Владимир внезапно увидел, как Горленко изменился за прошедший год. Нет, вроде бы все то же — бравый фронтовик, по сей день щеголяющий в военной гимнастерке, легенда угрозыска, окруженная восхищенными подчиненными, громадина, словно вырезанная скупящимся на изгибы монументалистом из камня… Но все же на лице теперь было полно морщин, и взгляд как будто тоже поменялся: уже не жег, а вроде как напряженно сверлил.

Морской был старше Коли на десять лет, а мудрее вроде бы на сто. Но сейчас, как ни странно, Горленко проявлял чудеса дипломатии, а старший товарищ, напротив, лез на рожон. Надо было взять себя в руки, но согласиться на перемирие Владимир не успел. Только собрался, как Коля обернулся к стоящему рядом мальчишке-милиционеру и буркнул:

— Все ясно. Вызовите товарища Морского к нам на завтра для дачи показаний. Сейчас он бесполезен. Расспросим, когда будем точно знать о чем.

Так, собственно, Морской и заработал вызов в отделение милиции.



Вспоминая это сейчас, он был собою недоволен, но что поделаешь…

В подобных рассуждениях Морской поднялся на второй этаж к Вериной двери и трижды ударил по кнопке звонка, которая, как назло, заела, из-за чего последние сигналы слились в один, и соседи, к которым нужно было звонить два раза, могли принять пришедшего на свой счет. К счастью, их не было дома.

— Какие люди! — усмехнулась Вера, распахивая дверь.

Памятуя, что в прошлые два визита его не пустили дальше лестничной клетки, Морской поспешил просочиться в квартиру.

— С чем пожаловал? Беглянка-дочь таки решилась сообщить тебе о своих планах и ты кинулся жаловаться мамочке? — Бывшая жена была все так же величава, большегруда и иронична. И вроде даже хороша собой. Не знай Морской о ее встрече с Яковом, он, может, не заметил бы, но сейчас мог поклясться, что Вера вся сияла.

— Нужно поговорить, — издалека начал Морской и направился в кухню.

— Там белье! — рявкнула Вера. Морской вспомнил, что в этой квартире соседи по графику делили время использования кухни для глобальных хозяйственных нужд, и в часы масштабных постирушек Вера, развесив сушку, чутко охраняла свои панталоны и простыни от посторонних глаз. — Иди пока в гостиную, поздоровайся с внучкой.

Морской пошел и первым делом увидел в комнате сидящую спиной ко входу старшую сестру Якова — Дору. К присутствию здесь худой до желания отвести глаза старушки с детским лицом он почти привык, но все же всякий раз, видя скрюченные лагерным артритом пальцы, испытывал острый приступ стыда. Не уберегли, не помогли, много лет не вспоминали даже…

Морской знал Дору уже почти лет тридцать. Остроумная красавица была в Харькове подающей надежды оперной певицей. В хрупком теле помещались огромное сердце и мощнейший голос. Когда Дора вышла замуж за перспективного партийного деятеля и переехала в Москву, все радовались: помощник самого Серго Орджоникидзе — отличная партия, и ведь как любит нашу девочку, понятно теперь, почему Дорочка так долго в девках сидела, ждала, выходит, правильно… Жили супруги в столице славно, широко, весело… А в 37-м Орджоникидзе не стало. Когда мужа пришли арестовывать, Дора в приступе безумия вцепилась в его руку и не отпускала, пока не стали оттаскивать. Оторвала в горячке рукав пиджака, да так и носила этот глупый кусок ткани с собой все следующие годы. С рукавом пошла в тюрьму, с рукавом отправилась на 10 лет в лагерь, в рукав плакала, узнав о расстреле мужа, с рукавом — растерянная и напуганная — скиталась после освобождения по стране, не имея ни возможности, ни права, ни навыков, чтобы получить работу. Вера — даром что всегда пыталась строить из себя законченного циника — выхлопотала миллион разрешений и забрала сестру мужа в Харьков. С тех пор жили вместе. Дора помогала по хозяйству. Непонятно, как можно рукодельничать с такими больными пальцами, но она приноровилась и шила забавных тряпичных кукол для Леночки. А еще пугала соседей отборным лагерным матом, если лезли на рожон. Отличная нянька, почти в своем уме, но совершенно больная и непригодная к самостоятельной жизни.

Появление Морского заметили не сразу. Дора с Леночкой рассматривали яркую детскую книгу. Розовощекая трехлетка сидела на столе (ее тут явно баловали!) и с важностью перелистывала страницы.

— А кто это? А это? — без устали спрашивала она, забавно вертя круглым, как репка, личиком с коротенькой ровно подстриженной челочкой.

Морской тихонько подошел и глянул на картинки.

— Клим Ворошилов! — шептала Дора в ответ, глядя на портрет давно разоблаченного и расстрелянного Льва Каменева.

— Дора! — осторожно вступил Морской, выхватывая книгу. — Как можно?

Издание называлось «Твои наркомы у тебя дома». Стихи для детей про руководство страны. С портретами. К счастью, без подписей! Морской быстро полистал страницы. Так и есть, вышедшая в середине 20-х книга нынче годилась лишь для иллюстрации списка «Враги народа». Наверняка ведь запрещенное издание!

— Дора, дорогая, зачем? — только и смог вымолвить Морской.

— Душка Владимир! — Радостный возглас, комично сокращавшей официальное слово «дедушка» малышки-Леночки, разрядил обстановку. — Как ты вырос!

Морской автоматически втянул живот, хоть понимал, что ребенок просто знает, что после разлуки должны звучать подобные слова, вот и говорит, не вдумываясь.

— Леночка книжку нашла в подвале, попросила почитать, — оправдываясь, захрипела Морскому на ухо Дора. Еще в тюрьме у нее что-то случилось с гортанью, и говорить нормально бывшая певица больше не могла. — Она шустрая у нас: куда ни прячь, все достанет. Да, я домой забрала… Выкидывать жалко. Я их почти всех, — Дора кивнула на книгу, — хорошо помню. Мы у них дома бывали, вместе в санатории отдыхали… Глядишь, и моего кто-нибудь тоже не выкинет.



Детская литература 1926 года, «Твои наркомы у тебя дома», глава про Льва Каменева



Морской со вздохом махнул рукой. Все бумаги Доры куда-то испарились после обысков, а муж был не настолько знаменит, чтобы смотреть с иллюстраций старых книг. Может, где-то в газете снимки и остались, но где их теперь искать? Так Дора и осталась без портрета мужа. Зато с рукавом… Ну что поделаешь? Пусть с библиографическими пристрастиями золовки Вера сама разбирается…

— Душка Владимир! — Леночка подошла вплотную, дернула за штанину и протянула ручку: — Показывай, что принес!

Морской смутился. Вспомнил, что ни разу не гулял с внучкой и что давным-давно, когда Ларочка так же доверчиво вкладывала свою маленькую пухлую ладонь в его руку, он был по-настоящему счастлив. Может, и правильно, что Леночка останется в Харькове. Она уже в том возрасте, когда ей многое можно показать, поводить по городу, добыть билеты в театр кукол…

— Ну? — требовательно склонила бантик набок внучка.

Тут в комнату вошла с подносом Вера.

— Вы пейте чай, Морской принес конфеты и баранки, — с широкой улыбкой соврала она. — А мы пока поговорим на кухне. Я там как раз зачистила пространство.

Морской осторожно двинулся на выход.

— А Райкин — такой пупочка! — подмигнула Дора напоследок. Пару лет назад Морской достал им с Верой проходки на выступление гастролирующих артистов, и Дора — то ли из вежливости, то ли и впрямь проникшись — всегда с тех пор при встрече это вспоминала.

— Фуух, — закрывая дверь в комнату, Морской демонстративно промокнул платком лоб. — Спасибо за баранки! Я так спешил, что ничего не взял с собой! С вами не соскучишься! Я — душка, Райкин — пупочка.

— Не жалуемся, — усмехнулась Вера. — Рассказывай, что ты хотел…

— Да, собственно, про Ларочкин отъезд… Она переживает из-за Лены. Пойми, ты не можешь отобрать ребенка у родителей…

— Напомню: я могу все, что угодно, — насмешливо ответила мать Лары. — Кроме того, я что, похожа на ненормальную?

— Ну-у, в некотором смысле…

— Ах да! — Вера уже откровенно смеялась. — Я ведь скомпрометирована навек. Нормальный человек за тебя замуж никогда бы не пошел, я теперь точно знаю. Связь с тобой — как клеймо на бутылках или кирпичах: когда бы ни ставилось, все равно свидетельствует об определенном качестве. В данном случае о странностях…

— Ты это к чему? — не понял Морской.

— Да так, — Вера быстро отвернулась и сделала вид, что увлеченно возится с кухонной утварью. Морской решил не расспрашивать. — Как, кстати, Галя? — нарушила молчание Вера. — Еще не сбежала? Не кусает локти, что выходила за знаменитость, а осталась у разбитого корыта?

Морской хотел съязвить, мол, шутка не по адресу, и даже кивнул уже на настоящее мокрое корыто со стиральной доской и наполовину стертым куском хозяйственного мыла (в отличие от жилища Морских, в квартире Веры не имелось ванны, а дом не был подключен к газоснабжению), но решил не уподобляться, ограничившись вежливым: — Спасибо, у нас все хорошо.

— Если серьезно, — Вера смирилась с тем, что поругаться не удастся, — можешь с чистой совестью отчитаться Ларисе, что беседа со мной проведена. На самом деле я, конечно, отпущу Леночку, если ее безалаберные родители нормально обустроятся на новом месте.

— Когда обустроятся, — с нажимом на первое слово поправил Морской, потому что никакое «если» Ларису не устроило бы.

— Посмотрим! — отмахнулась Вера и снова переключилась на примус.

В принципе, все прояснилось, и говорить дальше было не о чем. Морской хотел уже спросить о ком-нибудь из общих знакомых, чтобы просто праздно поболтать, как вдруг в дверь позвонили.

— Кого еще нелегкая? — забормотала Вера и пошла открывать. — Какие люди! — раздалось через миг из коридора. — Морской, подозреваю, что к тебе.

В кухню стремительно влетел Горленко. И нагло сделал вид, что удивлен:

— Вы тут? Надо же! А у меня в деле как раз новые обстоятельства.

Морской разозлился:

— Проходу от вас нет! Ваше ведомство хоть бы не демонстрировало слежку так явно… Вам вроде как положено все делать тайно…

— Я пришел к Вере, — нахмурился Коля. — Только что узнал о ее ужине с Ириной и товарищем Грохом. Хочу еще раз, уже лично, уточнить все обстоятельства. На кой черт чехословацкому конструктору понадобилось срочно выпить с Яковом, и без того было непонятно, а сейчас, когда товарищ Грох убит, у нас, естественно, возникли дополнительные вопросы…

— Но я уже давно все рассказала, — встрепенулась Вера. — Да и ваши там запись вели… Что нового я могу открыть? Постойте! — Она с ужасом схватилась за сердце. — Ярослав Грох убит? Бедняга…

— Так, значит, вот кому Яков обязан передышкой от лагеря! — догадался Морской и с возмущением повернулся к Вере: — Ты виделась с Ириной и ничего мне не сказала? Я даже не знал, что она в городе! Лариса описала вашу встречу с Яковом очень расплывчато. Она, что ли, тоже была в курсе?

— Нет, не была. Подробностей я ей не говорила, — отвела глаза Вера. — О Якове сказала по секрету, и то, как вижу, зря… Я, между прочим, подписку давала о неразглашении. — Тут она осознала полную картину и накинулась с упреками: — Ты знал, что у Ирины умер муж, и не удосужился со мною поделиться?

— Да он только что умер! — начал оправдываться Морской. — Когда бы я успел?

— А по какому поводу, — вмешался Николай, — вы двое вообще сейчас решили встретиться? Насколько мне известно из отчетов, вы в последний год не очень-то контактировали…

— Ах из отчетов! — хором повторили Морской и Вера.

Все трое обиженно замолчали, и кухня наполнилась напряженными, полными неприятных подозрений взглядами.

Глава 3. Не в дружбу, а в службу



Утром к себе в отделение Николай Горленко ехал в препаршивом настроении: мало того, что в поломанном трамвае, так еще и с полной кашей в голове. К трамваю претензий быть не могло. Он гортанно рычал, дрожал и иногда жалобно вскрипывал, но ехал. Табличку «В ДЕПО» ответственная вагоновожатая выставила еще в районе родной Колиной Плехановской улицы, а с маршрута состав не увела, видно, из жалости: надо же людям ехать. На каждой остановке она зычно предупреждала: — Трамвай неисправен! В любой момент встанем! За проезд компостируем, не жульничаем! — но пассажиров набивалось все больше. Колю 5-я марка довозила до самой работы, потому, конечно, ему очень хотелось, чтобы героический трамвай продолжал движение. Забыв о серьезности, положенной «лицу при исполнении», он вместе со всеми вслух подбадривал двигатель, когда тот издавал что-то похожее на предсмертные хрипы, а в перерывах между нервными «Только не сейчас! Давай!» тихо чертыхался себе под нос, косясь на часы.

Все это отвлекало от раздумий, что, в общем, даже было хорошо. Решение отстраниться от дела об убийстве Гроха уже было принято, а лишние обдумывания могли только прибавить угрызений совести, от которых Коля и так отбивался всю ночь. Не надо ему браться за это расследование, и точка. Следователь должен быть объективен, а этого Горленко гарантировать не мог, ведь речь шла об убийстве мужа Ирины, бывшей жены Морского и в прошлом доброй приятельницы Колиной семьи.



Вообще-то всё вчера вечером прошло гладко. Морской и Вера четко повторили данные ранее показания: он просто мимо проходил, она же про убийство ничего не знала, а встречалась с семьей Гроха несколькими днями ранее по запросу органов и понятия не имела, почему чехословацкому специалисту вдруг взбрендило поужинать в компании старого знакомого и его жены. Яков действительно несколько раз виделся с Грохом и тепло общался с ним во время войны, так что подозрений рассказы Веры не вызвали. Даже Морской вчера к концу беседы перестал крыситься и отвечал, с какой стороны ни подступись, разумно и вежливо. Ему, похоже, искренне хотелось помочь Ирине найти убийцу мужа. И даже причину своей встречи Морской и Вера объяснили правдоподобно. Известие о переезде дочери Морского в Воркуту Коля воспринял спокойно, а вот Света (даром что Колина жена и мать двоих детей), когда муж ночью рассказал новости, расплакалась, как глупая девчонка. Поди пойми почему. Коля тоже помнил Ларочку малышкой, ценил их со Светой дружбу, но ничего ужасного в отъезде не видел. Наоборот, романтика — северное сияние, полярники, белые ночи… Когда Лариса приедет в отпуск, будет о чем расспросить…

И в гостинице, кстати, все вчера тоже было нормально. Туда Горленко ездил, чтобы лично поговорить с Ириной и еще с одной участницей событий — коллегой ее мужа гражданкой Кларой Бржихачек, фамилию которой Коля никак не мог выговорить правильно. Иностранка не обижалась, сообщая через переводчика, что извинения излишни, но Коле все равно было неловко. Убитые горем, но, к счастью, не убитые преступником, женщины держались довольно стойко: согласились на разговор, не сердились, что Коля лезет с теми же вопросами, что уже были заданы его коллегами… О результатах медицинской экспертизы они ничего еще не знали, но обе снова повторили, что ощутили острое головокружение и потеряли сознание после кофе и выпечки в булочной, а до этого ничего не пили и не ели, кроме газировки, купленной в будочке возле ротонды в саду Шевченко. Все это Коля уже знал, все это уже было в разработке вместе со списком других мест, куда перед убийством заглянули сбежавшие от охраны иностранцы, но уточнить, поговорив с глазу на глаз (вернее с глазу на глаза — ведь собеседниц было две) все равно хотелось. Ирина, хоть и смотрела сквозь пелену слез и постоянно вспоминала, что это она подбила всех гулять, а значит она и убила мужа, все же нашла силы переключиться и на Колины дела. Сказала, что частенько думала про их семью, просила передать Свете самые теплые приветы и… подарок — небольшую коробочку с изображением женских ног, оказавшуюся в итоге упаковкой с чулками.

— Сам ты «чулки»! — позже воскликнула раскрасневшаяся Света, когда Коля после рассказов о случившемся таки вспомнил про подарок Ирины. За поздним ужином они всегда делились новостями. — Это — чулковые рейтузы! Их еще «калготки»[8] называют. У нас их не бывает, я лишь читала, что такое чудо где-то кто-то изобрел! Какой изысканный капрон! Прямо как дорогущие чулочки! Только представь — чулки сразу со штанишками! Вот прогресс дошел! Огромное Ирине человеческое и женское спасибо! Найди убийцу ее мужа обязательно! — Тут Света покраснела еще больше. — Неприменительно к рейтузам, разумеется. Подарки — это хорошо, но мы и без них нашли бы негодяя!

Тут Коля и признался, что хочет отказаться от расследования.

— Понимаешь, — осторожно начал он, — если в этом деле все так, как кажется, то преступник — мелкий воришка, которому просто не повезло и пришлось стать убийцей. Такого найдут или не найдут с равным успехом — что со мной, что без меня. С той разницей, что если буду работать я, то — ты же меня знаешь — копать буду так, будто дело позаковыристей. И придется цепляться со всякими вопросами что к Морскому, что к Ирине, что к Вере. Скорее всего это ни к чему не приведет, но я обязан… Морской и так меня ненавидит, а тут…

— Но… разве есть повод цепляться? — удивилась Света.

— Ты будто бы не знаешь! — ухмыльнулся Коля. — Само собой, там, где Ирина и Морской, всегда есть риск наткнуться на какую-нибудь тайну. В расследовании это не поможет, но придется выводить на чистую воду… — Тут Коля понял, что повторяется, и переключился на примеры: — Мне, допустим, не нравится, что маршрут, которым гуляли пострадавшие в день убийства, на самом деле был продиктован Верой. Посуди сама: весь ужин Ирина мило щебечет с Верой об общих знакомых, как бы случайно выясняет, что Морской женился, но не расстраивается, не удивляется и ни о чем не расспрашивает, а просто переводит разговор на то, куда, мол, нынче ходят в Харькове приличные творческие люди… Да, собственно, и неприличные ее тоже интересуют. Вопросы сводятся к «Что нового? Куда сходить? И что посмотреть советовал бы нам, ну, например, Морской?»

— Откуда тебе знать, расстраивается или нет? — удивилась Света.

— Ладно, по крайней мере вслух эмоций не проявляла, — поправился Коля. — Я трижды запись разговора прокрутил. — Он продолжил, одновременно с рассказом сам для себя вслух формулируя нестыковки. — Смотри, Ирина выслушивает ответ Веры, а потом ведет мужа ровно по описанным местам. Причем в последней точке загадочным образом оказывается Морской, и Гроха убивают.

— Сначала убивают, — Света снова не удержалась, — а потом уже появляется Морской. Ты так рассказывал… И, между прочим, ничего удивительного тут нет. Я тоже узнала бы у знакомых, куда сходить, и тоже пошла бы… Помнишь, я перед поездкой в Сочи опросила всех знакомых, кто там бывал, и лишь потом составила маршруты для прогулок.

Конечно, Коля помнил. Прошлым летом он первый раз в жизни не стал спокойно наблюдать, как коллеги интригуют из-за самых вкусных профсоюзных путевок, а тоже влез в борьбу, ну и повез семью на море. Смешнее всего было вместе с детьми перелазить через забор, чтобы тайно вырываться в город для самостоятельных вылазок.

— И мы ведь тоже сбегали, — Света вспомнила о том же. — Да, не от надзора, а просто потому, что ты не любишь массовиков-затейников и хотел гулять без них, а администрация санатория считала, что отдыхать надо как положено, гуляя со всеми и по расписанию… Но это тоже был побег и тоже по продуманным заранее маршрутам, которые нам насоветовали друзья.

— То-то и оно, — хмурился Коля. — Придраться не к чему, а я цепляюсь. Сторонний следователь это совпадение маршрутов тут же забудет, а я не могу. У меня тут, — Коля несколько раз стукнул себя по голове, — прямо записано, что в этом деле будет все с подвыподвертом и надо докопаться.

— Не тут, а тут, — Светлана нежно переместила руку мужа ему на грудь, — Признайся, ты скучаешь по временам, когда работал с Морским вместе? Грандиозное было дело в 34-м[9], да? И заметь, творилось ведь почти один в один все то же, что сейчас. Тоже иностранцы, окруженные повышенным вниманием, и вдруг — убийство.

— Ни капли не скучаю! — соврал Коля. — Ты помнишь, сколько нервов мне стоили тогдашние секреты Морского и Ирины? Друзья, а столько тайн и испанских страстей. А сейчас, когда мы уже и не друзья вовсе, будет еще больше! Вернее, может, будет, может, нет… Короче, лучше с этим делом пусть возятся другие.

— Но ведь Ирина верит, что ты поможешь! Она обрадовалась, что ты будешь вести дело.

— Да! — Коля в сердцах стукнул чашкой об стол. — И это еще больше раздражает! Только представь, как, если все подстроено, они с Морским сейчас смеются надо мной. «Пусть Горленко расследует! Он дурак, нам верит, и никогда не заподозрит».

— Да-а-а… — Света встала, обошла стол и сочувственно погладила мужа по волосам, — тебе и впрямь не стоит браться. Обида на Морского и твоя богатая фантазия сводят тебя с ума. Но это даже мило…

— Угу! — послушно кивнул Коля, глядя в такие же волшебные, как двадцать лет назад, Светланины глаза, успокаиваясь в лучах ее взгляда. Еще чуть-чуть, и Коля забыл бы рабочие заботы и притянул жену к себе на колени… Но Света все испортила: взяла и сказанула ту же фразу, которой охарактеризовала поведение Коли год назад сразу после фееричной ссоры с Морским:

— Ты поступаешь честно, но ужасно…



Прокручивая в мыслях вчерашние события (а еще думал, что отвлекся на дорогу и ни о чем не сможет размышлять!), Коля чуть не пропустил свою остановку. Надо же, трамвай доехал!

— Спасибо! — гаркнул он в сторону водительской кабины, чем вызвал дружный переполох среди выходящих, которые по его примеру тоже решили отблагодарить трамвайщицу и начали соревноваться в вежливости.

Закончилось все возмущенным общественным:

— Вот нахалка! Я ей: «благодарю», а она: «не задерживайте двери». Под суд таких надо!

Отголоски вспыхнувшего на остановке обсуждения долетали до Горленко, даже когда он скрылся за массивной дверью родного 17-го отделения милиции.

В тесном вестибюле переминался с ноги на ногу грустный водитель Егоров.

— Приветствую! — первым кивнул Коля, любивший быть на равных с молодежью. Особенно с такими полезными, как Егоров. Водитель жил неподалеку от Горленко, и если забирал машину на ночь, то всякий раз за Николаем утром заезжал.

— Здравья желаю! — прогавкал парень и вдруг схватил Горленко за рукав: — Вас мне судьба послала, не иначе!

Коля вспомнил, что у Егорова сейчас неприятности: выговор за вождение в нетрезвом виде. Вообще, с учетом специфики службы, на такие мелочи внимания обычно не обращали: работа напряженная, мало ли кто как лечит нервы… Тем паче, если ты водитель годный, то никакая водка не помеха. Но в случае с Егоровым начальству почему-то понадобилась показательная взбучка.

— Можете Глебу Викторовичу передать, что я извиниться хочу? Я б сам сказал, но страшно обращаться… Меня, похоже, того-этого… Выгонят к чертям. Но, может, Глеб Викторович сжалится?

— Ого! — присвистнул Коля. — Все так серьезно? Конечно, порядок есть порядок, но некоторые, вон, без ста грамм вообще за порог отделения не выходят, и ничего…

— Да тут не в пьянке дело! — вздохнул парень. — Я просто неудачно выразился! Скажите Глебу Викторовичу, я не то имел в виду… — И, не дав Николаю возможности отказаться от выслушивания подробностей, забормотал: — Я глупость сказанул. Ну, был выпимши, с кем не бывает. Я Глеба Викторовича отвозил домой с банкета, и он тоже был ну очень на подпитии. И документы в отделении забыл. И стал просить, мол, высади меня, я сам пешком дойду. А я возьми и ляпни, мол, не пущу его самого идти: «И как вы не боитесь? — говорю. — Сейчас, вы же в курсе, рейды очищают улицы от калек-попрошаек. А вы в штатском, без бумаг, пьяный и хромоногий. Загребут еще…» Он сразу протрезвел и как давай орать…

— Это сколько ж ты выпил, — нахмурился Коля, — что такое сказанул?

— Да я не то имел в виду! — принялся оправдываться Егоров. — Да, не «очищают и загребут», а перевозят в интернаты для инвалидов, чтобы медицинский уход был и условия… Да, не «хромоногий» он, а немного ногу тянет из-за врожденной травмы, и это, когда он трезвый, никому и не заметно. Но… Слушайте, ну разве я не прав? Ему без документов одному ходить нельзя! У меня сосед безногий, ездит на дощечке. Так он, хоть и офицер-фронтовик с квартирой, женой и дочкой, все равно один за калитку двора выезжать боится — загребут, если без сопровождения, а пенсию себе присвоят… С его товарищем такое приключилось. Ой, ну, в смысле, переведут в медицинский интернат и…

— Ты вот что, — не выдержал Коля, — жди себе и помалкивай. Глеб на «хромоногого», конечно, обиделся, но он отходчивый и не сволочь. Не станет он о твоих провокационных разговорчиках выше докладывать. Но это только если ты их впредь вести не будешь. Знаешь же, в чем проштрафился, и снова продолжаешь…

— Да я только вам! — заверил Егоров. — Я же знаю: вы могила и никому не скажете. Поговорите с Глебом Викторовичем?

— Ты лучше сам, — после секундного раздумья сказал Николай. — В таких делах лишние уши и лишний рот только накаляют обстановку. Ну, если уж совсем у тебя духу не хватит, то посмотрим. А пока — ты мне ничего не говорил, я ничего не знаю… Да ладно, не кисни! Все не так плохо…

— Вроде и не так, да только что теперь будет, непонятно… — Парень не слишком-то взбодрился, но все же постарался улыбнуться и произнес: — В конце концов ведь не война же. Как-то образуется, согласен.

Под дверью Глеба, как часто бывало, топталась очередь из подчиненных. Викторович — даром что начальник — так и не обзавелся секретаршей, потому все время был обязан решать какие-то бумажные дела.

— Мне срочно! — буркнул Коля и рванул к кабинету. Ребята потеснились без возражений: знали, что Горленко просто так словами не разбрасывается и раз идет без очереди, значит надо.

— Ты говорил оперативно сообщать про новости по делу Гроха! — сказал Николай, просовывая голову в кабинет. Обычно он, хоть и был на короткой ноге с начальником, в кабинет без стука не врывался, но сейчас нужно было продемонстрировать решительность.

— Я слушаю! — Глеб ничем не выдал удивления и указал рукой на стул. С недавних пор он стал носить очки, и если бы Горленко самолично не видел шефа при опасных задержаниях, сейчас решил бы, что смотрит на типичного кабинетного работника, просиживающего штаны в то время, как подчиненные рискуют жизнью на оперативных выездах. — Ты только не горячись, пожалуйста. Говори взвешенно!

Последний пассаж начальника Коля не понял и решил не обращать внимания. Мало ли какая муха вежливости Глеба укусила, «распожалуйстался» и ладно… Шеф был примерно одного возраста с Колей, но на фронт в свое время не попал, как ни просился. Официально из-за врожденной хромоты, на самом деле потому, что больше пользы приносил в тылу, искореняя бандитизм. После Победы, когда для прочих наступила передышка, Глеб продолжал свой бой (порой еще более опасный, чем у других на фронте), достиг больших успехов и настоял, чтобы Горленко, до войны служивший в угрозыске, работал под его началом. С тех пор и были в одной связке. Глеб поднаторел в дипломатии и прикрывал его, когда приходилось вести переговоры с другими отделами и высоким начальством, при этом в настоящие дела не лез, если его специально не просили. Короче, Колю все устраивало.

— Такое дело, — начал Горленко, передвигая стул к шляпке Т-образного стола, чтоб быть поближе к собеседнику. — Помнишь, ты вчера вещал о «Черной кошке»? Я все перепроверил и обдумал…

— Не начинай! — сквозь зубы произнес Глеб, задрав очки на лоб. Наверно, чтобы было удобнее сверлить Колю взглядом. Горленко все же не сдавался:

— Я понимаю и уважаю твое желание прищучить гадов, но они тут ни при чем!

«Кошачьи» мотивы в преступной жизни СССР вошли в моду сразу после войны. Какой-то умник после ограбления магазина под Москвой нарисовал углем котенка на двери, и началось. В 46-м Горленко лично задержал трех малолетних вымогателей, считавших себя робин-гудами и «Черной кошкой». Пацанва запугивала мирных граждан, которые будто бы обогащались в тылу, в то время как порядочные люди проливали кровь на войне, и требовала выкуп за недонесение. Да и в докладах по всему Союзу то тут, то там всплывали «Кошки» — название казалось романтичным всем, от суровых криминальных элементов до глупой шпаны. Но в этом году все изменилось. В феврале организация, именующая себя «Черной кошкой», попала на страницы газет в связи с убийством оперуполномоченного в Химках. Парень попросил подозрительного типа предъявить документы, завязалась стрельба и… Весть разлетелась по всей стране. Слыть душегубом не хотелось никому, и среди мелких бандитов автограф «Черной кошки» мгновенно вышел из моды. Увы, из поля зрения милиции он не пропал. Буквально на днях мерзавцы вынесли из промтоварного магазина в Москве 68 тысяч рублей. И снова не обошлось без жертв. Кому-то из верхов стукнуло в голову, что такие негодяи не могут жить под носом у образцовой столичной милиции, и стала прорабатываться версия, что гады для налетов приезжают в столицу из другого города. И тут как раз на месте убийства Гроха в булочной у Стеклянной струи обнаружили свеженарисованный силуэт черной кошки…

Вчера, услышав о «Черной кошке» в Харькове, Глеб пришел в ярость: «Не позволю этой сволоте орудовать в нашем городе!», но хорошо знавший начальника Коля слышал в его тоне и нотки ликования. Кто ж не хочет, чтоб под его чутким руководством отделение накрыло самую опасную банду Советского Союза? За несколько часов, прошедших после убийства Гроха, Глеб лег костьми, обзвонил всех, кого можно и нельзя, дернул ниточки, к которым с войны, уважая субординацию, не прикасался… В итоге все-таки добился, чтобы его ребят, между прочим, оказавшихся на месте убийства первыми, не только не отстранили от дела, но и на равных правах допустили к расследованию — несмотря на все политические подоплеки дела, связанные с тем, что погибший был иностранцем.

Конечно, сообщение Горленко о том, что «Кошка» ни при чем, станет ударом для тщеславного Глеба. Но что поделаешь? Работа есть работа.

— Во-первых, я проверил сам рисунок — на метку московских палачей он не похож, — начал Коля. — Каракуля и близко не такая, как в секретке из Москвы. Еще и подпись! Метка настоящей «Черной кошки» текстами обычно не сопровождается.

— Допустим, это был другой художник, — не уступал Глеб. — И, кстати, ты, может, уже не помнишь, но еще два года назад при ограблении квартиры одной высокопоставленной особы в Москве налетчики не только нарисовали метку, но и подписали: «Черная кошка из Харькова!». Именно так, как подписали сейчас на нашем месте преступления. Да, в 48-м было время, когда «кошачьи» банды работали без убийств. Но с чего мы взяли, что нынешние твари — это не одна из прежних банд, переступившая теперь черту? Поверь, дружище, моя бдительность — это не просто так. У нас тут, может, филиал «Кошки», или не знаю…

— А я знаю, — беспощадно продолжил Горленко. — Конкретно в деле Гроха преступники — обычные простофили-неудачники. К деньгам из кассы не притронулись — в то время как настоящая «Кошка» выгребает все подчистую. Никаких насмешек в наш адрес, а во время последних налетов «Кошка», вспомни, выдавала себя за сотрудников МГБ. «Наши» действовали без жестокости, а ведь «Кошка» нынче не усыпляет, а убивает.

— Ну почему же, — парировал начальник. — В последний раз они убили двоих, а в магазине было двадцать человек. — Глеб вдруг взял с тумбочки фуражку и приложил к груди — он иногда бывал сентиментальным. — Директор, бывший фронтовик, мужественный человек, кинулся в рукопашную, ну а в ответ пуля… Но жальче всех студенточку. Зашла, на свою голову, в промтовары. Шальная пуля никого не щадит…

— Свидетелей оставили, — согласился Коля, вспоминая. — Но согнали их, как скот, в подсобку. Открой глаза! У «Кошки» другой почерк! У нас просто обчистили карманы и стырили портфель у иностранцев и хотели убежать. Ты же читал вчера отчет от медиков. Как я понял, убитый всю жизнь принимал таблетки успокаивающего действия из-за какого-то наследственного подвоха в организме. Поэтому к снотворному, которое применяли, оказался более стоек, чем остальные. Вот и очухался на свою беду раньше времени. Причина смерти — разбитая об угол стола голова. Была драка. Даже огнестрел в деле не фигурирует! Никакая это не «Кошка».

— Да мало ли, — не сдавался начальник. — Грох, говорят, не доверял советским гостиницам и все ценное всегда носил с собой… Там достаточно большая сумма была в карманах. С такой добычей в кассу можно было и не лезть.

На такую глупость Коля даже не стал отвечать, а вернулся к аргументам по прошлым пунктам.

— И, кстати, харьковский след 48-го года я тоже изучил — опять же: кот не тот. Да, надпись совпадает, но сразу видно, что почерк другой, и рисунок совершенно не такой.

— Тьфу! — в сердцах гаркнул Глеб. — Ладно, ступай. Потом поговорим. Вот потому, Горленко, и считаю, что ты мой лучший следователь — все, шельмец, успел…

— Еще не все, — Коля почувствовал подвох и постарался сделать, что хотел, пока не отговорили. — Хочу сказать, что раз дело не такое серьезное, раз это не «Кошка», то я тебе для него не нужен. Не вправе я заниматься этим расследованием — слишком близко знаком с женой жертвы. Она бывшая харьковчанка, мы со Светланой с ней тесно дружили когда-то. Она и на свадьбе у нас была. Нельзя мне в это дело — будут подозрения…

— Эх… — растерялся Глеб. — Я знал, что она бывшая жена твоего бывшего приятеля, и ожидал чего-нибудь такого, но… Ключевым для меня было, что если кто раскроет это дело быстрее всех, так ты… А ты, выходит, вот как… Даже не знаю…

— Не переживайте, все в порядке, — вдруг раздалось из-за стоящей в углу вешалки. Коля резко обернулся. Высокий бледный тип с военной выправкой, но в штатском, вышел из укрытия и коротко кивнул в знак приветствия.

— Ну, знаете! — Глеб обиженно подскочил. — Вы, товарищ, уж определитесь. Хотите оставаться незамеченным для моих посетителей — так прячьтесь, нам скрывать нечего. Хотите здороваться — так выходите с самого начала. Теперь я из-за вас в глазах Горленко выгляжу скотиной…

— Вовсе не из-за него! — с укором выпалил Коля. Глеб должен был предупредить! Ерунда какая-то…

— Говорю же, все в порядке, — с нажимом повторил таинственный визитер. — Я зря, конечно, конспирацию затеял и за плащ ваш спрятался… Привычка подвела. А сейчас я понял, что ваш подчиненный вполне подходит для нашего дела… И мы, пожалуй, можем быть откровенны.

Незнакомец сел, по-бабьи скрестив ноги, и, сложив руки на груди, принялся дробно стучать пальцами. Колю это ужасно отвлекало.

— Знакомься, Горленко. Это… — Тут Глеб растерянно поморщился, словно не зная, может ли назвать имя длинного. — Это представитель заводской общественности Изюма. Их предприятие и вызвало чехословацкую делегацию в Харьков. Вернее в область. А в Харьков они уже на завершающем этапе приехали. Чтобы, как я понимаю, закрепить успех совместной деятельности и город посмотреть…

— Скорее, чтобы утвердить планы с кем следует, — поправил незнакомец. — И утвердили. И мы с вами должны сделать так, чтобы происшедшее наших партнерских связей с Чехословакией не отменило. Эта делегация много значит для нашего завода. Я не могу компетентно рассказать о технических подробностях, мои обязанности лежат немного в другой сфере, но просто знайте — эти люди нам важны. Жизненно необходимо, чтобы оставшиеся члены делегации уехали от нас в добром здравии и без страха вернуться снова. Покажите класс советской милиции! Найдите преступников поскорее!

«Он из Первого отдела завода, — смекнул Коля. — Секретчик, причем явно не из простых. Вот «счастье» привалило!»

— В общем, — Глеб взглядом спросил у посетителя разрешения продолжать и, получив добро, выпалил: — Пока ты осматривал место преступления, мне позвонили и очень попросили добиться права вести это дело. Нам оно, конечно, сто раз еще аукнется и поперек горла встанет, но раз нужна наша помощь, отказать мы не можем. Как сказал Максим Горький: «Личный эгоизм — родной отец подлости». — После недавних курсов профпереподготовки Глеб стал повсюду вставлять красивые цитаты, и Коля, который курсы тоже посещал, немного завидовал, что у шефа оказалась такая всеобъемлющая память.

Глеб продолжал: — Я хорошим людям подлянку подкладывать не хочу, поэтому согласился. Нам повезло, что грабители накалякали кошачью метку — раз я считаю, что на вверенной мне территории орудуют преступники такого масштаба, я могу поднять скандал и возмутиться, что нас хотели отстранить от дела. Имею право требовать причастности, так сказать. И потребовал. На самом деле я отчеты-то читал и понимаю, что это убийство — дело дилетантов. Но нужно было сделать вид, что я поверил в «Кошку». А дальше — разберемся. Вернее — ты разберешься. Завод просил привлечь к расследованию лучших спецов. Я и привлек. И тут ты со своим «слишком хорошо знаком»…

— И это радует! — вмешался незнакомец. — Я ведь вам говорил, Глеб Викторович, как важна в этом деле деликатность. Иностранные гости, несмотря на ужас сложившейся ситуации, должны остаться довольны не только профессионализмом, но и человечностью советских органов милиции. Мы, конечно, распространили это мнение по всем инстанциям, но будет спокойнее, если лично вы… Впрочем, я вчера вам уже все объяснил…

Коля еле сдержал вырывающееся: «А мне не объяснили!»

— А вам, — заметил посетитель, будто прочитав его мысли, — Глеб Викторович сам все растолкует, если сочтет нужным. Я, собственно, пришел сейчас осведомиться, кто будет вести дело и, так сказать, взглянуть опытным взглядом. Взглянул, доволен. Это очень хорошо, что вы с Ириной Грох знакомы. Тем больше у нее поводов доверять нам и не нервничать попусту. О вашем отстранении от дела речи быть не может!

Коля уже предчувствовал, что пропал, но все же обернулся с надеждой и возмущением к Глебу.

— Что? — буркнул тот. — И мог бы, ничего не стал бы делать. У нас ответственное дело с повышенным контролем. В том числе от производства — от ключевой опоры государства, которое, между прочим, окружено врагами и нуждается сейчас в защите каждого спеца. — Глеб говорил четко, словно на партсобрании. — Естественно, что ты, Горленко, должен расследовать… Гордись…

За спиной тихонько скрипнула дверь. Таинственный представитель завода вышел не прощаясь, и сразу стало ясно, что Глеб его присутствием ужасно тяготился. Он тут же оживился, выскочил из-за стола и потащил Колю в глубь кабинета. Несмотря на хромоту, небольшой рост и очки хлюпика-интеллигента, лапища у Глеба Викторовича была крепкая. Горленко через миг уже торчал у распахнутого окна.

— Кто его знает, что он после себя оставил, — шепнул Глеб, явно опасаясь прослушки. — А тут шум с улицы. Хоть каплю, да надежней. — Он тяжело дышал и делал «страшное» лицо. — Меня про этого типа с са-а-амого верха предупредили, — Глеб показал рукой на потолок. — Мол, слушайся и цени, что обратится именно к тебе. Но я и сам помогал бы ему. Ты же знаешь, у меня отец в Изюме не последний человек. Наверное, потому к нам и обратились. Похоже, недоверие назрело у заводчан к кое-кому из наших. Там, — тут он указал рукой на дальний угол потолка, — не хотят скандала и мечтают всё быстренько раскрыть и вернуть трех оставшихся в живых инженеров на родину, чтобы те потом, как и планировалось, приезжали вновь без камня за пазухой. А там, — другой рукой Глеб показал прицельно на карниз, — наших хлебом не корми — дай шпионов найти. И тут, — он указал на люстру, — всем наплевать, кто прав, кто виноват, а важно только, чтобы дело побыстрее рассосалось, и к майской демонстрации мы были истинным примером для остального соцлагеря — ни банд, ни попрошаек, ни пьяных рож, ни преступлений…

Коля давно привык, что в голове у Глеба разные части потолка означают разное начальство, но не запоминал, какое где, и даже разбираться в этом мракобесии не хотел.

Суть разговора уже была понятна. От дела не откажешься, хоть вой. И почему-то, вместо того, чтобы кричать, что Глеб ввязался в интриги, а всему отделению придется отдуваться, расшаркиваясь с пострадавшими иностранцами, Коля думал совсем о другом. И было это другое ничуть не менее болезненным и неприятным: сейчас придет Морской. С ним нужно будет как-то говорить…

Решив передать дело, Николай планировал и встречу с Морским перекинуть на коллег. Пусть расспросят еще раз, все запротоколируют да отпускают восвояси. А тут, выходит, снова нужно общаться лично. И ведь наверняка как вчера — достойно и по-деловому — уже не выйдет. Зря Коля радовался, что вроде пообщались спокойно, сыграли завершающий почти мажорный аккорд в многолетней дружбе, и можно, чтобы снова не испортить память руганью, на этом всё завершить и больше не общаться. Но нет!

«Вы многое уже мне рассказали, но сейчас нужно задокументировать», — мысленно проговорил Коля, продумывая правильное начало разговора.

«Ты трус и предатель, — отвечал в мыслях Николая голос Морского. — При Вере просто не хотелось об этом говорить».

Подобным образом Морской в воображении Коли давно уже отвечал на любые мысленные попытки пообщаться. Даже когда Коля хотел помириться и прокручивал в голове возможное извинение. Хотя ведь извиняться по сути было не за что!



Год назад Галина Морская устраивала, как обычно, пятничные посиделки. Светлана поехала сразу после работы, чтобы помочь накрыть на стол, а Коля прибыл позже, причем даже не переодевшись после отвратительного ареста маньяка. Ладно бы, после чего нормального — а тут… Обычный мотальщик[10] из сада Шевченко, на которого милиция закрывала глаза уже полгода — не хватать же всех извращенцев без разбора, — перешел черту и стал убийцей. И заподозрили его лишь после третьей жертвы… Нашлись свидетели, Коля с ребятами гада задержал. Потом в мерзейшем настроении после такого дела все же поехал за женой в гости и чуть ли не с порога услышал от Морского каверзный вопрос: «Вот вы, прогрессивная общественность, охранники порядка, что думаете о критических статьях в адрес советского театра? И даже — плевать на остальных — что лично ты, Коля, считаешь? Надо бранить или пускай халтурят?» Горленко и сказал, как думал: «Критиковать — проще всего и, главное, бессмысленно, не по-товарищески и не по-советски. Особенно, когда речь о театре. Люди пошли в деятели культуры, а не в бандиты и убийцы, как многие после войны. Им хотя бы за это надо сказать спасибо, а не тыкать носом в успехи чужих постановок, особенно, если постановки эти были давным-давно, показывались только богачам и угнетателям народа». Коля действительно с некоторых пор стал думать о работе друга плохо. Пусть лучше бы Морской писал в газетах на другие темы, а в институте преподавал не критику, а… ну… историю театра, например. Раньше просто не было повода высказаться, а тут ведь попросили. «Но смысл искусства критики в том, чтобы, указывая на недостатки, искоренять их», — пролепетал кто-то из присутствующих. «Газеты и журналы — не искусство, а ответственная работа, призванная укреплять патриотизм и искоренять упаднические настроения!» — неожиданно для самого себя выпалил Коля услышанную недавно по радио мысль. И добавил для полноты картины фразу приглашенного оратора, выступавшего недавно на закрытом совещании в отделении: «Сейчас нельзя жить и работать, не ощущая гордости за успехи советского народа. Так может поступать только вредитель»… Да, не свои слова сказал, но мысль-то подходящая. И этой честной мыслью Коля, похоже, Морского и добил. Тот побледнел и перешел на «вы»: «Не может быть, что… Впрочем, да… Мне говорили, что от вас и надо ждать подобного. Трус и предатель! Я не ожидал…»

Все выяснилось позже, когда Светлана по дороге домой, всхлипывая, озвучила свое: «Честно, но ужасно». За мнение она, конечно, мужа не корила — у нас в конце концов свобода слова. Но вот за то, что не промолчал и не поддержал этим молчанием друга в трудный момент — ругала страшно. Оказалось, у Морского неприятности на работе: его снимают с должностей и песочат на собраниях, и разоблачение вредителей-критиканов, о котором говорят по радио, касается не только центральной прессы и тамошних деятелей, но и Харькова. Откуда Коля мог знать, что как раз сегодня Морскому устроили проволочку на работе? А знал бы, разве б на прямой вопрос стал другу врать? И, кстати, трое человек из тех, кто был тогда на вечере (всего их было шестеро), потом нашли Горленко и сказали спасибо, что не стал кривить душой, как они, поддерживая раздутое самомнение хозяина квартиры. С раздутостью самомнения они, конечно, перегнули — Морской действительно был умным и хорошим человеком, заслуживающим уважение своими знаниями… Просто запутался и забыл, что служить нужно, прежде всего, своей стране, а уж потом — искусству или еще чему-нибудь эдакому. А еще забыл, что друзья, если они настоящие, а не подхалимы какие-то, говорят правду, и обзывать их предателями по этому поводу — низко. Ну, в общем, вышла ссора, и бывшие друзья разошлись, как в небе журавли.



— Ты меня слушаешь? — Глеб Викторович даже стукнул задумавшегося Колю по плечу, чтобы растормошить. Тот вздрогнул, закивал и сделал вид, что пялится в окно. — А! Это же Морской? — воскликнул Глеб через миг, указывая на спешащего ко входу в отделение визитера. — Раз так, то ясно, отчего ты весь в раздумьях. И мой ответ: да, надо вербовать. Если у Ирины Грох имеются какие-то тайны, то Морскому, сделайся он с твоей подачи опять ей мил, она наверняка расскажет все, как есть. Так что ты уж постарайся, найди, чем надавить — пусть он ее расколет.

День становился для Коли Горленко все гаже и гаже.

Глава 4. От судьбы не уйдешь



Попытка поговорить с бывшей женой обернулась для Морского очередной нелепостью. Неудивительно — с Ириной все всегда было непросто. Накрученный увещеваниями Галочки о совести и удачно подвернувшейся «просьбой» Николая, Морской все же решил наведаться к гражданке Грох с соболезнованиями.

Нет, разумеется, он сказал, что ничего не обещает, в ответ на спутанные доводы Горленко. Все эти: «Я не хотел бы, но должен обязать вас поговорить с пострадавшими в неофициальной обстановке. Расценивайте это как призыв их успокоить…» попахивали четким «Станьте нашими ушами». Горленко напрямую не сказал, Морской не слишком внятно отказался, но все-таки пошел.

И вот, уже дойдя от площади Розы Люксембург до гостиницы «Интурист», Морской чуть не повстречался с собственной дочерью. Ларочку, судя по всему, бывшая мачеха взяла в оборот еще с утра. Сейчас Ирина и Лариса сидели на ступеньках входа в ресторан, которым Морской собирался воспользоваться по привычке. Бывший газетчик, по долгу службы частенько навещавший гастролеров, он знал, что это самый быстрый способ: администрация в вестибюле торопливостью не отличалась, а официанты в ресторане, предвидя чаевые, охотно соглашались телефонировать в нужный номер и спросить у постояльцев о желании перекусить с внезапным визитером.

Сперва, признаться, заслышав воодушевленное щебетание на крыльце, Морской решил, что это здешние кокетки-сердцеедки, коих в СССР гоняли почему-то везде, кроме гостиниц. Он быстро надвинул шляпу на нос и уже собирался уверенно пройти мимо, но тут приблизился настолько, что разобрал слова и голоса.

— А если сахара не жалко, то кудри крутишь на газету и закрепляешь сладкой водой. Держатся неделю, как железные. — говорила Лара. — И волосы завивкой не палишь, и выглядишь прилично. Если, конечно, осы не налетят и тополиный пух не налипнет. Хотя Олегу больше нравится, когда я, вот как ты, хожу с пучком. Но тебе идет. А мне, смотри, не очень… Олегу, может, потому и нравится, что на такую прилизанную крысу никто не посмотрит…

— Не выдумывай! Тебе по-всякому красиво, — серьезно вторила Ирина. — Кстати, я недавно читала в газете, что в Америке для закрепления кудрей придумали специальный спрей. Такая распыляющаяся паутина для волос. До нас это, конечно, не дошло. И не дойдет уже, в Чехословакии теперь все очень строго. В общем, пока у нас все крутят волосы на пиво.

— Фу-у-у! — перебила Ларочка. — Я пробовала. Запашище — жуть… Хотя, возможно, пиво пиву рознь…

— И кстати — только не надумай обижаться, — продолжала Ирина, — хочу сказать, что накладные плечи, которые у советских дам сейчас в ходу, нигде в мире уже не носят. Во всех парижских журналах пишут, что подплечники категорически устарели. Отпори их…

— Да уж, — хмыкнула в ответ Лариса. — Хорошенький у вас социализм: новости про Америку в газете оповещают не о загнивании, а о прическах, да еще и парижские журналы под рукой… У нас такого нет. И хорошо! Завидовать противно…

Собеседницы тихонько рассмеялись. Ирина — горько, Ларочка — задорно. Морской стоял к ним очень близко, но не выходил из-за колонны и оставался незамеченным. Сначала он оторопел: и оттого, как эти две болтуньи легкомысленны — услышать разговор мог кто угодно!) — и оттого, как с истинно женским талантом совмещать несовместимое они умудряются одновременно обсуждать и моду, и политику, и мужчин. И оттого, что два облака дыма и характерный запах сообщали, что и Лариса, и Ирина курят.

Морской, конечно, знал, что дочь уже большая, и даже удивлялся, если в своих кругах встречал светскую женщину Ларочкиного возраста без папирос. Но все же то были коллеги и чужие дети, а тут — своя… С Ириной тоже все отныне было ясно. Папироса в ее руках означала две вещи. Первая: мадам бросила балет — обладая слабыми легкими, она с детства боялась не справиться с дыханием в ритме танца и тщательно следила за здоровьем, сокрушаясь, что все коллеги, мол, еще с подросткового возраста смалят без остановки, а ей, увы, нельзя. Вторая: оказывается, давние Иринины рассказы о непереносимости табачного дыма были выдумкой. То есть Морской семь лет семейной жизни зря рисковал схватить воспаление легких, выходя для перекуров на балкон или распахивая окно кухни в лютый холод. Кругом обманы и напрасный риск!

— Как мило, Лара, что ты пришла со мною пообедать, — вздохнула между тем Ирина. — Мне правда было очень одиноко и страшно. Но теперь уже лучше. Спасибо!

— Я не могла не прийти, ты же знаешь. Вчера я растерялась и не успела ничего сказать… Конечно, глупо, что и сегодня все так на бегу и до отъезда обо всем не поговоришь.

— До отъезда? — Ирина удивилась, но тут же со свойственным ей эгоизмом истолковала Ларочкину мысль по-своему: — Почему ты так уверена, что я уезжаю? То есть по планам мы действительно должны были завтра покинуть Харьков. Но ведь все вместе, понимаешь? А теперь спешить некуда. Или есть куда, я уже не понимаю. Я не могу решить, уехать или нет, и значит, буду придерживаться уже намеченного плана. Вернее, перенамеченного заново. Вчера я уговорила руководителя делегации в память о Ярославе продлить командировку и остаться всем тут, пока убийцу не найдут. Нельзя же уезжать, оставив тело Ярослава тут. А следователи его пока не… ну… не отдают. Значит остаемся. Но так рискованно… Мне страшно. Нет, все же уезжаем… Я немедленно скажу, что передумала и надо уехать. Правильно? — Разговаривала она явно сама с собой, но Ларочка решила вмешаться.

— Ты говоришь так, будто нездорова. Или сосредоточься и все четко объясни, или давай спишем все на переутомление, и ты пообещаешь, что станешь разбираться с этой путаницей, только когда отдохнешь.

— Решение-то я должна принять сейчас! — вздохнула Ирина с явным отчаянием в голосе. — Но если сосредоточиться, то оно очевидно. Но ведь помимо всего прочего еще важно, что пристальное внимание нашей делегации ускорит дело. Наших у вас ценят. Хотя без Ярослава, наверное, уже и не так сильно. — Тут она сменила тональность и повторила нараспев: — Бе-ез Яро-слава… Дикость какая-то! Никак не могу поверить, что это случилось…

— Сочувствую, — осторожно подала голос Ларочка.

— Только больше не расспрашивай, — резко перебила Ирина. — Я попросту не справлюсь отвечая. Прости. Я соберусь с духом и все тебе расскажу. Кому как не тебе можно раскрыться?

Морской скривился от презрения к себе. Горленко был бы счастлив! Его посланник, мол, не только сам пришел просить откровенного разговора, но и не гнушается подслушивать чужие беседы… Но что же делать? Выйти из-за колонны — значит показать, что ты стоял в засаде. Удалиться — слишком рискованно: кто знает этих сплетниц, может, сначала не заметили, а на любое новое движение отреагируют. Вот незадача! Он продолжал стоять как истукан, изображая прилипшего к колонне идиота.

— Расскажи лучше побольше о себе, — просила в это время Ларочку Ирина. — Или опять про Леночку… Ты так чудесно говоришь о ней, я таю…

Своих детей у Ирины быть не могло по медицинским причинам. Она не признавалась, но, конечно, переживала. Как грубо и глупо в этой ситуации вела себя Лариса, хвастаясь Еленой! Морскому немедля захотелось отчитать дочь за бестактность. Что было, в общем-то, смешно, с учетом его нынешнего куда более неприличного поведения.

— А лучше, — не унималась Ирина, — опиши-ка мне Олега. Насколько он похож на твоего отца? Такой же пижон или скромняга? Ты в детстве заявляла, что выйдешь замуж только за Морского. Помнишь?

— Не помню, — призналась Лариса. — Мне говорили, что я была умненькой, а выходит, нет… — Снова раздался приглушенный смех. — А про Олега и не знаю, что сказать. Мы вместе счастливы. Надеюсь, так будет и дальше. Но начиналось все, конечно, со скандала, — по тону чувствовалось, что Ларочке нравится это вспоминать. — Познакомились мы в гостях, причем нас все друзья давно уже настойчиво хотели видеть парой, потому при мне все беспрерывно говорили об Олеге, а при нем — обо мне… В общем, еще до встречи мы друг другу изрядно надоели.

Морской затаил дыхание, осознав, что не знал эту историю. Причем не потому, что дочь что-то скрывала — просто он сам ни разу не спросил.

— Я к тому времени три года, как оплакивала Митю — свою первую настоящую любовь, — продолжала Лариса. — Думала, никогда не справлюсь с горем. Жених-не жених — не важно. На самом деле я и не знала его толком. Хотя в любви друг другу признавались… Он был приписан к восстановителям Харькова, но в 44-м их внезапно отправили на фронт. И… похоронка. Вокруг таких историй очень много, и я, конечно, понимала, что негоже уподобляться мрачным вдовам, — Лариса допустила очередную бестактность, но снова не заметила, — и ставить крест на будущем. Но поделать ничего не могла. Злилась ужасно, когда в институте политрук твердил: каждая советская женщина обязана создать ячейку общества, родить советскому народу новых граждан… Далее по тексту. Ты знаешь наверняка, что они там говорят, — у них у всех одно и то же в методичках…

— Не знаю, — поправила Ирина. — Но и не удивлена.

— Ах да, — опомнилась Лариса. — Все время забываю, какая пропасть между нами… Короче, я была совсем дикарка и ненавидела заранее любого, с кем меня хотели познакомить подруги. А они у меня очень активные. Так что со временем, можно сказать, я возненавидела весь род мужской. По крайней мере холостую его часть. Олег тогда только пришел с фронта. Его жена погибла в оккупацию. И он терпеть не мог вертихвосток, которые пытались заставить его забыть свою потерю. Зато его друзья только и делали, что пытались вернуть его к жизни… — Лариса ненадолго сбилась с мысли.

— Могу вообразить! — не к месту добавила Ирина, и по тону Морской понял, что мыслями она сейчас совсем не здесь.

— В итоге нас все же познакомили, — Лариса, кажется, почувствовала, что слишком долго говорит о себе, и скомкала остаток разговора. — Я дерзила, он осыпал меня холодным презрением. Так все и началось.

— А дальше?

— В том же духе… Общение превратилось в странный поединок — кто кого больше невзлюбил. А мы стали видеться подозрительно часто, думаю, не без вмешательства окружающих. Я даже просыпалась среди ночи и вскакивала записать, что едкое скажу ему при встрече. А он потом признался, что однажды гнался за трамваем, в который я зашла, чтобы в него ворваться и сказать, что он уже устал повсюду на меня натыкаться… Когда мечтающие нас объединить любопытные друзья все же сообразили хоть на миг оставить нас наедине, мы уже были по уши влюблены и, не имея зрителей для бравад, наконец объяснились. — Лариса снова замялась. — Пожалуй, хватит обо мне. Ты уже собралась с духом?

Ирина промолчала.

— Послушай, — посерьезнела Лара. — Все это выглядит немножко странно. Ты сказала, что не можешь говорить внутри гостиницы. Что хочешь быть уверена в отсутствии вокруг лишних ушей. Мы вышли. Но ведь ты мне по существу так ничего и не сказала. Все светские темы мы уже исчерпали, а ты так и не объясняешь суть своей просьбы….

Ах, ну конечно, просьба! Морской, выходит, не ошибся, когда решил, что Ирина позвала Ларочку для какого-то одолжения, а вовсе не из-за теплых чувств к дочери бывшего мужа.

— Да, не объясняю, — вздохнула Ирина. — Все слишком сложно… — Тут она явно приняла решение, и было оно, кажется, не в пользу откровений с Ларой. — Мне что-то зябко, — выдала вдруг. — Ну их, эти уши! Больших секретов у меня нет. Только терзания, а в них никто мне не поможет. И просьба несерьезная. Так, мелочь. Вернемся? Выпьем еще кофе в ресторане? Давай, пошли скорее!

Дверь хлопнула, и Морской застыл в нерешительности. Идти за ними? Но зачем? Ирина уже нашла себе поддержку и опору. И Галочке, и Коле можно будет честно сказать, что чуда не случилось: Ирина была не одна, и затевать разговор бессмысленно.

— Ну, значит не судьба! — шепнул Морской, активно убеждая самого себя, что даже рад подобному стечению обстоятельств. Резко развернувшись, он прошмыгнул мимо центрального входа в гостиницу и лишь напротив старейшего в городе, да и во всей Восточной Европе, кинотеатра, принадлежавшего некогда легендарным братьям Боммер, перестал прятать лицо в воротник и спокойно пошел к трамваю.

* * *

Примерно в это же время Коля Горленко обедал с женой. Была у них со Светой такая добрая традиция: если один по делам должен был оказаться возле места работы другого, поездку обязательно подгадывали под перерыв и шли в столовую, как парочка влюбленных. В этот раз Светлану — как опытного работника библиотеки им. Короленко — отправили в недавно открывшийся возле Колиного управления филиал отдела детской книги. Для обучения сотрудников, как водится.

— Ну, то есть это только в командировочном написано: «Для обучения», — рассказывала Света, ловко передвигая и свой, и Колин поднос ближе к кассе. Очередь была довольно плотной, и Горленко с его комплекцией, чтобы подобраться к перилам для подносов, пришлось бы оттолкнуть пару слишком голодных и рвущихся к кассе граждан. Света толкаться не разрешала и, ловко проныривая туда-сюда под чьим-то локтем, то говорила с мужем, то руководила наполнением тарелок у линии раздачи. Желтые короткие кудри мелькали, словно кто-то играл в настольный теннис одуванчиком. — На самом деле, — продолжала разговор она, — в этой библиотеке и без меня все грамотные. Помогаю чем могу, но это именно помощь, а совсем не просветительство. Все утро клеили кармашки на вновь прибывшие книги. И отгадай, из чего их нынче предписано делать? Из продовольственных карточек на 1948 год! Такая радость сразу накатила! Ведь на весь Союз их печатали, на много лет. Думали, до конца пятилетки страна не оправится, а мы так быстро голод победили, что карточки уже в 47-м отменили. Помнишь? И вот теперь — не пропадать же бланкам — они в библиотеках пригодились, причем для добрых, с голодом не связанных целей. Хорошо же?

Параллельно Света расплачивалась на кассе — за Колину порцию талоном, который выдавали служакам, а за свою — наличными, конечно, без второго, только суп и компот, но всё равно — не без вздоха сожаления.

— Иногда можно и попировать, да?

Коля не имел права говорить в общественном месте о деле Гроха, а ни о чем другом думать сейчас не мог, потому слушал вполуха. Сказал только, когда встали за столик, что уйти от расследования не получилось, и значит теперь начнутся жаркие денечки.



Библиотечный карман из не пригодившихся продовольственных карточек на 1948 год. Фото современное, книга 1948-го года издания из архива ЦДБ Холодногорского района Харькова



— Ты снова говорил с Морским? — обрадовалась Света. — Ну и что, что лишь по делу! Это все равно большой прогресс. Так и подружитесь опять.

— Еще не хватало, — фыркнул Николай. — Чтоб он потом опять ни с того ни с сего меня последними словами обзывал? Нет! Теперь только официальное общение.

— Ой! — вскрикнула вдруг Света. — Смотри, кто здесь!

В столовой, растерянно оглядывая очередь, стояла Ларочка Морская. Решив, похоже, не занимать, она подошла к отделу «Соки-воды», заказала стакан томатного сока, взяла щепотку соли из общего граненого стакана на прилавке, насыпала себе… и только тут заметила Горленко.

— Иди к нам! — махала руками Света. — Лара, я так рада встрече! Я слышала, что ты переезжаешь, и даже попрощаться не зашла.

— Я собиралась! — Лариса подошла и, как всегда при встрече, обнявши Свету, уткнулась ей в плечо. Давным-давно для этих ритуальных приветственных объятий Ларочке приходилось вставать на цыпочки, а Свете — наклоняться. Сейчас же было все наоборот.

— Коля, привет! — улыбнулась Лара.

Николай понял, что забыл поздороваться, и быстро закивал. Наверное, очень глупо. Вот уже год, общаясь с Ларочкой, он опасался, что его заподозрят в ухудшении отношений из-за ссоры с Морским, потому вечно выглядел нелепо.

— Как дела? Как дети? — продолжала тормошить его Лариса.

— Один — вот так, — Коля привычно показал ладонью рост Вовчика чуть ниже уровня своей подмышки и переместил руку ближе к бедру: — Другая — где-то так.

— Понятно, — натянуто улыбнулась Ларочка. — А ты что настолько серьезный?

— Работа такая, — ответил он. — А ты? Вошла сюда расстроенная, я видел. Что-то случилось?

— Да, всякое, — Лариса отмахнулась. — Я только от Ирины. Так печально — она страдает, но не может поделиться. А из-за того, что держит все в себе, страдает еще больше. Не потому что у нее какие-то секреты, не думайте! Ей просто очень больно. Я как могла ее пыталась расшевелить, рассказывала всякие глупости, шутила… Она то реагирует, то впадает в прострацию. Это очень тяжело, когда близкие умирают. Тем более так…

Все трое помолчали. Женщины — из сострадания к подруге и уважения к погибшему. А Коля, если честно, выжидая, не добавит ли Лариса что-нибудь еще о разговоре: для следствия могла быть полезной любая мелочь.

— И этот переезд! — переключилась Лара. — Он меня доконает! Бумаги дооформила, но теперь борьба с вещами. Одни надо купить, чтобы прибыть на Север хоть немного подготовленными, другие, соответственно, продать. Но как назло все это так непросто! — Она грустно отпила свой сок. — Мы с Олегом все утро пытались пристроить саксофон, гитару, графин и вазочки. Все остальное разобрали друзья, а тут — простой. В комиссионках нужно ждать целую вечность, пока найдется покупатель, а перекупщики — сплошные шарлатаны, скупают за копейки. На базаре хоть с вазочками повезло — женщина взяла маме на подарок. И графин один мужик договорился вечером посмотреть, благо живет недалеко. Но саксофон и гитара! Они не то что прочая мелочь — ценные и очень любимые. И видно, не хотят нас покидать. Мы тоже ни за что с ними не расстались бы, но деньги, как известно, разлучают. — Она посмотрела на Свету умоляющим взглядом: — Прости меня, Светланка! Я потому не захожу прощаться, что, видишь, только жаловаться на жизнь сейчас и могу.

— Вообще-то это не совсем законно, — заметил Коля. — Нет, не жаловаться, а продавать вещи частным образом!

— Ой, Коля, брось! — зашикали Света с Ларисой. — Все так делают! Жить ведь как-то надо…

— Мы же не в промышленных масштабах, — оправдывалась Лара. — Ты б видел, что другие продают! Один мужик, вон, распахнул пиджак, а там нашивки, и на них висит всего видимо-невидимо. И ордена, и ситечки для чая, и зеркальце. Даже мужские наручные часы, причем трофейные. Написано Cartier, но, конечно, это подделка. Хотя по виду очень изысканные. Циферблат такой аккуратный — прямоугольник с закругленными углами. Сразу видно — вещь! Сказал, что настоящие и работают, но ясно, что какой-то подвох есть. Будь настоящие, он бы стал миллионером! Я даже хотела спросить, сколько стоят и нельзя ли поменять на саксофон, но Олег отговорил. И правильно. Ведь наверняка обман. И до часов ли нам сейчас!

Коля ощутил, как его сердце бешено заколотилось. Ну ничего себе!

— Ты Коле про такое не рассказывай, — засмеялась Света. — Он хоть и по убийствам работает, но может и спекулянтами заинтересоваться. Все, что незаконно, — ему знать не положено. Его совесть будет мучить, а он — нас. Проблем не оберешься…

— Кстати, про проблемы, — Лариса еще больше погрустнела. — Маме Вере каким-то диким образом достались настоящие чулковые рейтузы. Она мне их дала немного поносить, и я… поставила зацепку! Свет, Коль, ведь только ваша мама теперь меня спасет! У нее ведь есть машинка для поднятия петель на чулках? Вдруг она не откажется помочь? Конечно, я опять останусь ей должна, но я приеду в отпуск из Воркуты, и вот увидите, отблагодарю… Хоть это незаконно.

— Не выдумывай! — нахмурилась Света. — Ты нам родная! Мама тебя любит. И шьет тебе не от желания заработать…

— Но у меня-то есть желание расплачиваться за такую отличную работу! Желание есть, возможности — найду. Знала бы ты, как мои подруги вечно мучаются со своими швеями! Одна своей машинки не имеет, но на чужих шьет мастерски — тут ничего не скажешь. Так вот, заказывая что-то, ты должен предоставить этой швее машинку и организовать благоустроенное рабочее место у себя дома. С питанием! А дамочка еще и привередлива в еде! Домработница моей подруги прыгает до потолка, когда швея наконец съезжает. А мне так повезло, что есть ваша мама. Словами не передать… Она возьмется за работу? Получится быстро убрать зацепку?

— Я в таком не разбираюсь, — сочувственно пожала плечами Света. — Но мы, конечно, спросим… И кстати, сколько стоит саксофон? Мы Вовку музыке давно хотели поучить. И Катеньке, наверно, пригодится. И может, сможем….

Николай больше не хотел слышать эту пустую болтовню, а к нужной теме Лара возвращаться, кажется, не собиралась. Пришлось раскрыть свою заинтересованность:

— Так что там про часы? — спросил он прямо. — Как выглядел обманщик-продавец? В какое время это было? На каком базаре? Куда он делся дальше?

— Э-э-э… — Ларочка смутилась. — Утром, в районе девяти. На Благбазе. Ну, то есть на Центральном рынке в дальней части. Обычно выглядел. Как отпетый спекулянт. Жуликоватый и в огромной кепке-аэродроме. Про дальше — я не знаю. Крутился вокруг нас, крутился… О! Вспомнила! В какой-то момент он достал газету, немного почитал и вдруг ушел с базара…

«Прочел, похоже, некролог или заглянул в раздел происшествий… — нахмурился Коля. — Вот говорил я нашим, что надо учитывать все варианты и дать команду прессе ничего не публиковать. Но нет! Коллегам покойного, видите ли, хочется дань уважения проявить! Хотя, конечно, вероятность, что убийца не затаится, а станет сдавать на рынок награбленное, была весьма мала…»

— А на что он тебе? — спросила Ларочка.

— Да тут такое дело… — Горленко понял, что, не приоткрыв завесу тайны следствия, полноценной помощи не получит. — В списке вещей, которые пропали у Ярослава Гроха и компании, числятся именные наручные часы. Cartier. Мужские. Не подделка.

— Чуяло же мое сердце — надо брать! — ахнула Ларочка, но тут же извинилась: — Шучу. Что ж это, выходит, сегодня я могла поймать убийцу Ириного мужа, но все прошляпила?

— Просаксофонила, — мрачно поправил Коля. Судя по всему, преступник оправдывал его самые худшие опасения.

* * *

На фабрике Морской еще раз убедился, что работа, словно жидкость или кот, неизменно занимает всё доступное ей жизненное пространство. Правда, в редакции, когда этот шутливый тезис зародился, подразумевалось, что как бы быстро ты ни планировал освободиться, все равно найдутся неотложные дела и снежный ком проблем. Сейчас же, за четыре часа справившись с дневной нормой, Морской с досадой констатировал, что давно уже работает вполсилы, искусственно растягивая мизерные задачи на весь день. В который раз ощутив себя пушкой, из которой стреляют по воробьям, он пошел в подсобку. Там его ждал обед. Заботливая инженер Валентина — смешная девочка, которая всегда представлялась только должностью и именем, — прихватила из закрывающейся ровно в два столовой порцию Морского и припрятала внизу.

— Подлизываешься к церберу, хитрюга? — Заслышав о таком, пустились беззлобно насмешничать коллеги. В обязанности Морского входил контроль за качеством выпускаемых фабрикой копий фильмов и возврат на доработку, но «подлизываться» было бесполезно: он принципиально не читал фамилии ответственных, написанные на коробках с копиями, как и раньше в институте, когда оценивал работы безотносительно к личностям студентов. Все это знали и поддразнивали инженера Валентину просто от желания поболтать.

— И вовсе нет! — нахмурившись, ответила девочка. — Я просто не переношу, когда еда пропадает. Не голодали вы, что ли, если таких простых вещей не понимаете?

— Да мы же не всерьез, что ты! Не бери в голову! — раздавалось отовсюду.

Питание в столовой было отвратительное — шутки о «карательной кулинарии» в общепите по городу ходили неспроста, — но Морской не мог не уважить инженера Валентину. Тем паче, что был голоден.

— Владимир Савельевич! — По лестнице навстречу поднимался замначальника главкинопроката Миша Сальман. — Вы мне нужны! Зайдите в кабинет Ивана Симоновича, как освободитесь. Я вас там дождусь, — предельно официальным тоном сказал он, но, оказавшись ближе, подмигнул.

Чтоб не мешать Морскому вживаться в коллектив, ни регулярно навещающий фабрику Сальман, ни директор Симонович не афишировали на работе близкого знакомства с подчиненным, но вне официальных встреч по-прежнему и в гости заходили, и к себе на преферанс частенько звали. Морской был благодарен, хотя авторитет среди коллег завоевал бы и без подчеркнутой отстраненности начальства: хороший анекдот или интересная история из биографии популярного артиста подкупали даже самых настороженных.

— Савельич, ты куда? — Отдыхающие перед ночным бдением рабочие дежурной смены были недовольны, что он, едва зайдя в подсобку, опять уходит, даже не поговорив. — У нас наложено! И чайник закипел! — С недавних пор ребята позволяли себе нехитрое лакомство — черный хлеб с сахаром. Они ссыпали сахар на газету в центре стола, раскладывали по краям ломти хлеба и, наслаждаясь чаепитием, обсуждали крах мирового империализма и мелкие бытовые проблемы соседей.

— Начальство вызывает! — оправдался Морской.

— Раз надо, то иди, — сочувственно закивали вслед ребята и вновь переключились на свои прерванные философствования: — Так вот тот парень! Он был умный, но дурак! — успел услышать Морской, прикрывая дверь. — Во всем таком был умный: всё на свете знал — вона, как Савельич, а в жизни — ну такой дурак, прям жах…

Морского эта фраза почему-то рассмешила, и в приемную он зашел с улыбкой.

— Будут распекать за слишком много отбракованных копий? — кивая на директорскую дверь, спросил он у степенно поливающей цветы Клавдии Петровны. Занимая должность секретаря, она по сути была равноправной участницей всех заседаний администрации и знала все фабричные новости наперед.

— Господь с вами, голубчик! — величаво поправив шаль, Клавдия вернулась за свой стол. — Люди нашего круга за такое не распекают. Здесь, — она обвела глазами приемную, — все борцы за качество. Брак тут всем мешает! — На этой фразе она густо покраснела, а Морской быстро отвернулся, уставившись на портрет Ильича. Сплетни о многолетней близости Клавдии и женатого начальника производственного отдела, кабинет которого находился тут же, по соседству с директорским, Морской, конечно, слышал, но выдавать свои познания не собирался.

— Иван Симонович, к вам Морской! — гаркнула Клавдия слишком громким для своего далеко уже не девичьего возраста голосом, нажав на кнопку коммутатора. — Ой, чуть не забыла! Анкету надо новую заполнить. У нас опять проверка, — она протянула бланк и покровительственно заверила: — Не берите в голову! Всем бланки выдаю, все заполняют, читать никто не будет, это формальность.

Будучи лет на пять старше Морского и зная, кем он был до прихода на фабрику, Клавдия считала себя обязанной опекать его. Впрочем, она всех всегда опекала.

— То есть как — привезли? То есть как — разгружайте? — Иван Симонович ругался с трубкой телефона, и вызвавший Морского Сальман жестами показал, мол, подожди, сейчас договорит. — У меня конец рабочего дня! — не унимался директор. — Ни один грузчик на ногах не стоит. Как — что отмечали? Конец рабочего дня и отмечали. Будто у вас не так. Предупреждать надо было, когда везете! Что? Сами пусть и разгрузят. Да куда угодно! Оборудование? Ценные пленки на реставрацию? Ну проконтролируем, да. Никуда не денутся, ручаюсь. А завтра склад примет. — Он наконец повесил трубку. — Твоих рук дело? — спросил Сальмана, но тот отрицательно замотал головой. — Нам на дачу ехать, а тут, понимаете ли, машина пришла с оборудованием. Еще один послевоенный подарок: у этих, — он кивнул на телефон, — дошли руки расчистить завалы в очередном здании. Там был фашистский киноклуб. Среди прочего и для нас подарочки нашлись. Ладно, не важно, давайте поскорее все обсудим, нас с Мишей гости ждут на Донце, рыбалку затеваем, а тут… Ой, извини! — Он посмотрел на Морского и смутился. Раньше они были соседями по даче, и теперь вежливому Ивану Симоновичу казалось неприличным упоминать про рыбалку и тем самым подчеркивать образовавшуюся пропасть в материальном положении. Морского эти вечные извинения немного раздражали.

— К делу! — перевел разговор в конструктивное русло Сальман. — Товарищ Морской, у меня доклад послезавтра. Не в службу, а в дружбу — посмотри, вот я текст набросал. Глянь своим редакторским чутьем, может, подправить что. И спорные моменты есть, не знаю даже, не выкидывать ли. Все любят спорт, и я всегда в докладе рассказывал об успехах нашей любительской команды футболистов. А в прошлом квартале наши проиграли сборной сельскохозяйственников. Такая неприятность… Были чемпионами столько времени, но вот… Совсем про это не сказать — нехорошо. У меня традиция уже — читаю доклад по нашей теме, а потом для разрядки вворачиваю: «Теперь о спорте». Но как сказать, чтобы не афишировать проигрыш? Мы все-таки должны гордиться нашими спортсменами…

— Говори: «Наша команда стала экс-чемпионом». И не соврешь и, если скажешь с чувством, народ все равно воодушевится, — предложил Морской и первым рассмеялся.

— Мы тут хохочем, — хитро сощурился Сальман, — а ведь это очень даже мысль! Только над интонациями надо поколдовать. Да и в целом получше выстроить всю речь. Поработаем?

Морской с интересом согласился.

— Ну нет! — обиделся Иван Симонович. — Это еще на час! Давайте лучше мы товарища Морского командируем завтра в Главкинопрокат для помощи товарищу Сальману. Идет? Завтра в конторе на Гоголя и разберетесь. Во сколько, Миша, ты там будешь? В двенадцать, хорошо? Вот и договорились. А то затянете сейчас на полночи. Или… — Тут он оживился: — Владимир Савельевич, может, айда с нами? У меня там э-э-э… встреча будет… деловая… с племянником. Он — ты слышал наверняка — энтузиаст. Телестудию в Харькове соорудить хочет. Давно ищет толковых редакторов. Вот и поговорите.

Морской отрицательно замотал головой.

— Тоже считаешь, что это гиблая затея? — вздохнул Иван Симонович. — Телевидение, может, и будет, только смотреть его некому. Сколько у нас, интересно, телевизионных аппаратов в городе есть? И сколько вокруг них можно разместить человек? Другое дело — кинотеатр…

Морской вспомнил, что недавно точно так же отказался идти завлитом к талантливым ребятам в студенческий театр. Все решили, мол, потому что мэтр не хочет в самодеятельность, а на самом деле….

— Я не считаю это дело гиблым, — Морской внезапно понял, что хочет быть честным. — И для меня было бы очень интересно поработать. Но… Мне нельзя. Сейчас любое начинание, где светится моя фамилия, будет в опале. Я себя скомпрометировал, других за собой тянуть не хочу.

— Э-э! — наигранно испуганно замахал руками директор и набросился на Сальмана: — И ты, подлец, меня уговорил, чтоб я пустил его на фабрику? «Любое начинание», ты слышал? Всё! Нам конец! — Все трое громко рассмеялись, но Иван Симонович вдруг посерьезнел: — Понимаю, уважаю, благодарен. Я забываю иногда, что всё… хм… ну… не гладко. Ты не переживай. Отсидишься у нас незаметно, пока всё у вас там прояснится, а потом уже можно будет в люди выходить. Толковые редакторы всегда нужны. — Он снова повеселел: — Как и контролеры ОТК, между прочим! — Окрестности огласила сирена звонка, обозначающая конец рабочей смены. — Всё, расходимся! Не смею больше вас задерживать, так сказать!

Морской направился к выходу.

— Стоп! Я еще про анкету хотел сказать, — вмешался Сальман. — Это просто рекомендация, но лучше в списке языков, которые знаешь, идиш не указывай.

— Я разве в первый раз анкету заполняю? Как будет выглядеть, что я забыл язык? — на идиш спросил Морской, вскинув брови.

— Как надо будет выглядеть, — ответил Михаил и добавил тоже на идиш: — Лично прочту твою анкету, чтобы убедиться, что ты язык не знаешь!

— Английский тоже не писать? — ехидно поинтересовался Морской. — И уж тем более — немецкий? Раз амнезия, то по всем, так сказать, фронтам…

— Немецкий нужен! — вмешался Иван Симонович. — Контролер должен уметь проверить титры на трофейных лентах. Мало ли что там может проявиться! Наши трофейные фильмы переводят вовсю, так что не надо этих глупых подстраховок — немецкий сейчас не возбраняется! Всё! Хватит разговоров! До свидания!

Спускаясь к выходу, Морской с усмешкой думал, мол, странно, что каждое заполнение анкеты неизменно вносит нововведения в твое прошлое. Иногда позорное нововведение. Еще он, между прочим, был не уверен в ответе к пункту «Есть ли родственники за границей?». Считается ли бывшая жена родственницей? Чехословакия хоть и социалистическое, но все же зарубежье… Впрочем, вряд ли кто-нибудь посторонний будет смотреть анкеты. Оно им надо? А волнительный Сальман про Ирину знать не знает, стало быть, переживать не будет.