Позволить, чтоб Ирина уехала, не узнав правды о своем ближайшем окружении, было подло. Потому иного выхода, кроме как разыскать мужа на «закрытом мероприятии» и передать с ним информацию, Галочка не видела. Впрочем, не видела она также и Морского.

— Приветствую! — заметив растерянную Галю возле группки журналистов, Ирина выскользнула из-за стола и подошла. И задала самый неожиданный для Галочки вопрос: — А где Морской? Вы что, пришли одна? Как… мило… — За плечом Ирины в ту же секунду оказалась Клара. Перебросившись парой непонятных Галочке слов, женщины рассмеялись. — Я говорю, что вот хоть один знакомый человек пришел, — перевела Ирина. — А то наш прощальный обед больше смахивает на банкет знакомств. Люди подходят, выражают соболезнования и надежды, что мы все же что-то хорошее на память о поездке тоже оставим в душе, говорят, как им жаль, что мы так скоро уезжаем. А мы их, если честно, знать не знаем… — Ирина напряженно оглядывалась, говорила тихо, но не убирала с лица широкой светской улыбки. — Нелепая история! Газетчикам дали, наконец, добро написать про расследование убийства Ярослава. Точнее, про блестящую работу органов и благодарность иностранцев. То есть нас. Освещать будут даже в центральной прессе. Отсюда и делегации провожатых, которые… — К Ирине кто-то подошел и, склонившись, что-то зашептал ей в ухо. — Это моя подруга! — с достоинством ответила Ирина. — Пришла меня проводить. Не вижу ничего зазорного и буду разговаривать!

Галочка не успела отвернуться от вспышек фотоаппаратов и растерялась еще больше.

— Из-за нас задержали отправление целого поезда! — продолжила Ирина. — Представляю, как ненавидят нашу делегацию простые граждане, которые должны были уехать вовремя. Нас с Кларой газетчики уже расспросили, теперь мучают других членов делегации. Все это очень утомительно… — И тут же без перехода добавила: — Морского, я смотрю, нет. Он вас прислал? Что ж, следовало ожидать. Ну… Хорошо… Я правда тронута…

Галочка поняла, что действовать придется самостоятельно, и, вспомнив, что Клара не понимает русского, стараясь говорить как можно беззаботней, произнесла:

— Я тут по делу. Хочу не столько проводить, сколько предупредить. Морской тут ни при чем, но это очень важно. Нам нужно пять минут поговорить наедине.

Клара, словно что-то почувствовав, тут же обняла Ирину за плечи и разразилась длинной эмоциональной тирадой, обращенной к Галочке.

— Хочу расспросить вас про харьковскую новейшую достопримечательность. «Стеклянная струя», да? — перевела Ирина.

— Ну… Не такая уж она и новейшая, — растерялась Галочка.

— Странно, а мне сказали… В любом случае хочу узнать, правда, что эта композиция построена по приказанию Никиты Сергеевича Хрущева, который возмутился, что троллейбусное депо находится прямо в центре города, и потребовал сделать более красивый вид из окна сотрудникам обкома? — Ирина переводила вопросы Клары дословно, но смотрела как бы извиняясь. — Или правдива другая легенда? Та, что гласит, будто любимая женщина вашего Виктора Михайловича Чураева прислала ему из Кисловодска открытку с такой беседкой и подписью, мол, очень полюбила это место, и он тогда распорядился сделать в Харькове нечто похожее? Простите, — тут Ирина заговорила уже сама от себя: — Клара, зная, что Морской увлекается историей города, видимо, решила, что вы тоже в курсе, и решила обсудить все, рассказанные ей вчера товарищем Константиновым городские легенды.



Рисунок из газеты «Красное знамя» выпуск от 23 августа 1948 г.



Галочка поняла, что Клара нарочно пытается втянуть ее в разговор, чтобы не дать пообщаться с Ириной, но сдаваться не собиралась.

— Надо же! — беззаботно заметила она. — А мне казалось, что товарищ Бржихачек так переживала из-за вашего исчезновения, что не могла слышать никаких отвлеченных разговоров…

— О! Ей пришлось, — рассмеялась Ирина. — Товарищ Константинов говорил без умолку, тут волей-неволей что-нибудь да запомнишь.

— Переведите уважаемой Кларе, пожалуйста, что я во всех этих легендах мало разбираюсь. А вон тот журналист, — она махнула на первого попавшегося парня в толпе, — большой в них спец и с удовольствием ответит на все вопросы.

Но Клара на провокацию не поддалась и обращаться с вопросами к посторонним не захотела. Галина решила идти напролом. Стараясь сохранять самое естественное выражение лица, она буквально потребовала от Ирины разговора наедине:

— Здесь есть дамская комната? Пожалуйста, пройдемте. Отошлите Клару к журналистам или еще куда и приходите. Это очень важно! Вопрос о вашей безопасности.

Ирина, к счастью, отнеслась к происходящему серьезно. Раздав все необходимые сообщения про необходимость припудрить носик и ловко передав Клару в руки какого-то из сопровождающих, она уверенно направилась к колоннам в конце зала.

Галочка рванула следом.

— Дело в Кларе! — прошептала она через минуту, стоя плечом к плечу с Ириной у зеркала в женском туалете. — Долго объяснять, но, кажется, именно она подбросила вам лист из дневника, а потом выкрала его у вас и сожгла.

Ирина удивленно подняла брови, явно требуя объяснений.

— Я изучала объяснительную Константинова, — продолжила Галя. — Я очень хорошо ее помню. Он видел, как листочек из дневника сжигала высокая дама с черными кудрями, благоухающая «Красной Москвой».

— Простите, — Ирина чуть попятилась и мягко улыбнулась, словно пытаясь успокоить умалишенную. — У Клары прямые волосы, она ниже меня на голову и точно никогда не пользовалась советским парфюмом…

— Вы сами сказали, что «Шанель № 5» пахнет, как «Красная Москва». И говорили Ларе, что дамы у вас крутят кудри на чешское пиво. А наш кот, как выяснилось, очень любит его запах. И когда Клара была у нас, он тыкался носом ей под косынку. Это было на следующее утро после того, как кто-то вторгся в ваш номер. Понимаете?

— Но… Нет, не понимаю. Спасибо за заботу, но вы что-то путаете… Милиция сказала, что это была сотрудница гостиницы, ее вот-вот задержат. Я очень хотела бы расспросить ее. Понять, зачем она так со мной. И, главное, куда она дела мой дневник. Но… Вы же видите, я под контролем, нет ни минуты. Мне лучше просто уехать и надеяться на лучшее. А Клара… Послушайте, она друг нашей семьи. Ей нет никакого смысла меня травмировать. Я просто даже не хочу этого слышать… Извините. Я… Я пойду…

Галочка предчувствовала, что так и будет. Но не рассказать все не имела права.

— Просто на всякий случай держите в голове то, что я сказала, — твердо произнесла она. — И подумайте о том, что если это Клара, то все становится понятно: и как вам незаметно подбросили письмо под дверь, и почему уехавшая сотрудница гостиницы вдруг оказалась возле вашего номера, хотя ее в тот день с утра никто не видел, и вечером, после сожжения листка, никто, по утверждению дежурных, из гостиницы не выходил… И то, что злоумышленник знал о любимом кофе Ярослава и его почерк, и язык, на котором вы переписывались… Я буду рада ошибиться, но, кажется, Кларе Бржихачек после гибели вашего мужа так хотелось домой, что она решила повлиять на ваше решение. Причем дважды…

— Всем хотелось уехать! — не уступала Ирина. — Тогда выходит, каждый мог это сделать.

— Но только Клара, разыскивая вас, явилась утром к нам домой в косынке, закрывающей прическу, точно пахнущую чешским пивом. Вопрос в другом, — тут Галю осенило: — Где Клара могла взять дневник? Только на месте преступления. А это значит… — Ирина попятилась еще быстрее и закрыла уши, явно не желая слышать вывод, и Галочке пришлось сказать довольно громко: — Клара Бржихачек — преступница!..

Дверь в дамскую комнату быстро отворилась. На пороге стояла Клара. Воспользовавшись смятением присутствующих, она приперла дверь спиной и, вынув из сумочки пистолет, навела его на Галину. Потом довольно строго сказала что-то Ирине, и та, подчиняясь указанию, переместилась к Гале и встала рядом.

Галочка даже глаза протерла, чтобы проверить, что происходящее ей не мерещится. Из-за двери доносились звуки музыки и громкие голоса. Там, кроме журналистов, толпилось множество милиционеров. Там…

— Что меня выдало? — спросила Клара хрипло.

— Не «что», а «кто», — ответила Галина, обрадовавшись возможности наладить психологический контакт с преступником и попытаться его обезвредить. — Наш кот и его бывшая хозяйка. Вернее — ее пристрастие к элитному пиву. Да и новая соседка тоже постаралась. Точнее ее склероз — он вовремя привел ее в квартиру. Вы не расстраивайтесь…

Оправившись от шока, Ирина вдруг воскликнула:

— Клара, ты говоришь на русском?

— Но в большей степени вас выдали не кот и не соседка, а вы сами, — с мягкой улыбкой вмешалась Галина.

— Говорю, — словно не замечая Галю, ответила Ирине Клара. — Родилась в семье одержимых русофилов, как ты теперь знаешь. Ярослав тебе рассказывал, как мы росли, не правда ли? Я рада, что у меня хотя бы бабушка с дедушкой были нормальные. Они не сердились, когда я вышла замуж и уехала в Германию. А Ярослав и родители считали меня приспособленкой с позорными мечтами о материальных благах. Ярек в юности был очень твердый в убеждениях. Категоричный.

— Но он вас защищал в суде! И взял работать на завод, — вмешалась Галя.

Она хотела добавить еще что-то для установки доброй атмосферы, но, заставив себя оторвать взгляд от пистолета, взглянула в лицо собеседницы. И не смогла больше вымолвить ни слова. По каким-то неуловимым признакам стало понятно, что Клара Бржихачек действительно готова на все. И это было жутко.

— Да, защищал, — согласилась Клара. — Все же я сестра. Ярослав бедняга. И бросить меня не хотел, и признаться, что родная старшая сестра работала в Германии при Гитлере, не мог. Такой коммунист, и вдруг такая сестра! Еще и свела его в могилу в конце концов… Ай-яй-яй, — она как будто рассмеялась, но тут же очень резко серьезным металлическим голосом спросила: — Кто еще знает про мою вину? — И тут же сама ответила: — Никто. Ведь ты пришла одна. Я везучая!

— Неправда! — вмешалась Ирина. — Что знает эта девочка, то знает и Морской. Он говорил, они всем делятся. И даже понимают друг друга бессловесно. Любовь…

В ответ Клара заговорила быстро и насмешливо, Ирина тихо отвечала, а Галя… Галя не могла отделаться от чувства благодарности.

— Он правда про меня такое говорил? — обернулась она к Ирине. — Спасибо, что поделились. Мне это очень важно. А то я думала… Не важно. Знаете, он и про вас всегда вспоминал очень тепло, ну и…

— Гхм! — потребовала внимания Бржихачек, угрожающе направляя пистолет на Галю. — У вас сейчас есть более важные темы для беспокойства. Вам нужно подчиниться. Мне никакая любовь Морского не помеха!

* * *

Морской и Коля в это время были полностью готовы к задержанию преступницы. Конечно, не одни. На этот раз начальство прислушалось к доводам Горленко и вовремя примчавшегося в отделение Морского. Выделили людей и дали полномочия. От первого Коля, естественно, пытался отказаться: много ли нужно, чтобы арестовать болезненную пятидесятилетнюю даму? Но Петров настаивал, чтобы его ребята присутствовали, и в случае, если оправдания Бржихачек будут понятны, чехословацкой делегации спокойно дали бы уехать уже без лишних подозрений. Он не поверил в догадку Горленко, но не задать вопросы Кларе теперь было невозможно.

— Ну и как ты догадался? — воспользовавшись образовавшейся паузой, расспрашивал Колю Морской. — Я так и не понял ход твоей мысли. Глеб, едва услышав от меня про двойную фамилию Бржихачек, без объяснений рявкнул: «Выходит, Горленко прав?» и кинулся тебя искать, ничего мне не объяснив. Ты извини, что я пошел к начальству, но тебя нигде не было, а ситуация, как мне казалось, требовала немедленной реакции.

— Ты правильно все сделал, — заверил Коля. — А про то, как я все понял, — долгая история. — Он, как всегда, когда хватал за хвост разгадку, пребывал в состоянии азарта, поэтому рассказывал охотно и весело. Хоть речь и шла об очень грустном инциденте. — Главную роль сыграло то, что я разозлился. Я ведь в голове себе уже представил, как все случилось. А Константинова полностью оправдали. Еще и Света, опознав в сотруднице гостиницы знакомую Кондрашина, добавила в суп соли. Я очень рассердился на такое несовпадение. Ну а когда злишься, то, знаешь ведь, в мозгу все как бы проясняется.

— Не знаю, — заверил Морской. — У меня — наоборот. Тем более, я уже в том возрасте, когда не злятся. Жизнь слишком киногенична, чтобы воспринимать ее в штыки. Любой сюжет красив, и, даже если он приносит боль лично тебе, злиться все равно невозможно. Смотришь как бы со стороны и аплодируешь сценаристу, — он вовремя спохватился. — Но я отвлекся. Итак, ты был на нервах и…?

— И подумал, что кроме Константинова на месте преступления было еще полно народу. И раз я думаю, что все произошло так, как я представлял, то нужно просто каждого проверить на причастность. И тут как раз отчет Константинова о его разъездах с Кларой пришелся к месту. Бржихачек зашла в аптеку, чтобы закупить себе успокоительных. Помнишь? Я посмотрел на перечень заказанных лекарств новым взглядом. И резануло слово «фен», — Коля хитро улыбнулся. — Наконец-то мои проблемы с запоминаниями терминов и всяческих словечек пошли на пользу! Пилюли Гроха — ну те, что помешали долгому действию снотворного, — как-то назывались, да? Я не запомнил как, но в мозгу отпечаталось, что он лечился каким-то «фен-чем-то». И вот, в списке нужных Кларе лекарств вижу какое-то другое слово, но тоже «фен-что-то». Ей-то на самом деле только валерьяну и продали. Про остальное сообщили, мол, надо по рецепту специально готовить, поинтересовались, с чего я взял, что у них такое есть. Но главное — не что продали, а что хотела купить, да? Меня заклинило на этом «фене», звучало название очень похоже. Мы со Светой кинулись к экспертам. Нет, я ошибся: название лекарства Клары с пилюлями Гроха не совпало, — только три буквы общие и всё. Нормальный человек внимание не обратит. А я — другое дело. Но заодно узнали, что оба эти лекарства — от судорог. Наши полезли в справочник, и выяснилось, что Клара спрашивала в аптеке советский — куда лучший, как мне объяснили, — аналог Гроховского лекарства! Все другие медикаменты, что Клара искала, тоже помогают при Гроховской болезни. И понеслось! Болезнь наследственная. Если Клара искала это лекарство, значит тоже больна. Выходит — она родственница Гроха? Тут я вспомнил, как мои дети кубарем катаются по полу, когда играют или если что-то делят. Сечешь? — Коля с самодовольной улыбкой пригладил чуб. — Сестра в любом возрасте пиететов к брату не испытывает. Любить-то любит, но если что, то может и в лоб заехать. Как в детстве. По привычке. — Коля вернулся к конкретике. — А дальше все было уже понятно. Клара тоже принимала лекарство и пришла в себя даже раньше Гроха. И, помня, что их с детства приучили хранить все важное в потайном кармане, решила воспользоваться случаем и это важное у Гроха изъять. Ну, например, дневник Ирины. А Грох пришел в себя, и завязалась потасовка. Опять же, если сестра, то рецепт фирменного кофе Гроха тоже знала…

— Звучит правдоподобно, — кивнул Морской. — Я тоже, когда понял, что Клара — родственница Гроха, так все себе и представил. Тем более, что в дневнике Ирина Клару упоминала. Та, видимо, про это узнала и захотела почитать… Вышел трагический несчастный случай…

— Да. Только в случае несчастий порядочные люди признают свою вину. А эта не просто не признала, а скрыла все, да еще и пыталась Ирину запугать, чтоб поскорее попасть домой. Водила за нос нас и посмеивалась! — Горленко недовольно поморщился. — Жалею, что мы сразу после булочной ее не обыскали. Хотя ведь знали, что у нее тоже есть этот потайной карман. Она сама сказала, что преступники ее наличность не тронули… — Коля напряженно вгляделся вдаль и, видимо, решив, что время еще есть, спросил: — А ты как догадался, в каких титрах можно найти прежнюю фамилию Клары?

Морской, не зная, что ответить, произнес:

— Ну… Сложная цепочка мудрых умозаключений и вроде бы разрозненных событий, которые сошлись в критичной точке… — начал он. Потом решил не врать и сказал прямо: — Короче, повезло.

Друзья немного нервно рассмеялись. Ожидание слишком затягивалось, и не тревожиться уже не получалось. Морской, еще час назад боявшийся встречи с Ириной при таких обстоятельствах (он, как-никак, лишает ее близкой подруги), теперь больше всего опасался, что встреча эта так и не состоится.

Даже с учетом задержки, связанной, как Коле объяснили, с повышенным вниманием журналистов, чехословацкая делегация должна была давно явиться на перрон[21], где Горленко и соорудил свою нехитрую засаду.

* * *

В голове Ирины вместо страха или гнева металось глупое: «Морской мне не простит, если его жену убьют из-за меня. Причем не кто-нибудь, а моя близкая подруга». Поэтому она прежде всего (уверенно и, как говорили ученицы про Иринину манеру расставлять их на сцене «хваткой, не терпящей возражений») взяла Галину за локоть и переставила к себе за спину. Девочка не сопротивлялась, но скорее от удивления, чем из покорности. Лишь после этого Ирина, превозмогая почти физическую боль и предательское желание разрыдаться, обратилась к Кларе.

— Убери, пожалуйста, оружие. — Как опытный педагог, она старалась говорить спокойно и легко, будто о само собою разумеющихся, понятных всем вещах. Но голос её все-таки дрожал. — Ни я, ни девочка Морского ни в чем не виноваты, поэтому не будем превращать наш диалог в драму. Не знаю, что случилось у вас с Ярославом, но уверена, что ты не хотела дурного. Наша задача сейчас не ссориться, а подумать, как быть.

— А я уже подумала, — нарочито резко сказала Клара, и Ирина почувствовала, как подруга специально накручивает в себе злобу, чтобы не испытывать никаких сожалений. — Как поняла, что Ярек мертв, так все дальнейшее и осознала. Я никогда, ни при каких условиях не пойду снова в тюрьму и в лагерь. Поэтому выход у меня был один — делать вид, что я в смерти брата не виновата, и поскорее возвращаться в Прагу.

— А ты виновата?

— Да. И это знание уже и есть мне наказание. Поверь, жесткое и даже нестерпимое. Я ведь его любила. Сложно не любить, когда ты с детства знаешь эти щечки на ощупь и помнишь, как учила это чудо крутить педали на велосипеде или тайком от мамы распихивать ненавистную манную кашу по щелям окна, словно замазку… Да, наши взгляды на жизнь потом существенно разнились, но в глубине души мы оба оставались теми же мамиными глупыми котятами, что копошились в куче тряпья на печке долгой зимой, сочиняя по очереди друг для друга сказки. — Клара сощурилась, явно тоже борясь со слезами. — Просто его взрослая история была про коммунизм, а моя — про нормальную человеческую жизнь. В итоге, как ни странно, я стала жертвой, а он — слугой победителей. И он хоть и помог, хоть вызволил меня, но все время попрекал своей правильностью. И даже ведь тебе не признавался, что я — его сестра. Стеснялся моего прошлого? Да… Но скорее — боялся будущего. Знал ведь, что рано или поздно мои «буржуазные замашки» проявятся, и это бросит тень на его безупречность. Нет, вслух-то говорил, что не может признаться, что я его сестра, дабы суд не решил, будто «рука руку моет», но я-то понимала… И, знаешь, это было очень неприятно. Особенно, когда я в Изюме пришла попросить денег.

— Каких денег? — с ужасом спросила Ирина, хотя уже и догадалась.

— Да любых! Та женщина, что нищенствует в Изюме, — это моя знакомая. Ей не на что кормить ребенка, понимаешь? А Ярослав разгуливает с пачкой банкнот, словно зажравшаяся сволочь. Я с ним поговорила. Умоляла! А он уперся: деньги делегации, растраты, ни в коем случае, стране виднее, как заботиться о своих гражданах… И потому в тот роковой час в булочной, придя в себя, я поняла, что нас только что ограбили, но это… сможет мне помочь. И увидела шанс безнаказанно забрать немного наличных для изюмской знакомой из тайного кармана Ярослава. И забрала бы, только он тоже очнулся и…. Мы сцепились. Он упал, ударился… От двери уже слышались шаги… Мне ничего не оставалось, кроме как залезть в карман и забрать заодно и этот твой дневник, ну и улечься рядом, изображая обморок… Так все и случилось. Я очень виновата, но видит Бог, я не хотела… Если бы не его дурацкая верность принципам…

— Если бы не твое дурацкое желание воспользоваться ограблением… — перебила Ирина, но тут же спохватилась: — Клара, не нужно новых жертв и следующих ошибок. Я тебя не выдам.

— Разумеется. Ты же не хочешь, чтобы старики Грохи узнали, что случилось? Я знаю, они к тебе добры, и ты, надеюсь, будешь платить тем же. Мать не переживет, если узнает, что произошло… Получится, что в один миг она потеряла сразу двух детей… Ты не захочешь ей такого горя, правда? В тебе-то я уверена, а в супруге Морского — нет. Ирина, отойди!

Ирина чувствовала, как дрожат колени, но отрицательно мотала головой.

— Упрямая! — с горечью фыркнула Клара. — Именно поэтому, зная твой характер, я и не надеялась простыми разговорами убедить тебя скорее уехать в Прагу. И даже первая страница дневника на тебя не подействовала. И ладно бы ты просто затаилась, а то ведь растрепала всем, дурашка.

Ирина вспыхнула. Так называл ее иногда Ярослав, когда был с чем-то не согласен, но не злился, а сопереживал.

— Не надо называть меня его словами…

— Это мои слова. Я так его дразнила в детстве. И додразнилась… — Клара на миг прикрыла глаза, глубоко вздохнула и заговорила снова: — Самое глупое, что эти деньги я в Изюм так и не передала! Ведь к почте даже подойти не получилось: то ты со мной ходила, то этот Константинов проходу не давал…

— Ты собиралась делать перевод обычной почтой? — изумилась Ирина. — И кто же из нас дурашка? Но я хочу понять другое. Выходит, ключ из моей сумочки украла ты?

— Он был мне нужен. Я испугалась после смерти Ярослава, тянула время экспертизы и там же, в булочной, смыла в уборной свое лекарство, чтобы никто не заподозрил, что я пришла в себя до появления милиции. А знаешь, что бывало со мной и Ярославом, если не принимать пилюли? О! В нашей жизни было много периодов, когда мы оставались без лекарства. Иногда — вот как сейчас со мной — все проходило без эксцессов, но больше помнится, когда болезнь все ж накрывала. Представь: все тело вдруг пронизает болью, ты каменеешь, болезнь тебя терзает, а ты молишь Бога уже и не о том, чтобы приступ кончился, а о мгновенной смерти… Врагу не пожелаешь… Я надеялась, что где-то в номере Ярослав хранил запасной пузырек с пилюлями. Но нет. Я в тот же день, как взяла у тебя ключ, обыскала твой номер. Лекарства не было. И тут ведь тоже ничего не купишь. Даже аналоги — и те лишь по рецептам. Я до сих пор боюсь, что вдруг начнется приступ.

— Тем более тебе не нужно лезть в новые неприятности…

— Разве я лезу? Судьба меня толкает. Ладно! — Клара снова обрела решительный вид и перешла на русский. — Сейчас мы все втроем выходим на лестницу и спускаемся в подвал. Галина! Ты остаешься там. Не бойся и старайся принять со смирением. Я тебя свяжу и воткну в рот кляп. Уверена, тебя найдут. Но уже после того, как мы с Ириной вернемся на родину.

— Ты с ума сошла? — Чтоб не пугать Галину, Ирина заговорила по-чешски. — А если ее не найдут? А если ей станет плохо? Я с этим планом не согласна! Даже не думай!

Клара стиснула зубы и склонила голову набок. Глаза ее сверкали холодно и чуждо, а лицо вдруг потемнело.

— Я ни за что и никогда не вернусь за решетку, — повторила она, снова накручивая сама себя.

И тут все звуки мира потонули в пронзительной тревожной сирене. Свет вдруг потух, раздались чьи-то крики. Ирина ощутила, как Галина куда-то её тянет. И тут же услышала снаружи уверенный, усиленный громкоговорителем бас:

— Всем стоять, не двигаться, руки вверх, все арестованы!

Глава 17. Прощение



Как только по рации сообщили о пожаре в «Интуристе», Морской понял, как ошибался, считая, что разучился злиться. Какого беса Коля поперся на вокзал, вместо того чтобы нейтрализовать возможную преступницу в гостинице? И почему Морской — да, себя сейчас он тоже ненавидел — не обсмеял эту идею, а подчинился? Как вообще можно было согласиться оставить Ирину в явной опасности?

— Черт! — вслух ругался между тем Горленко. — Хотели по-тихому расспросить подозреваемую, не портя московским газетчикам представление о быстро и гладко раскрытом преступлении, а тут такое… Как нарочно прям! — И вновь кричал водителю: — Гони! Скорее гони!

Толком обсудить происходящее не получалось, потому что каждую минуту рация приносила все более пугающие новости. Помимо пожарных, в «Интурист» уже были вызваны и скорая, и милиция, и аварийная бригада службы газа, и, кажется, даже санэпидемстанция.

— Да что там происходит? — нервничал Коля. — Какой-то сумасшедший аноним обзванивает все экстренные и иже с ними службы? Хорошенькие шутки… И так не вовремя!

Слова Горленко, как и шум мотора, заглушались для Морского все более мощной пульсирующей тревожной сиреной, вопящей в его собственном мозгу. Как ни давил на газ шофер, автомобиль двигался непростительно медленно, и Морской, представляя пожарных, выносящих из горящего здания бессознательное тело Ирины, до боли стискивал зубы и тщетно приказывал себе не давать волю воображению.

Прибыв на место, друзья обнаружили, что нигде ничего не горит. Зато народу в гостинице и рядом собралось множество. Расчищая себе дорогу локтями и удостоверением, Горленко ринулся в гущу событий. Морской, естественно, за ним. Увидев в холле у окна застывшую восковой куклой, но невредимую Ирину в сопровождении капитана Петрова, а рядом закрывшую лицо руками сгорбленную Клару Бржихачек, Морской успокоился. Что ж, кажется, и без них с Колей нашлось кому защитить Ирину. И тут…

— Не может быть! Родная? — Морской увидел Галочку и оторопел, мгновенно позабыв обо всех остальных волнениях.

— Вы опоздали! — растерянно сказала Галя, бросаясь к Морскому и Коле.

— Мы? — вспылил Горленко. — Это они, — он широким жестом обвел холл, подразумевая и чехословаков, и всех их провожающих, вместе взятых, — опоздали! Ведут себя так, будто расписание железной дороги в глаза не видели. Сбивают с толку! — Сообразив, что Галочка уж точно ни в чем не виновата, он буркнул: — Стойте здесь. Я пойду выясню, что тут случилось, — и решительно направился прямиком к Петрову.

— Вообще-то я участница событий, — попыталась облегчить ему задачу Галочка, но Коля не обратил внимания.

Зато Морской все понял.

— Рассказывай! — сказал он, дрожащими руками беря жену за плечи и разворачивая к себе.

— Я только что давала показания, — начала Галочка, и тут Морской заметил, в каком она смятении. — И, знаешь, когда все это описываешь, то вроде как звучит смешно и, в общем-то, не страшно. Но на самом деле…

— Погоди! — перебил он. — Сначала главное. С тобою все в порядке? Не ранена, не обожглась, не пострадала? — Он прижал ее к себе, наверное, чересчур пылко для общественного места и слишком крепко. — Ты понимаешь, что если бы с тобой что-то случилось, я умер бы на месте? Снимая показания, тебя не обижали?

— И что тут главное? Ты задал сто вопросов! — высвободившись, тихонько рассмеялась Галина, и глаза ее засияли привычными Морскому лукавинками. — Начну с начала, ладно?

Она рассказывала долго и забавно. То излагая факты четко и кратко, словно в репортаже, то увлекаясь и обыгрывая происшедшее в лицах. Морской наслаждался самим звуком ее голоса — яркого, полного жизни. Он понимал, что час назад имел все шансы никогда больше ее не услышать, и никак не мог отделаться от чувства вины. И за то, что не оказался в гостинице раньше, и за то, что так поздно догадался о роли Бржихачек, и, главное, за то, что втравил Галочку во всю эту историю.

— А твоя Ирина… — нарочито детским и капризным тоном начала Галочка, и Морской приготовился выслушать тысячу упреков в адрес своей бывшей жены. Выслушать и согласиться. — Твоя Ирина, представляешь, ничего не испугалась и прикрыла меня от пуль собственным телом!

Морской нелепо заморгал, не зная, как реагировать.

— Не совсем так! — К ним незаметно подошел Горленко, бесцеремонно вмешиваясь в разговор. — Никакие пули вам не угрожали. Это был игрушечный пистолет. Завхоз его из олова отлил для сынишки той сотрудницы гостиницы, у которой Бржихачек украла униформу. Хорошая игрушка, конечно, но всякий здравомыслящий человек отличил бы…

— Полегче! — нахмурился Морской.

— Нет-нет, он прав, — пустилась в самобичевания Галя. — Сейчас я вспоминаю, что мысленно даже подметила, мол, какой странный пистолет. Но мозг подсказывал одно, а сердце в панике кричало, что тем нелепей будет моя смерть — убита странной пулей. Мне кажется, что даже не будь оружия вообще, я все равно думала бы, что сейчас погибну, такой ужасный и решительный вид был у вашей Клары. Ирина тоже испугалась, но, заслонив меня, пыталась урезонить эту сумасшедшую, ну а я вдруг малодушно впала в состояние сомнамбулы. Так страшно было, что пошевелиться не могла…

— Инстинкт самосохранения свидетельствует о мудрости, а не о трусости, — осознав свой прошлый промах, попытался поддержать Галину Коля.

— А зачем гражданке Бржихачек понадобилось маскироваться под сотрудницу гостиницы? — перевел тему Морской.

— О! Это еще одна душещекотательная история! — с готовностью откликнулся Горленко. — Короче, Кларе не сиделось на месте, она расхаживала по гостинице, всюду совала нос и вот — подслушала разговор персонала. Девушки делились новостями с заступающей на смену коллегой. Среди прочего рассказали, о чем мы их допрашивали, и вновь прибывшая бедняжка впала в панику. Она сказала, что знает Кондрашина, и советовалась с подругами, говорить нам об этом в ответ на вопросы или нет. Знакомство было крайне поверхностным, а подозрения и неприятности могли вызвать серьезные.

— Знала Кондрашина? — удивилась Галя. — Сотрудница «Интуриста». Откуда?

— Простое совпадение, — ответил Коля. — Но Кларе оно понравилось. Ирина ведь как раз во всеуслышание заявляла, что хочет довести дело до конца, найти связь преступников с «Интуристом», чтобы расспросить того, кто ей подбросил лист из дневника. Клара боялась, что Ирина опять всех убедит остаться. К тому же эта самая сотрудница немедленно вынуждена была уехать: она получила телеграмму о смерти матери. Так переживала, что мешок с рабочим инвентарем и униформой не сдала кастелянше, а кинула в подсобке. Провидение прямо в руки Кларе подбросило прекрасную козу отпущения. Бржихачек перевоплотилась в работницу «Интуриста», позаботившись даже о наиболее запоминаемых деталях, типа прически. Она хотела одним выходом убить сразу двух зайцев: устроить переполох в номере Ирины, чтобы запугать и без того изрядно нервничающую вдову и подтолкнуть ее к твердому решению уезжать, да еще при этом сделать так, чтобы ее — не Ирину, а Клару в образе сотрудницы гостиницы — издалека увидела охрана, приметила и не удивилась потом, обнаружив в мешке с униформой также и листок из дневника.

— Так вот зачем похищать лист! Подставить горничную! — Морской обрадовался, что и этот кирпичек происходящего встал на место. Но тут же сбился. — Хотя… А зачем тогда его сжигать?

— Вернувшись к себе, Клара обнаружила в вещах своей козы отпущения детский оловянный пистолет и… изменила план. Ну, потому что поняла: милый белокурый мальчуган, который играл в подсобке на полу и так напоминал Кларе маленького Ярека, — сын той самой бедной сотрудницы. Из-за этого Клара расчувствовалась и решила не оставлять мальчика без матери.

— М-да уж, — передернула плечами Галочка. — Какой запутанный ход мысли. И это ты, Коля, еще все начал с грозного «короче»! — Она, похоже, окончательно оправилась от шока и уже даже слегка посмеивалась над Горленко. — Представляю, как выглядела бы эта история, если бы не «короче», а «длиннее».

— Если длиннее, то все то же, но не на русском языке и с дубляжом Ирины, — не моргнув глазом, ответил Коля и кивнул в сторону стола у окна. — Вон, смотрите, до сих пор беседуют. Наш переводчик явится вот-вот, а пока Петров разрешил Ирине присутствовать и помогать допросу. Удачное сложение обстоятельств. Ирина может все узнать из первых уст, а Клара явно пользуется ситуацией, чтобы оправдаться. Не перед нами, а как раз перед Ириной. Они беседуют как близкие подруги.

— Да, с обстоятельствами в этот раз судьба переборщила, — хмыкнул Морской. — Мы, кажется, могли бы разгадать все дело сразу, если б отбросили логику и поверили в мистику. — Его никто не понял, и он в задумчивости начал объяснять: — У нас с вами, Горленко, было уже четыре громких дела. Это, выходит, пятое. И на каждом этапе оно в каких-то эпизодах напоминало о первых трех. Можно было догадаться, что развязка сроднит его с четвертым[22].

— Вот вы о чем! — Коля, конечно, понял. — Что ж, в шестом совместном деле обязательно учтем пять предыдущих.

— Ну уж нет! — вырвалось у Морского. — Продолжения не будет. Увольте! — Он почувствовал, что даже побледнел. — Мне слишком много стоило все это. Болезненные, нервные истории, оставившие дыры и в душе, и в мировосприятии, и в судьбах близких… Я не осилю новую, простите.

Коля не успел ничего ответить, потому что к троице подошел Петров. Он улыбался. Криво, но вполне любезно.

— Что ж, Горленко, поздравляю! — будто через силу выдавил он. — Вынужден признать, ты оказался прав. Действительно — вся трудность дела была в том, что наслоилось сразу два преступления. Ты все почти что точно угадал.

— Не два, а аж четыре, — дерзко полез спорить Коля. — И мы их все раскрыли! Банда циркачей-грабителей — раз. Убийство уже после ограбления — два. Введение следствия в заблуждения подделкой улики в виде метки «Черной кошки» — три. И еще Кондрашин и его вольное обращение с краденым…

— Да ну не начинайте! — скривился Петров. — Ваших заслуг никто не умаляет, но два последних — это мелкие делишки, о них уже давно пора забыть… — Капитан хотел прибавить что-то еще, но его снова позвали к столу у окна.

— Что ж, значит, чудный песик Дейк у нас не навсегда, — подмигнул друзьям Коля. — Я, собственно, это и хотел узнать. Да, и еще одно! — Он повернулся вслед капитану и прокричал: — Я хочу подчеркнуть также и роль товарища Морского…

Горленко понесся за Петровым.

Обстановка в холле стремительно менялась. Приехали новые сотрудники милиции. Галочка нервно поежилась, явно опасаясь нового допроса, и Морской покровительственно ее обнял. Ирина в это время уже стояла у дверей в окружении каких-то людей. Она им что-то говорила, пятясь и растерянно оглядываясь. Встретившись глазами с Морским, она кинулась к нему так, словно собиралась искать защиту.

— Все говорят, что надо ехать на вокзал, — сказала она с ужасом. — Несмотря ни на что, наша делегация уезжает, и мне предписывают следовать с ними.

— Все правильно, — сказал Морской. А что еще он мог сказать?

— Но Клара?! Как я могу ее оставить? Как думаете, я смогу из Праги добиться для нее смягчающего приговора? Ее переведут на родину? Как? Как мне ей помочь?

— Она убийца, — сухо произнес Морской. — И обманщица. К тому же она пыталась свести вас с ума, и кто знает, какие козни собиралась строить против вас в будущем…

— Убийство по неосторожности, нервы, возраст, — быстро заговорила Ирина, дрожа, и Морской подумал, что если бы его руки не были заняты Галочкой, то он непременно обнял бы бывшую жену, чтобы успокоить. — Но вы отчасти правы, — продолжила Ирина. — Клара еще тот подарочек! Нарочно дергала меня за самые болезненные нити… Если бы не вы, — теперь она обращалась к Галочке, — я так и не узнала бы правды. Вы так отважно кинулись меня предупредить. Бросились одна! Буквально в преступное логово! Вы очень благородный человек!

— Ой, перестаньте, — смущенная Галина отшатнулась от Морского и забормотала что-то про пистолет, пули и Иринину храбрость. Женщины посмотрели друг на друга и вдруг… обнялись. Причем Ирина исхитрилась повернуться так, чтобы поднять глаза на Морского.

— Я оставляю вас в надежных и заботливых руках, — серьезно сказала она. — И это единственное, что заставило меня смириться с необходимостью снова вас оставить.

Морской вздохнул и быстро переключился:

— Вы не забыли выяснить, где она прячет ваш дневник?

— Какой вы бессердечный! — Ирина возмущенно вскинула брови. Галочка, освободившись от объятий, тоже кинула на мужа полный недоумения и осуждения взгляд.

— Нет, не забыла, — Ирина все ж ответила. — И знаете, что Клара мне сказала? — Гордо откинув голову назад и прикрыв глаза, Ирина начала на чешском, но тут же все перевела: — Дурашка! От дневника остался лишь ничего не значащий первый листок. Я, разумеется, не могла допустить, чтобы компрометирующие тебя записи попали кому-нибудь в руки. Я уничтожила дневник, едва его прочтя. Уверена, мой брат хотел бы, чтобы я так поступила.

Глава 18. Прощание



Морскому не спалось. Рой мыслей в голове метался с той досадной скоростью, когда поймать одну конкретную никак не выходит, но и совсем не думать невозможно.

«Все позади. Ирина уехала. Хорошо, что зная правду, плохо — что правда эта так жестока и глупа… Я даже не сказал напутственного слова. И правильно, и так ведь все понятно. По крайней мере мне… Она, наверное, еще вернется хлопотать о Кларе. Лучше б не возвращалась!»

Морской вспомнил, как, заявившись поздно вечером домой, они с Галиной в красках описали все случившееся пани Ильиничне, и та (мудрая теща — залог семейной благодати!) скептически в ответ на сожаления Гали о Клариной судьбе отметила, мол, преступница ничем себе не помогла: уничтоженный дневник прежде всего компрометировал саму Бржихачек, рассказывая о ее симпатиях к жене врага народа в Изюме. А вспыхнувшая якобы из-за голубоглазого малыша жалость к сотруднице гостиницы могла быть просто запоздалым проявлением разума, ведь, потянув за эту ниточку и ничего не добившись от горничной, следователи преисполнились бы новых подозрений. К тому же — хотела того Клара или нет — бедная работница «Интуриста» все же пострадала, вместо похорон матери оказавшись в допросной.

— Так что мое мнение, — после этих доводов теща вопросительно глянула на Морского и, заручившись поддержкой, строго сказала дочери: — Нам всю эту историю надо забыть и ни о каких Кларах больше не волноваться. А то я знаю тебя, мать, решишь еще пытаться менять показания, смягчать ее участь, еще, поди, ей передачки в тюрьму понесешь!

— Не надо преувеличений! — отмахнулась Галочка в ответ. — Я всей этой казенной системы боюсь как огня, и, если вдруг придется нести передачку, наверное, грохнусь в обморок еще на этапе занимания очереди.

Припоминая этот ответ, Морской запоздало рассмеялся. Выходит, Галочка даже после своего отважного появления в «Интуристе» по-прежнему считает себя трусихой.

Он посмотрел на тихо сопящую рядом жену со странной смесью нежности и зависти. Лицо Галины было безмятежно. Она находилась еще в том дивном возрасте, когда легко засыпаешь даже после самого напряженного, полного тревог дня и утром просыпаешься почти что исцеленным.

«Милое настрадавшееся дитя и в то же время самая стойкая и прекрасная из женщин. Хоть в чем-то мне везет», — подумал Морской, бесшумно выскальзывая из-под одеяла.

Помимо прочего, его безмерно тяготил тот факт, что не вышло по-человечески попрощаться с Ларочкой. Вечером дочь, конечно, Морского не дождалась, а на вокзале завтра наверняка будет толпа народу, и толком ничего сказать не выйдет. И есть ли, собственно, что говорить?

Морской припомнил все их последние беседы, все разногласия, которые, по сути, были признаком взаимной заботы, все шуточки и легкие подколки… Тут он кое-что придумал и, хитро сощурившись, перенес печатную машинку на кухню. Ночь, как и подобает в подобные минуты, была лунной, глубокой и полной дразнящего пафоса.

Через четверть часа в дверь резко и уверенно позвонили. Почему-то Морской сразу понял, кто пришел, и почувствовал, как все внутри переворачивается. Какие-то мгновения он малодушно думал не открывать. Потом резко встал, стараясь не терять достоинства, криво улыбнулся своему отражению в стекле окна и, гордо откинув голову назад, уверенно пошел навстречу судьбе.

* * *

Обыск длился так долго, что Галочке периодически происходящее казалось нереальным дурным сном. Незваные гости переворачивали комнату вверх дном, ломали шкафы в поисках тайников, сбрасывая бумаги в сорванные с подушек наволочки. Двое понятых — явно привыкший к подобным мероприятиям дворник и перепуганная, набросившая плащ поверх ночной сорочки соседка по лестничной площадке — стояли по разные стороны балконной двери, словно часовые. Галочка все же пыталась оставаться человеком — предлагала соседке сесть, указывая то на кресло, то на табуретку. Но представители МГБ с осуждающим «не мешайте работать, гражданочка!» настойчиво рекомендовали Гале выйти из комнаты.

Едва зайдя, проверив документы и обыскав присутствующих — так тщательно, будто всерьез думали, что пришли к вооруженным бандитам и опасались сопротивления, — гэбисты потеряли к Гале всякий интерес, в то время как она, напротив, хоть как-то пыталась выяснить, что происходит.

Разбушевавшаяся было сначала Галочкина мама уже совсем успокоилась, но Морской, явно чтобы поберечь нервы жены и избавить ее от созерцания процесса обыска, несколько раз просил: — Дорогая, позаботься о пани Ильиничне, посиди с ней.

В самом начале визита МГБ Галочкина мама действительно всех напугала: она первой оказалась у двери в ответ на звонок и, резко распахнув дверь, сообщила:

— Я готова!

Полностью собранная, решительная, с туго перевязанным веревками дорожным чемоданом и очень бледным лицом она, узнав, что арестовывать пришли Морского, долго еще кричала, что это ошибка.

— Я знаю, что вы за мной! — кричала она наполнявшим прихожую людям. — Я вас ждала! Да, ложный вызов пожарной, скорой и горгаза наказуем — я полностью осознавала это, когда звонила. Но у меня есть что сказать в свое оправдание. Отягощающие обстоятельства — я соврала, сказав, что иностранная шпионка именно в данный момент поджигает гостиницу, пускает газ и крадет государственные тайны. Но есть и смягчающие — я знала, что моя дочь и ее… хм… подруга в опасности. Надеюсь, следователи примут во внимание…

Ее не слушали, она металась в возмущении, кричала, что все анонимные звонки совершала она, что Морского в тот момент вообще не было дома. Потом, осознав, наконец, что с телефонными звонками задержание никак не связано, она вдруг сползла по стене и начала жалобно всхлипывать. Галочке позволили налить для матери воды и плотно закрыли дверь кухни, где держали Морского, ссылаясь на оформление каких-то документов. И сколько Галя ни пыталась с тех пор пробиться к мужу, Владимир ей все время напоминал о необходимости позаботиться о маме, а парень, оформлявший документы, болезненно кривился и просил не беспокоить.

— Тут всё! — раздалось из комнат наконец. Гале позволили войти, добавив дикое: — Комната будет опечатана. Вот адрес, по которому писать заявление о совместной жилплощади и просьбу разрешить дальнейшее проживание в одиночестве. А пока можете взять лишь предметы первой необходимости. И соберите мужа, ему пора!

— Я не разбит, чтобы меня собирать! — нарочито бодро прокричал Морской, услышавший эти слова, и тоже вошел в комнату. — Я сам.

— Как знаете. Но только побыстрее. Нам еще в четыре места сегодня ехать.

Общались «гости» сдержанно, но в целом вежливо, и Галочка, как ни печалили ее следы грязных сапог на любимых сброшенных на пол книгах, сочла это добрым знаком. Быть может, все не очень-то серьезно и после объяснительной беседы Владимира отпустят? Тем более, что сам он держался очень уверенно и даже весело.

— Мне тут такую историю рассказали! — игнорируя присутствие одного из гэбистов, оставленного наблюдать, как задержанный переодевается, произнес вдруг Морской: — Горленко — Д’Артаньян чертов — загремел из-за меня на 15 суток за хулиганство. Представляешь? Он по делам в управу заходил, как раз когда ребята, — он кивнул на присутствующего, — за мной выезжали. Увидел бумаги, понял, за кем едут, и поднял шум. Сначала на Петрова бросился. Кричал при этом, ты заметь: «Вы, обещали, что если он хорошо себя проявит, то будет доверие! Что ж это выходит? Я ручаюсь! Иностранцы уехали, и вы сразу!..» Ты понимаешь? — Галочка кивнула, и он продолжил: — Но товарищ Петров, как оказалось, ничего не может сделать. Не от него приказ и по другому совсем делу.

— А по какому? — не выдержала Галя.

Морской не отвечал, придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале. Галя отметила, что муж выбрал лучший галстук и пиджак, который насмешливо именовал «парадно-выходно-ненужным» и не доставал из шкафа со времен работы в редакции.

— Нечего удивляться, — перехватив ее взгляд, сказал Владимир. — Считаю, что мне предстоит ответственный разговор, а значит, нужно позаботиться о должном впечатлении.

— Что значит «по другому делу»? — настаивала Галя. — По какому?

Морской пожал плечами, а присутствующий гэбист, решив, что спрашивают его, включился в разговор:

— Это товарищу Морскому на месте объяснят. Я пока человек маленький. Чего не знаю, того не знаю. А за товарища Горленко вы не беспокойтесь. Он вес у нас имеет. Вот я вам в том живое доказательство. Он мне хорошую характеристику дал — век не забуду, — и я теперь на новом месте службы. Меня в область хотели перевести, но товарищ Горленко поговорил, меня взяли в последнее дело, и там я так отличился, что, вот, остался в Харькове.

— Егоров — бывший водитель из Колиного отделения, — пояснил Морской. — Он мне про арест Горленко и рассказал.

— «Арест» — это громко сказано, — продолжил Егоров. — Простое задержание. Ну, может, выговор еще будет. Самое большее. Товарищ Горленко — хороший следователь, такие всегда нужны, его быстро отпустят. — Тут рассказчик, все припомнив, усмехнулся: — Но он, конечно, разнервничался. Дверь в приемной начальства вышиб. А что ее вышибать-то? В кабинете не было никого… Но вы за него не волнуйтесь.

— Мы не волнуемся, — твердо сказала Галя, переглянувшись с Морским. — Коля порядочный и… — Тут она попробовала на вкус забытое, никем из соотечественников давно не произносимое, брошенное вчера Ириной слово: —…и благородный…

— Да, — перебил ее Морской. — Горленко наш советский человек, ему скрывать нечего. Как и мне.

Тут в комнату вошел напарник Егорова с ворохом бумаг.

— Еще нашли на кухне, — сказал он, швыряя пачку в наволочку.

Сверху Морской заметил лист с печатным шрифтом и быстро выхватил его.

— Это личное, — сказал он, и Галя не удержалась от нервного смешка. Владимир говорил так, будто все другое — письма, черновики, фотокарточки, содержимое книжных полок и карманов одежды — было общественным. Морской с просительной интонацией продолжил: — Просто четверостишие. Письмо к дочери. Она уезжает…

Егоров забрал бумагу, буркнув осуждающее: «Не положено!», а Галочка насторожилась. Морской, внимательно глядя в глаза жене, произнес нараспев:



Поскорей приезжай!

Стонут струны гитары,

И как будто я слышу мурчанье кота.

Для чего только есть на земле Сыктывкары

И какая-то в той стороне Воркута[23].



— Запомнила? — спросил он у жены уже с нормальной интонацией.

Галочка кивнула, сигнализируя, что память у нее по-прежнему в порядке, стихи на слух, как и всегда, запоминаются с первого раза, и Ларочке она всю эту псевдолирику обязательно передаст.

— Представляю, как она посмеется, вспомнив о моем скептическом отношении к стихосложению. Передай ей, пожалуйста, что я раскаялся, — удовлетворенно кивнул Морской.

— Давайте быстрее, — вмешался Егоров. — Не до поэзии!

И Галя поняла, что сейчас Морского уведут.

— Можно, я с ним поеду??? — теряя самообладание, взмолилась она. — Подождите! Что вы посоветуете взять с собой? Он не готов совсем! Дайте еще минутку.

От накатившего отчаяния голос Галины превратился в глухой, какой-то еле слышный хрип. Но на нее все равно никто не обращал внимание. Только Морской, на миг обернувшись перед дверью, сжав оба кулака перед грудью, словно говоря: «Держись, мы еще поборемся!», послал ей на прощанье подбадривающий взгляд.

Его подтолкнули к лестничной площадке. Галя смотрела вслед и проклинала себя за то, что просто смотрит и ничего не предпринимает. Стоит, привалившись к косяку и презирая себя сразу и за слезы, и за полнейшую пассивность, и за страх…

Когда Егоров опечатал комнату и сделал пару торопливых шагов к выходу, разъяренный кот Минька, невесть как оказавшийся на антресолях, прыгнул вниз и в кровь разодрал обалдевшему гэбисту щеку…

* * *

Морскому повезло — увозили его в обычной гражданской легковушке. Зажатый на заднем сиденье между устало откинувшимися на спинку конвоирами, он мог смотреть в окно.

Там просыпался город. У бочки с молоком дремала слишком рано заступившая на вахту продавщица. Зевающие на ограде Дворца пионеров львы казались розовыми в свете первых лучей солнца. Знакомые дома, в каждом из которых Морской или бывал, или знал кого-то из жильцов, распахивали окна навстречу дню.

— Что ж… Дальше — без меня! — шепнул он всем харьковчанам сразу.

Из-за ремонта перед бывшим зданием ЦК машина пошла в объезд, и арестованный успел проститься взглядом и с неизменно поддерживающим небо многоруким великаном Госпромом, и с все еще отстраиваемым Домом проектов, который, по слухам, отдали Университету и должны были вот-вот открыть, и с многострадальным, но не сломленным памятником Кобзарю, и с незнакомыми малярами, перекрикивающимися в строительных люльках под крышей здания напротив…

Раздражавшие в последние годы повсеместные стройки вдруг показались символом будущих надежд. Чтоб посмотреть на то, каким в конечном счете станет Харьков, придется умудриться не погибнуть.

«Когда я вернусь, ты будешь совсем другим!» — мысленно сказал он городу и вспомнил, что эти же слова Лариса говорила о дочке.

Да-да. Суть та же, только срок предполагаемой разлуки разный.

Как ни подбадривал Морской Галочку, как ни крепился, поправляя галстук и собираясь с мыслями, он все же понимал, что попал в очень долгую передрягу. Три года с конфискацией имущества в лучшем случае. Морской знал, что ни у Коли, ни у других, ратующих за его освобождение, ничего не выйдет, как не выходило в прошлом и у него, когда, еще будучи газетчиком, он пытался за кого-то хлопотать.

Прекрасно понимая, что он не первый и не последний, кого затянуло в эту мясорубку, Морской на самом деле даже не боялся.

Наверное, только сожалел, что так бездарно потерял последний год. Ведь и студенты звали делать театр, и было время, чтобы писать в стол… А он, дурак, хотел для всех как лучше…

Что ж, раз песчинку сносит всяким вздорным ветром, то предстоит стать глыбой. Он не хотел, но мирозданье напросилось.

Морской расправил плечи и внезапно улыбнулся, почувствовав, что готов встретить новый этап жизни спокойно и даже с интересом. Жизнь арестанта — тоже опыт. Который в будущем, конечно, пригодится. Предстояло запастись силами и терпением, не сломаться и не обозлиться окончательно, чтобы суметь после всех испытаний двигаться дальше. Ведь было ради чего! Галочка, Лара, внучка, искусство…

Зная, что тебя ждет такой город, такие люди и такие планы, ты попросту не имеешь права не вернуться. Морской точно знал, что выживет.



Он ошибался…

Приложение

Хранить постоянно



Владимир Морской был арестован 8 апреля 1950 го-да и провел во внутренней тюрьме УМГБ Харькова почти 9 месяцев.

Дело по его обвинению, в сравнении с другими аналогичными, выглядит скупо: маловато страниц, не так много разоблачающих свидетельств, да и претензии какие-то мелкие, неубедительные. Но грозная надпись: «Хранить постоянно» на обложке не оставляет сомнений — арестован действительно коварный и опасный для страны преступник[24].



В протоколах, разумеется, не описаны ни методы получения показаний, ни условия содержания подследственного, но даже из имеющихся записей видно, что допросы велись преимущественно ночью, по 5–6 часов, в манере, не оставляющей надежды на оправдание:

— Я еще раз заявляю, что антипатриотической и антисоветской деятельностью не занимался, — повторяет Морской в начале следствия.

— Неправда, — настаивает следователь. — Ваша вина доказана. Мы даем вам возможность раскаяться.



После третьего допроса Морской внезапно «все вспоминает»:

— Я обдумал свое поведение и решил показать о своей преступной деятельности правдиво… Этой зимой я высказывал недовольство работой и зарплатой на кинофабрике… А как-то в разговоре с коллегой заявил, что Берлин — чистый и культурный город… Также часто в присутствии знакомых я позволял себе восхвалять зарубежные фильмы…



Позже он признается также, что прилюдно критиковал газету «Красное знамя» — утверждал, что без театральных рецензий она уже не так интересна. А еще — осуждал решение о своем увольнении, заявляя знакомым, что писал: «Советская драматургия находится в пеленках» не в порядке клеветы, а потому как именно в пеленках она и есть…





Ко всем этим фактам следствие относится чрезвычайно серьезно. «Преступления» подтверждаются встречными допросами свидетелей: «Да, он такое говорил. А еще, знаете, хвалил немецкое пиво», «Хочу дополнить, что Морской много работал, а в общественной жизни участвовал мало. Складывалось впечатление, что он трудится не на благо Родины, а чтобы заработать деньги», «Пользуясь непререкаемым авторитетом и негласным званием «Золотое перо Харькова» безнаказанно ругал постановки», «Ставил в пример студентам заголовки из американских газет и недостаточно акцентировал, что содержание голливудских фильмов порочно»… При этом каждый из этих людей непременно делает оговорку, мол, «да, подобные разговоры велись, но конкретно антисоветских высказываний от Морского я не припомню»…



Следователь отправляет на экспертизу часть рецензий и статей, написанных Морским за годы работы. Комиссия находит, что «в ряде публикаций имеют место оценки космополитического характера и элементы раболепствования перед растленной буржуазной культурой»…



8 июня дознания по делу прекращаются. Следователю все ясно. Морскому остается только ждать приговора.



18 августа составляется заключение: «Учитывая, что проведение антисоветской агитации обвиняемым Морским не представляется возможным доказать свидетельскими показаниями, направить дело на рассмотрение Особого Совещания при МГБ СССР… Предлагаемая мера наказания — 10 лет исправительно-трудовых лагерей».



Еще раз: доказать антисоветскую деятельность не удалось, поэтому дадим 10 лет лагерей за антисоветскую деятельность. Все логично, не правда ли?





23 декабря приговор утверждают. Морского отправляют на север Свердловской области, в Ивдельлаг — один из самых страшных лагерей ГУЛАГА.



«Смертность зашкаливала. На общих работах здесь и самые здоровые не выдерживали, — вспоминал позже один из бывших заключенных Ивдельлага. — Чтобы выжить, надо было во что бы то ни стало оказаться среди «придурков», то есть среди тех, кто симулирует неспособность валить лес, «придуривается» и добивается места кладовщика, счетовода, нормировщика или бригадира. Вообще доходяг тут не жаловали, и счастливчиками, получившими спасительные легкие работы, становились единицы».





Судя по всему, «придурком» Морской стать не сумел. Он умер в заключении в ноябре 1952 года…



В 1956 году после инициированного Галиной Воскресенской пересмотра обстоятельств Морской посмертно реабилитирован ввиду отсутствия состава преступления. Словно в насмешку указ о прекращении дела выписан на бланке с многообещающим названием «Освобождение»…

Но увы…