоже жилец, хочу знать, что меня ждет, – ответил невозмутимо, только в углу рта залегла недобрая усмешка.
– Да при чем тут ты? – Планелиха еще ворчала, но в голосе уже пробились заискивающие нотки, как в лае дворовой собаки, признавшей хозяина. – Все бы такими жильцами были, как ты и месье Ворне. А эти ж старорежимные, они нашу республику предают врагам народа. Их тут оставь – завтра за ними жандармы явятся. А я окажусь виновата.
Шагнула поближе к Александру, как бы подчеркивая, что они вместе против тех двух, которые топчутся, растерянные, внизу лестницы.
– У нас свидетельство о благонадежности, совершенно законный сертификат, – еле слышно пролепетала Франсуаза.
Получить это спасительное свидетельство стоило несказанных мук, унижений и денег, но, слава богу, оно имелось. Без него на улицу выходить опасно. Только Бригитта плевала на бумажку, она бывших за версту чуяла, и их беззащитность и безденежье тоже:
– Сертификат свой фиговый засунь туда, где ты его купила. В моем доме могут проживать только добрые патриоты!
Александр лениво поинтересовался:
– Уж не тех ли добрых патриотов ты имеешь в виду, с которыми я тебя на лестнице на днях встретил?
Планелиха не смутилась:
– Мой дом! Кого хочу того и поселю. В Париже сегодня полно людей поприличней обнищавших аристократов. Да кто угодно будет рад за такие апартаменты вдвое больше платить! Пусть эти старорежимные не думают, что они по-прежнему тут хозяева. Другие времена настали!
У Габриэль к глазам подкатила обжигающая волна ярости:
– Мы никуда не пойдем. Квартира наша еще на два года, мы уплатили за три года вперед.
– Да я вам хоть завтра остаток верну! Мне чужого не надобно! Тоже мне! – домовладелица сплюнула под ноги.
Франсуаза прислонилась к перилам:
– Мы платили вам золотом, верните тогда и остаток золотом.
– Еще чего! Сейчас все сделки только в ассигнатах.
– Бумажные деньги в пять раз успели подешеветь. За шестьсот шестьдесят шесть ливров ассигнатами я нигде сегодня не найду другого жилья на два года.
– А мне-то какое дело? Да хоть в Сен-Пелажи
[6] иди. Нигде не найдешь, а тут нашли дуру – у меня за копейки жить! – искренне поразилась вдова.
– У нас договор, – уперлась Габриэль. – Законный договор. Когда мы платили, это была рыночная цена. Мы обратимся в суд.
– Ой-ей-ей! В суд она обратится! – Бригитта заливисто захохотала и аж присела, в восторге хлопая себя по бокам. – Да зачем в суд, милая? Ты сразу уж в трибунал иди, там с тобой быстро разберутся! – Все еще задыхаясь от хохота, оглянулась на Александра проверить, оценил ли он комичность заявления наглой бывшей: – Когда апартаменты брали, такими приличными дамочками прикидывались, а сейчас посмотри на них… Побирушки! Шантрапа! Нищие на улице приличнее выглядят. Что люди о моем доме подумают?
Александр откинул со лба волосы, доверительно заметил:
– Сегодня только бедные и благонадежны, гражданка Планель. Не слышала, как прокурор коммуны Шометт на богачей обрушился? – Небрежно добавил: – Он, между прочим, утверждает, что во всех народных бедствиях виноваты те, кто наживается на обесценивании ассигнат.
Бригитта на секунду растерялась, но тут же выпрямилась и возмущенно, с искренним негодованием за неблагодарность обласканного ею Ворне, воскликнула:
– Кто наживается-то? Да я свое готова доплатить, лишь бы у меня одни добрые патриоты селились!
Габриэль потеснила Франсуазу, протиснулась вперед. Она смертельно устала, замерзла, и голод завязывал узлы в животе. Она войдет в свой дом, чего бы это ни стоило. С ненавистью глядя на толстые, дряблые щеки Бригитты, громко и уверенно отчеканила:
– Гражданка Планель, мы – добропорядочные женщины и патриотки не хуже тебя. Если сомневаешься, спроси Жака-Луи Давида, он член Комитета общественной безопасности. Председатель комитета по допросам, кстати. Он за нас поручится, а заодно с тобой разберется: не из тех ли ты богачей, которые враги Франции.
Пусть молодой Ворне слышит, ей все равно. Краем глаза заметила, что тот застыл.
Из глубины соседских апартаментов донесся ленивый, барственный оклик Ворне-старшего:
– Александр, сквозняк! Дверь закрой.
Планелиха растерянно оглянулась на молодого Ворне. Он пожал плечами:
– Поди пойми сегодня. Каждый может вдруг оказаться добрым патриотом.
Та указала на распахнутую дверь:
– Да ты сначала дядю своего спроси, что он думает, потом уже встревай!
– Кто ж мог знать, что у них такой заступник имеется, – развел руками Александр. – Этот Давид каждый день приговоры подписывает. Может завтра и твой подмахнуть, что ему стоит?
Домовладелица хмыкнула, задрала все свои подбородки, но он оттеснил ее и с легким поклоном предложил дамам пройти по лестнице. Убедился, что соседки заперли за собой дверь, утешил хозяйку:
– Привет и братство, душечка Бригитта! – и лишь потом вернулся к дядюшке.
Тот рассматривал опустевший бокал с сокрушенным видом кота перед порожней миской. Александр поспешно подлил ему вина.
– Ну что, выгнала Планелиха своих жиличек?
– Куда там! Они ей художником Давидом пригрозили. Сказали, что под его личным попечением находятся, а он член Комитета общественной безопасности и друг Робеспьера вдобавок.
– Так я и знал, – кисло заметил Василий Евсеевич.
Видно, сильно огорчило его участие племянника в соседских дрязгах.
– Не вы ли Планелиху надоумили, Василь Евсеич?
– Я?! – с непривычной горячностью возмутился дядюшка. – Мне до этого всего какое дело? И с каких это пор я раздаю советы подлой бабе? Я лишь не считаю нужным ни от кого скрывать, что для всех нас было бы лучше, если бы прелестные дамы, состоящие на службе у Дантона и грабящие ростовщиков, жили бы подальше от такого пылкого и доверчивого молодого человека, как ты.
– Ага. Наверное, Бригитта поняла вас слишком буквально.
– Вот, Саша, кому твоя хваленая Декларация дала все права – низким, подлым людишкам вроде этой Планелихи и Давида.
– Она дала их всем. В этом ее смысл, дядя. Сделать всех людей равными.
– Чего ж в этом хорошего-то – уравнять благородного человека с отребьем?
– Революция – это новое сотворение мира на основах разума, в нем каждый будет оцениваться иначе, и в нем у человека будет новое место.
– Ага, лобное. Это, Санька, гувернер твой тебе такие дикие понятия привил. Говорил я Лизоньке: гони этого Жака взашей! А она: «Жакушка Санечку учит лягушек резать, камушки красивые собирает, смешные опыты в колбе производит!» Вот вам и смешные опыты. Обхохочешься.
Яаков Шарлевич, гувернер, естествоиспытатель и минералог, действительно был вольтерьянцем, и Александр сохранил о нем самые нежные воспоминания. Но милый и потешный, к тому же давно покойный уроженец Нормандии не был виноват в режиме комитетов.
– Не будем спорить, дядя. Беда в терроре, не в республике. Террор – вина якобинцев и коммун, им без него власть не удержать. Но от того, что Декларацию прав человека не соблюдают, она хуже не становится!
– Это Жан-Жак Руссо научил их этой ереси, что воля народа – единственное право. Любая власть держится на страхе, а от революции страх-то расшатался, вот и приходится его теперь казнями обратно внедрять.
Александр уже давно признался себе, что увиденное во Франции не совпадает с его представлениями о том, как должна выглядеть страна Разума и Просвещения, но уступить дяде, погрязшему в ветхозаветных, чтобы не сказать крепостнических, понятиях, не мог.
– Человечество вступило на совершенно новый путь свободы и равенства, а вы, Василь Евсеич, не желаете отличать ошибки и преступления политиков от светлых идеалов философов.
– Свободы и равенства одновременно не бывает, – заупрямился старик. – Чтобы все оказались равны, многих приходится укоротить на голову.
Александр перебрал в уме благие достижения революции. Передача помещичьих земель крестьянам и раздел имущества «врагов народа» среди бедняков вряд ли убедили бы косного помещика из Старицкого уезда.
– Метрическая система, Василь Евсеич, огромные преимущества перед прежними аршинами и верстами имеет!
– Эх, предупреждал я Лизоньку: жития святых дитю на ночь читай, а не Плутарха этого! Не были бы ему сегодня какие-то километры поганые дороже обычаев отцовских и законов Божеских! Ты, Саня, можешь, конечно, упиваться этой метрической глупостью, а мне сподручней было, когда в сутках не по десять, а по двадцать четыре часа насчитывалось. – Василий Евсеевич расстроенно оглядел комнату: – И как теперь строить будут, ежели в прямых углах по сто градусов велено делать?
– Ну хоть старые углы разрешено пока не менять, и то послабление, – утешил старика Александр. – Зато всеобщее обучение ввели, дядя. Механизмы всякие придумали, телеграф, воздушный шар…
– А толку-то что, коли пользуются одной только гильотиной?! Слава богу, у нас уложенная комиссия государыне посоветовала следовать народной мудрости, предками нам данной, и оставить все как есть. Нельзя законами менять то, что надлежит менять обычаями. А ты, Саня, от этих протеже Давида и Дантона подальше держись.