— Постойте, — Света расстроилась, — эти стены, это… Ну, слышимость везде довольно странная, да? И потом, Софья Павловна, чего же вы хотите? Тут сумасшедший дом, там, — Света указала на стенку, — пациентская столовая. Мало ли что они там говорят!

— Пускай уходит, нечего перед ней распинаться! — сказал сквозь стенку Коля, и Света, наскоро простившись с обиженной гостьей, ринулась в столовую ругаться с мужем.

— Вы что творите? — набросилась Света на Морского с Колей.

— Распутываем дело! — ответил муж, как ни в чем не бывало. — Ты поняла, что все это значит?

— Что мы вели себя ужасно и оскорбили человека, который пришел извиниться?

— Нет! Это значит, что, когда вы с Ларисой говорили наедине у нас на кухне, вас было отлично слышно тому, кто находился вот за этим столиком в столовой!

Света обалдело захлопала глазами. А ведь и правда! Про прекрасную слышимость между столовой и всем своим флигелем она знала, но привыкла к этому настолько, что даже не подумала, что разговор наедине, выходит, был публичным выступлением.

— Что конкретно ты тогда говорила Ларисе и что она говорила тебе? — не отставал Коля. — Ты можешь вспомнить?

— Я могу! — из-за стены ответила Валентина Семеновна. Колина мама просто так вмешиваться в разговор не стала бы, поэтому все поскорее кинулись во флигель расспрашивать.

— Дословно не скажу, — сообщила она, немного разочаровав остальных, — но точно знаю, что в Светином разговоре с Ларисой не было ни одного слова про книги. Ты, детка, говорила, что у тебя теперь есть письмо от… имени не помню, но ты его называла. И что это с ее стороны очень благородный поступок, и что ты ужасно рада, что можно немедленно откопать сокровище. Ну а потом вы договорились, что Лара утром сходит на Журавлевку за водой, а потом, освободившись от семейных обязанностей, сразу же пробежится к твоему кладу.

— Хм… — задумчиво протянул Морской. — Услышав такое, я тоже бы решил, что речь идет о кладе с деньгами или с драгоценностями…

— Именно! — воскликнула Валентина Семеновна. — И Вовка, кстати, тоже так подумал. Он перед сном потом меня спросил, сможем ли мы, когда мама с Ларисой откопают клад, купить военный самолет и подарить его на фронт.

Все засмеялись, а в двери снова кто-то постучал. Оказывается, слухи об ароматном чае уже облетели Сабурку, и Тося с Клавдией, воспользовавшись паузой в работе, примчались в гости. Вот и хорошо. В тесноте да не в обиде, как говорится!

— Нам бы договорить, — многозначительно начал Коля.

— Да ты уже наговорился, — фыркнула Света, решив, что прогнать еще одних гостей она мужу не позволит. Потом смягчилась: — Не переживай. Никакой срочности в наших секретных разговорах уже нет. Преступник — как тяжело мне так называть наших добрых друзей! — обезврежен, сообщник задержан. И, главное, нам все-таки вернули клад. Я так переживала, что милиция оставит его себе. Но все же есть на этом свете справедливость!

— Знаете что, — перебил Морской, с тоской покосившись на авоську с передачкой для Ларисы, — пожалуй, я покину вас и все же навещу дочь. Мне проще честно объяснить ей, что… — Он немного запнулся, но тут же все придумал: — Да! Проще честно объяснить, что я вчера упал, добираясь домой впотьмах, чем придумывать оправдания, почему вся Сабурка меня сегодня утром видела, а собственная дочь — нет.

— Тогда и я с тобой! — подключился Коля. — Нас тут, как видишь, слушать не хотят.

Поцеловал жену он, уходя, уж слишком наспех. Без нежности и, кажется, случайно.

* * *

А вот Ларочка Морская слушала Колю с большим вниманием.

— Конечно нет, — она даже удивилась, когда Горленко спросил, не скучно ли ей битый час выслушивать всю эту болтовню. — Это ведь меня лично касается. В меня ведь стреляли!

— Будто в Свету не стреляли, — проворчал Коля и снова начал излагать. Ему всегда так было проще думать — озвучивая версии и наблюдая за реакцией собеседников. — Выходит, дело было так: ваш Грайворонский заседал в столовой и услышал, что у Светы есть карта, по которой можно найти клад. Узнал он также, что за этим кладом первой, Лариса, пойдешь ты. И начал действовать. Попросил Васька прикрыть его на утреннее время, подежурил у колодца на Журавлевке, выследил тебя и ранил, чтобы вывести из игры.

— А где он взял винтовку? — спросил Морской. Так как опасность миновала, Ларисе было разрешено выходить на прогулку под окна корпуса, и Морской внезапно превратился в заботливого отца, вызвавшись провести с дочерью побольше времени. Для этого, по доброму совету Ларисы, сначала пришлось сводить его к врачу, чтоб дал на день больничный. Довольный, что синякам нашлось такое доброе применение, Морской пришел в отличное расположение духа, потому следствию помогал от души: например, задавал правильные вопросы.

— Не знаю, — ответил Коля. — Раскопаем это позже, ну а пока так и запишем: есть вопрос, — он нарисовал на пачке папирос вопросительный знак, фиксируя этот момент, и перешел к другому: — С винтовкой ясно только, что после выстрелов Грайворонский поручил избавиться от нее Ваську. Парня, скорее всего, использовал вслепую. Не думаю, что наш Василий врет.

— Он очень честный, — согласилась Лара. — И добрый. Он ни за что не стал бы участвовать в нападениях сознательно.

— Ты и про Грайворонского нам говорила, что он добрый, — напомнил Морской. — Ты слишком хорошо думаешь про людей.

— Я знаю, — улыбнулась Ларочка. — Стараюсь, конечно, это не показывать и быть строгой, но на самом деле мне и правда все нравятся. Вот вы рассказываете это всё, а я не верю. Ну как товарищ Грайворонский мог так поступить? Хотите сказать, он и в Свету бы выстрелил, если бы она сама ему сумку не отдала? Ну как же так….

Коля нервно передернул плечами, в очередной раз представив, как все могло бы быть. Думать о том, что Грайворонский мог ранить или даже убить Свету, было физически больно. Даже просто абстрактно представляя, как, найдя семью в Сабурке, он узнал бы, что Светика тут нет, Коля ощущал отчаяние.

— Коля! Сыночек! Николай! — издалека позвала в этот момент Колина мама. Она была взволнована, бежала что есть сил и очень запыхалась. — Где Света? Не знаю, как так вышло, но послушай, ее нигде нет…

Коля почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Как нет? Ушла куда-то? Валентина Семеновна, не пугайте нас, — насторожился Морской. — Вы так говорите, будто…

Коля не дослушал и кинулся к флигелю. Он знал, что мама такими вещами шутить не стала бы. Он чувствовал, что случилось нечто ужасное.

— Меня не было всего полтора часа, — пояснила мама, догнав Колю у двери. Вместо того, чтобы доставать ключи, она смотрела на Колю, как бы прикидывая, способен ли он мыслить конструктивно.

— Я в норме, — ответил он на ее немой вопрос.

— Тогда послушай сначала, что случилось! — строго произнесла она. — Я не уверена, что стоит заходить. Мы можем уничтожить следы злоумышленника! — Она была права, и Коля заставил себя сосредоточиться и попросить все объяснить подробно. — У Клавдии было время, и она предложила позаниматься с Вовкой музыкой. Они ходят иногда к роялю в актовом зале. Я пошла с ними. Вернулась — в доме все вверх дном. Как будто обыск или ограбление. А Светы нет. Одежда есть, а Светы нет. И Тосин плащик тоже как висел при входе, так и висит. — С каждым словом матери Коле делалось все страшнее. — Я поискала по территории. Никто их не видел. Узнала, где живет Тося — к своему стыду, за два года знакомства я ни разу не удосужилась поинтересоваться ее жилищными условиями.

— Она живет в каморке в третьем корпусе. В бывшей сестринской, я давно уже узнал, — машинально вставил Коля.

— Да-да, — вздохнула мама, все еще глядя на сына так, будто прикидывала, не стоит ли вызвать ему «скорую помощь». — В каморку к Тосе я и заглянула. Клавдия вошла в положение, нашла запасные ключи. Внутри картина та же, что у нас. Орудовал явно один и тот же человек. Тогда я поняла, что дело плохо. Все перевернуто вверх дном, все вещи ровным слоем валяются по полу и кровати… Ящики тумбы выдвинуты, дверцы шкафа распахнуты… Клавдия с Вовкой побежали к участковому, а я — к тебе.

Коля замер на пороге флигеля, стараясь сохранить профессионализм. От двери было видно кухонный стол в тупике коридора-предбанника и большую часть комнаты. Все было раскурочено и перевернуто вверх дном, как после обыска. На полу валялись даже скатерть и чашки со стола…

— Что можно так искать? Быть может, клад? — озвучила догадку Коли мама.

— С чего мы взяли, что у Грайворонского один сообщник? — хлопнул себя по лбу Николай. — Оставшийся на свободе все еще одержим кладом и продолжает искать… Ты посмотрела вещи? Что-нибудь пропало?

— Как будто ничего… Хотя есть одна странность. Мешок пропал. Он на моей рабочей тумбе лежал. Такой же, как вот эти, — мама показала на брошенные комом посередине комнаты мешки из-под картошки. — Понятно, что выносить награбленное в мешке очень удобно. Но забирать мешок без содержимого… Зачем?

— В нем можно было вынести двух пленниц? — хрипло спросил Коля.

Глава 15

Всё!



В редакции Морской сидел как на иголках. Хоть Двойра закатила вчера одну из своих коронных эффектных и эффективных истерик и добилась разрешения ночевать с дочерью, а утром в больницу должен был прийти дежурить Женька, беспокойство за Ларочку не проходило. По всему выходило, что она будет следующей… Причем откуда ждать угрозы, было непонятно: про бедных Свету и Тосю все еще не было никаких вестей. Перед работой Морской заскочил в участок к Коле, но ничего утешительного не узнал. Горленко был безумен и безутешен.

— Последствия контузии, не иначе! — прокомментировала поведение Коли уборщица, с деловым видом снующая по коридорам участка. Она, похоже, выбилась из сил и уже даже не пыталась протестовать, наблюдая, как Горленко, перевернув стол набок, крепит к нему все новые и новые записки. Лишь ворчала себе под нос что-то осуждающее и жаловалась посетителям.

— Уважайте методы работы профессионалов, — строго посоветовал Морской.

— Не заступайся за меня, она права, — бессильно опустившись на пол, прошептал Горленко. — Я дурак! Всех на уши поставил, всю ночь работали… Все результаты экспертиз выписал. На перепроверку что мог отправил. Всё здесь! — Он показал на свою импровизированную доску. — А толку никакого. Смотрю, сопоставляю, а идеи — нет. И голова гудит нещадно…

— Тебе необходимо хоть чуть-чуть поспать. — Морской не без тревоги отметил надписи на обрывках листочков. — Это обычные каляки, которые, скорее, надлежит изучать психиатру, а не следователю.

Всю вторую половину вчерашнего дня Коля провел в хаотичных и бессмысленных гонках. Узнал, что от поврежденного второго корпуса как раз в то время, как Света с Тосей пропали, увезли грузовиком мешки со строительным мусором, — помчался на свалку. Узнал, что на чашках Светы и Тоси обнаружены остатки того же сильнодействующего препарата, которым «вырубали» недавно Дородного, — принялся допрашивать ни в чем не повинного больного. Всю ночь возился еще с чем-то, о чем Морской уже даже и не знал.

— Иди домой, приляг! — снова обратился он к другу.

— Прилягу, это верно! — Напугав теперь еще и покладистостью, согласился Коля. — Глеб вроде говорил, если что нужно — обращаться. Так обращусь! У него стульев в кабинете слишком много. На них и покемарю…

Морской ушел, так и не рассказав, какие выводы они с Двойрой, Ларочкой и Женькой сделали вчера, допоздна обсуждая происходящее. Впрочем, ничего конструктивного ведь и не надумали. Обговорили старое, припомнили все мелочи, разложили по полочкам все новости, что принес этот грустный день. Увы, как и у Коли после следственных мероприятий, никакой ясной картины из этого не сложилось. Известно, что Тосю и Свету опоили сильнодействующим снотворным, но куда вывезли и, главное, зачем, никто не представлял. Преступника или преступников никто не видел. Отпечатков пальцев или еще каких-нибудь важных улик они не оставили. Обыск во флигеле у Светы и в каморке Тоси проводили явно наспех, но, тем не менее, скорее всего в перчатках.

Теперь Морской, конечно, был в напряжении. Всё ждал, что на пороге редакции появится посыльный и сообщит нечто ужасное. Или что Ларочка пропала, или что Свету с Тосей нашли бездыханными и надо как-то сообщить об этом Коле…

Но вместо этого пришли другие вести.

— Смотрите, кого я вам привела! — В проеме двери возникла улыбающаяся Анечка. Народу в комнате было немало, но она смотрела прямо на Морского и обращалась явно к нему: — Вот!

В редакции на миг стало светлее и уютней. Вошла Галина Поволоцкая. Исхудавшая, с посеревшим лицом, но все с теми же смеющимися глазами и немного ироничной улыбкой. Та самая Поволоцкая — друг семьи Морских, устроительница довоенных литературных посиделок, любительница говорить начистоту, жена чудесного поэта — Саши Поволоцкого.

«Ну надо же!» — Морскому стало стыдно. За эти дни ни разу ему не пришло в голову заглянуть к Поволоцким. Конечно, можно было сослаться на уверенность, что они эвакуировались. В последний раз Морской видел Галину с Сашей, когда передавал им через окно оставшийся багаж: увидев, что увозящий литераторов в эвакуацию состав заполнен до отказа и осознав, что с двумя маленькими детьми перенести дорогу будет невозможно, они сходили с поезда. Решили ехать следующим составом, ведь Саше, в отличие от Морского, был предоставлен выбор: уезжать сейчас или еще работать и отбыть с последним поездом. Неужто не успели?

— Вот я вас всех прошу-прошу подыскать нам толкового специалиста, а вы не можете, — затараторила Анюта. — Пришлось самой. Хорошо, я Галину Борисовну знаю. Как только услышала, что она остается без работы, сразу к нам зазвала.

— Выперли с прошлого места службы — и двух недель не прошло, — иронично прокомментировала Поволоцкая. — И вы, Анечка, тоже выпрете. Как только по какому-нибудь поводу кто-нибудь спросит мое мнение, я отвечу честно, и тогда…

— Мы ничего не будем спрашивать, не волнуйтесь, — перебила Анечка. — Нам специалист нужен, а не справочное бюро. — И снова принялась жаловаться: — Так вот! Я сказала всем, чтоб поискали нам сотрудника, но в результате все равно пришлось искать самой.

Морской поискал в мозгу подобные просьбы от Анюты, нашел и очень удивился. Но своих, разумеется, надо было защищать.

— Я уверен, такой сотрудник, как товарищ Поволоцкая, справится с любыми задачами, — витиевато начал он. — Имея безупречный художественный вкус, сложно самому не быть художником.

— Художником? — скривилась Анечка. — Почему художником? Вы отстали от жизни, товарищ Морской. У нас с художниками теперь все в порядке, нам корректор нужен. Помните, на прошлой неделе что было? Вместо «Москва — столиця пригноблених» — «Москва — столиця пригноблення» написали. Хорошо, у товарища Хижняка случайно уже перед печатью на эту статью глаз упал, — последние слова Анечка произнесла после того, как заглянула в свою легендарную шпаргалку. — И ведь что оказалось! Мало того, что ошибка, так ведь и статья не новая! Ишь, придумали! Перепечатали давнюю, еще довоенных лет статейку. За нее и тогда головы полетели, и сейчас. Оно бы и ладно, но у нас — три дыры в штате. Я так рада, что у коллег в редакции была как раз, когда редактор Галину Борисовну отчитывал. Вот и договорились о переводе, чтобы всем хорошо. Нам — опытный сотрудник. Им… — Тут Анечка не нашлась, что сказать, но Поволоцкая ей помогла:

— Вы оказали им огромную услугу! Для них большая честь и радость не видеть меня больше. — Она снова переключилась на Морского: — Можно, я не буду тебя обнимать? Виделась со Смоличем. Не сдержалась, кинулась на шею, разрыдалась. Не хочу опять этих глупостей…

— Глупостей не надо, правильно! — снова вмешалась Анечка. — Я когда Галину Борисовну к нам только завела, она в вестибюле еще огляделась, говорит: «В этих стенах долгое время работал мой друг, Владимир Морской!» А я ей сходу: «Он и сейчас тут работает! Пойдемте». О чем же тут плакать? Встреча старых друзей — это всегда радостно.

Морской с Поволоцкой уже не обращали на нее внимания, глядя друг другу в глаза.

— Мы не зашли по приезде, потому что даже вздохнуть было некогда, — оправдывался Морской вздыхая.

— Даже если бы зашли, нас не застали бы, — нашла галантное оправдание друзьям Галина. — Нам лишь недавно удалось вернуться. Немцам понадобился наш дом, и последний год мы жили в бывшей конюшне неподалеку. Чтобы вселиться в собственные комнаты теперь, потребовалась масса разрешений.

Правила приличия не допускали расспросов при посторонних. Да и вообще, расспросы в последнее время были не в чести: что-то важное люди друг другу рассказывали сами. Морской старательно прикидывал, как осторожно начать разговор, когда Анечка наконец, уйдет. К счастью, это случилось очень скоро.

— Как дети, как Саша, как мама, как все? — неожиданно для самого себя выпалил Морской, утаскивая Галину в коридор подальше от редакторской суматохи.

— Как Галочка, как Лариса, что с остальными? — одновременно с ним шептала Поволоцкая.

И началось ставшее уже привычным, но все еще пугающее:

— Дети в порядке, мама тоже. Голодали кошмарно, но в целом — как все. Сейчас Бореньке в школе ежедневно дают булочку и ложку сахара в придачу — хорошее подспорье. Очень жалко город! Бекетов умер в первую же осень оккупации. Болел. А Ольга Дмитриевна Багалей — слышал? — в 42-м попала под машину. Насмерть. А Анечку я как раз с 42-го и знаю. Ее дед придумал спичками торговать, мы помогали. И еще вместе еду носили в детский дом. Когда было что носить… — шептала Поволоцкая, отводя глаза. Морской прекрасно знал эту манеру. Так говорили — обо всех наперебой, — когда боялись сказать важное о близких.

— Что с Сашей? — напрямик спросил он.





«Нова Україна», сентябрь 1942 года



— Не знаю точно, — прошептала Поволоцкая. — Но, наверное, все плохо. Я даже не могу понять, куда писать. Послала тысячу запросов, но ответы не приходят. Всем не до нас.

— Так бывает, — осторожно протянул Морской, стараясь рассуждать оптимистично, хотя у самого сжималось сердце.

Саша Поволоцкий был не просто другом. Он был из тех людей, чья гибель стала бы потерей всесоюзного масштаба. Как жутко, что войне плевать на степени таланта. Тем не менее, Владимир продолжил: — Я знаю много случаев, когда бойцов не находили по два года, ну а потом налаживалась связь.

— Мой муж был арестован в 41-м, — твердо произнесла Галина. — Советской властью. По подозрению в нежелании эвакуироваться. Считается, что он ждал немцев и хотел с ними сотрудничать.

— Какая чушь! — Обвинение было настолько неправдоподобным, что Морскому стало легче. — Это нелепость. Просто глупая ошибка. Сначала загребли на всякий случай. А потом, видимо, было уже не до того, чтобы пересматривать дела. Уверен, — выпустят, как только дойдут руки разобраться.

— Всех заключенных перед оккупацией уводили из города. Саша написал записку. Добрые люди, совершенно нас не зная, не побоялись передать, — отрешенно продолжила Галина. — Я знаю, куда его должны были доставить в эвакуацию. Оттуда отвечают: не числится. Нигде не числится. Я не хочу сдаваться и думать о плохом, но…

— Тсс! — Решительно перебил Морской. — Мы обязательно его найдем! Через газеты, через Союз писателей. Могли напутать что-то с документами, могли в пути все прояснить и отпустить… Забрать на фронт могли…

— Через газеты и через союз друзья уже пытались — бесполезно, — вздохнула Галина. — За розыск обвиняемого в антисоветской агитации, как ты понимаешь, официальным инстанциям браться не положено. Считается, что Саша и сам нарочно не уехал, и других призывал оставаться.

— Но он не призывал! — Уж в этом-то Морской не сомневался. Саша мог рассказывать, что ходят слухи о сложностях по пути в эвакуацию. Мог вместе со всеми утверждать, что наши Харьков не оставят, поэтому и уезжать не придется. Но призывать кого-то оставаться? Поволоцкий слишком ответственно относился к словам для таких заявлений. И уж тем более не мог сам желать встречи с фашистами. — Он же под своей фамилией печатал антифашистские стихи, — напомнил Морской Гале. — Попасться в лапы к немцам для него было бы верной смертью. Он понимал это прекрасно. Я помню, мы еще в сентябре 41-го обсуждали, прочтя, как кто-то из ленинградского «Боевого Карандаша» сказал, мол, самую мощную похвалу получил от гитлеровцев: те издали указ повесить авторов карикатур и шаржей при первой же возможности. «Значит, в точку! Значит, не зря работаем!» — говорил кто-то из «карандашистов» репортеру, и Саша в ответ на мой вопрос, есть ли и по его душу такой же указ, сказал, мол: «Я надеюсь! По крайней мере сделаю все возможное, чтобы был».

— Все так, — кивнула Поволоцкая. — Он остался только потому, что я не выжила бы в том ужасном переполненном вагоне. Нам обещали, что будут еще поезда. Говорили, что работа Поволоцкому всегда найдется и чем дольше он задержится, тем лучше. Но хватит обо мне, — она хотела перевести разговор на другое, но Морской не дал, продолжая возмущаться нелепыми обвинениями. — Наше с вами мнение ничего, увы, не изменит, — говорила в ответ Галина. — Арестовали, опросили окружение, признали виновным, увели из города — пропал. Вот всё, что я могу сейчас ответить на вопрос: «Как Саша?»

— Какое окружение? — не унимался Морской.

— О! Раз вы спрашиваете, значит, еще не сталкивались. Когда вы думаете о своем окружении, то наверняка представляете друзей и врагов. Людей, имеющих к вам хоть какое-то отношение. Но нет. На допросе обязательно найдется безумец, что тихонько живет рядом, и вы так к нему привыкли, что не думаете даже, что у него может быть какое-то особое мнение о вас и, уж тем более, какая-то злая воля и влияние на вашу судьбу. Но нет! В самый ответственный момент окажется, что он и есть — вершитель ваших судеб. Он когда-то проходил мимо вашего окна и услышал какой-то разговор, который показался ему очень провокационным. Ясное дело, когда спросили в НКВД, он тут же припомнил тот разговор. Да что тебя вообще понесло бродить в полнейшей темноте под чужими окнами? Кто подозрительнее — мы, о чем-то мирно беседующие на кухне, или ты — что-то ищущий во тьме среди ночи? — Она прервалась, постаравшись успокоиться, но вспомнила новые подробности. — Или дальний знакомый дальних знакомых — отличный кандидат в самые компетентные свидетели. Он не знает, что личного имущества у вас — всего-то чемодан и пара сумок. Поэтому, завидев вас с этим грузом, уверенно скажет: «Нет, так не собираются уезжать. Это симуляция отъезда. Слишком мало сумок». А еще прекраснее: когда кто-то малознакомый уверенно заявляет, что вас, конечно, можно и нужно подозревать в симпатиях к фашистам, ведь вы — внимание! — всегда были пассивны в общественной жизни Союза писателей…

Повисла долгая пауза. Слова Галины эхом отдавались в голове Морского. Вот, значит, как. Не зря он всегда говорил Поволоцкому, что нельзя быть таким «вселюбцем». Саша так любил людей, что даже с городскими сумасшедшими легко находил общий язык и вел содержательные философские беседы. Вот и Света так же. Защищала своих пленников, любила их, хотя кто-то из них…

— Стоп! — и тут Морского осенило: — Прости! Я понимаю, это выглядит ужасно, но мне надо бежать. Света Горленко в опасности! И, кажется, я знаю, кто ее похитил! — Морской бросился к двери, но, устыдившись, обернулся: — Чтобы хоть как-то оправдаться, хочу сказать, что ты только что своим рассказом навела меня на мысль, и эта мысль раскрыла преступление. И мне пора бежать… Поверь, я…

— Верю, — грустно улыбнулась Галина. — Я ведь не первый день тебя знаю. Беги уже!

— Наш Саша обязательно найдется, — бормотал Морской пятясь. — А ты пока, пожалуйста, загляни к Галочке. Она у машинисток. Она убьет меня, что я тебя увидел и не отвел к ней! — Он уже был возле своего стола, схватил одежду и помчался к вестибюлю. По дороге прошептав не успевшей еще и с места двинуться Поволоцкой важное: — И, умоляю, помоги Гале придумать, какая производственная необходимость так спешно забрала меня с рабочего места!..

* * *

Подремать Коле Горленко, разумеется, не удалось. В дальнем закутке коридора, где он устроил себе подобие рабочего места, вовсю орудовала одержимая чистотой уборщица, а на пороге кабинета Глеба топтались нквдэшники.

— Внимание! — завидев Колю, просиял Глеб: — Тот самый Горленко. В одиночку задержал…

— Да ты рассказывал уже, — хмуро перебил старший из визитеров. Потом окинул Колю мрачным взглядом и многозначительно ухмыльнулся: — Ну, раз он так хорош, то пусть и поспособствует…

— Поговорю, — перебивать, как видно, Глеб тоже умел неплохо, — но, я ведь докладывал, для полноценного привлечения товарища Горленко нужно его вооружить и поставить на снабжение…

Они пошли на выход, а Коля предпочел не вслушиваться в их ерунду. Тихонько просочившись в кабинет, он стал прикидывать, где бы улечься поудобнее. Увы, через секунду Глеб вернулся.

— Вот! — нервно развел руками он. — Хлопочу за тебя как могу. А они в ответ как всегда что-то требуют. Впрочем, — он покосился за окно, проверяя, уехал ли автомобиль опасных посетителей, — такие и просто так, без всякого «в ответа», к ногтю кого угодно приберут. Все сейчас им подчинено. Потому и занимаемся всякой ерундой. — Он спохватился: — Вернее не ерундой, но делом находящимся явно вне наших обязанностей. — Короче! — Глеб, куда больше обычного волоча ногу, пробрался к своему столу и кивнул Коле, чтобы присаживался. — Что ты хотел? — Коля честно ответил. Глеб удивился: — Вздремнуть? Ну, в общем. Тоже важно. Хотя я от тебя не ожидал. Послушай для начала, — он уперся локтями в стол и взглянул на Колю в упор: — Тут такое дело. По городу ходят омерзительные слухи. Якобы наши, в 41-м, покидая Харьков, сжигали заключенных. Тьфу! — Глеб презрительно скривился. — Придет же такое в голову! Не зря нам контрразведка говорит, что фашисты своих пропагандистов обучают, мол, чем больше и страшнее ложь, тем охотнее в нее верят. Так вот! Какая-то зараза еще во времена оккупации наговорила, будто, эвакуируя заключенных, наши попали в сложное положение где-то под Харьковом. Якобы был риск оказаться в окружении вместе со всем этапом заключенных. И якобы от лишнего балласта было решено избавиться. Врагов народа — а тем этапом, как говорят, вели к поездам именно политических — заперли на ночь в брошенной хате и… подожгли. Ну полная ерунда! Где они видели хаты, из которых двадцать взрослых человек не смогут выбраться в случае пожара? Сарай там был, что ли? — Глеб нервно почесал затылок, задумавшись. Потом вернулся к теме. — Болтают, будто кто-то там погиб, а кто-то спасся, сбежал навстречу оккупантам и тут же принялся им жаловаться на жестокость наших войск. Фашисты, ясное дело, радостную новость подхватили. А сейчас снова кто-то ее вспомнил… Ты ж понимаешь, их хлебом не корми, дай запятнать честь отважного, сражающегося в одиночку с врагом народа. Надо найти и наказать эту гниду со всей ответственностью.

— Конечно надо, — согласился Коля.

— Ну вот тебя и думаем на это дело поставить. Не прям сейчас, я понимаю, сейчас тебе не до того. Но, ты вроде был знаком с гражданкой Поволоцкой? — Коля даже не успел ответить, а Глеб продолжил: — Так вот, ты б разыскал ее и расспросил. До родственников такие слухи доходят не только быстро, но и от конкретных людей. Поймем цепочку. Ее муж, к сожалению, был совсем не в этом этапе, о котором идет речь, но тоже в этот день был выведен из города к поезду. Провокаторы от фашистов наверняка что-нибудь Поволоцкой уже наговорили. Для них такие жены — отличный источник паники в нашем тылу.

— Галина Поволоцкая никогда никаких слухов распространять не стала бы, — не совсем понимая, о чем речь, Коля все равно инстинктивно почувствовал, что требуется защитить Галину. — А что значит «выведен»? — На самом деле обрывки мыслей о собственной беде глушили любые другие рассуждения, и Коля осознал, что слушает Глеба, но почти не слышит. Но надо было хоть что-нибудь говорить. — В целом да, я понял, — произнес Коля решительно. — Согласен, надо разыскать ту сволочь, что могла так поступить с советскими людьми. Кем бы ты ни был, какая бы ни была ситуация, пускать людей в расход без суда и следствия никому не позволительно.

Воцарилась пауза. Глеб несколько секунд смотрел на Колю с явным осуждением. Потом смягчился.

— Тебе, похоже, правда нужно отдохнуть, — сказал он, наконец. — Ступай домой, в свою психушку, — факт, что Горленко живет на территории Сабуровой дачи отчего-то страшно забавлял Глеба. — Нет, правда. На сегодня отбой. Езжай домой.

— Да не могу я! — разозлился Коля. Домой ему, конечно, было надо, хотя бы потому, что на месте преступления было больше шансов найти еще какие-то зацепки. — Жду результатов повторной экспертизы.

— По правде говоря, — словно не услышав Николая, продолжил Глеб, — ты ведь расследованием вчерашнего похищения заниматься не можешь. Фамилия тебе, так сказать, не позволяет. Сам знаешь, родственники по правилам…

— Я к пропавшей гражданке санитарке никакого отношения не имею, — парировал Коля многозначительно. — Я с этой Тосей был едва знаком.

— Так что там у вас, целых две пропажи? — удивился Глеб. И тут же смутился: — Прости, я понимаю, как это звучит, но за всем этим, — он кивнул за окно, явно намекая на уехавших нквдэшников, — не успеваю вникать в подробности всех дел. Ты правда — пошел бы отдохнуть. Опанас сделает все что надо. Он-то ночью спал.

— Хотя… — запоздало отреагировал Коля и явственно ощутил, как в мозгу запульсировало. Вот она, догадка! А ведь правда!

Он молча выскочил из кабинета.

— Молодец, что послушался, — пробормотал Глеб вслед, но Коля его уже не слышал.

Горленко кинулся к доске с записями. Еще раз перечитал все, касающееся скользкого момента. Чтоб сэкономить место, кое-что пришлось зарисовать и зашифровать, и Коля теперь проклинал себя теперь за то, что не вписал подробности скрупулезно. Ситуация прояснялась, но для полной уверенности оставалось уточнить еще пару вещей. Зловредная уборщица, решив, похоже, продраить пол до дыр — и именно возле Колиной доски — еще и принялась что-то напевать себе под нос. Чтоб хоть на миг остаться наедине, Горбенко рванул на себя дверь ее каморки. Но там укрыться было невозможно: все было набросано в ужасном беспорядке, к тому же воняло тухлыми тряпками.

О! Это тоже мысль!

Факт, что пристанище главной поборницы чистоты находится в таком ужасающем загрязнении, обрадовал Колю до невозможности. Неистово захохотав, он понял, что все сходится, и даже осознал, что имеет шанс проверить еще кое-что. По коридору как раз шла молоденькая робкая девочка из центрального управления. По старому знакомству и за прошлые заслуги Коле она согласились посодействовать в оперативном получении результатов повторной экспертизы, а ее поставили ответственной.

— Товарищ Горленко, — жалобно протянула она, извлекая бумаги из портфеля. — Вот, перепроверили. — Девочке явно рассказали о том, что случилось, поэтому сообщать результаты Коле ей было очень тяжело. — Все совпадает, — почти что прошептала она. — Никаких новых следов!

— Отлично! — Коля почувствовал, что поймал свою счастливую звезду. Все складывалось один к одному. — Просто чудо, что вы пришли так вовремя!

В двух словах описав, что от нее требуется, Коля выволок девочку из участка и потащил в кусты.

* * *

Морской добежал до Колиного участка с такой скоростью, что всем врачам, заявлявшим на медкомиссиях о его слабой физической форме, смело можно было объявить выговор. Еще на улице он встретил Колиного временного начальника.

— Горленко в участке? — спросил Морской на бегу.

— Надеюсь, нет, — ответил Глеб Викторович озабоченно. — По крайней мере я послал его в психушку.

— Да, переутомление, — с пониманием вздохнул Морской.

— Дурацкий юмор, — фыркнул начальник и, не прощаясь, похромал к автомобилю.

Морской решил не разбираться, в чем проблема, и уточнить местонахождение Горленко у кого-нибудь еще. Увы, зайти в участок без приключений не получилось.

— Стой, стрелять буду! — дико заорал кто-то явно измененным голосом из кустов, едва Морской приблизился к подъезду. Пришлось остановиться.

— Это вы мне? — поинтересовался он у просвечивающейся сквозь голые ветки акации фигуры. Фигура вытянулась в полный рост и оказалась Колей Горленко.

— Дурацкий юмор! — не нашел подходящих слов Морской. — Я все понял про преступника, а ты тут дурью маешься и орешь всякие глупости.

— Вот! Что и требовалось доказать! — азартно заявил Коля, обращаясь почему-то к кустам. Только сейчас Морской заметил, что там прятался еще кто-то. Он хотел спросить, что это за дурь, но тут до Коли дошел смысл сказанного другом. — Как «все понял»? Ты тоже? И я! Не сразу очевидно, если ничего не усложнять и не додумывать, а здраво сопоставлять факты и верить им, то все прояснится, да? — Судя по последней фразе, у Коли все еще наблюдались большие проблемы с умением не усложнять. И со здравомыслием, как показало следующее предложение, все тоже было плохо. — Черного кота сложно найти в темной комнате часто потому, что его там нет! — выпучив глаза, прокричал Горленко на половину улицы.

— Да ты послушай! — Чтобы прервать весь этот балаган, Морской решил поделиться своими догадками прямо здесь. — Слишком мало сумок! — многозначительно намекнул он. — У человека, который пассивен в общественной жизни! — Коля не понимал, и Морской, разозлившись, тоже уже начал кричать: — И что вообще можно искать в полнейшей темноте?

— И экспертиза подтвердила, что я прав! Никаких следов! — завелся в ответ Коля. — И мой эксперимент все подтвердил. Ты, как меня увидел, сразу и решил, что я ору глупости.

— Простите! — Из-за кустов, отряхиваясь, вышла смущенного вида юная девушка. — Товарищ Горленко, я уже могу идти?

— Да-да, — отмахнулся Николай, — вы очень помогли следствию, спасибо. — Он снова переключился на Морского: — А если бы ты еще видел каморку нашей уборщицы! Чистота — залог здоровья, ха-ха-ха!

Еще несколько минут друзья перебрасывались такими странными намеками, пока не поняли, наконец, что говорят об одном и том же.

— Вот что я называю настоящие спецы! Я рад, что мы оба в норме и еще что-то можем! Даже удивительно, что только мы двое догадались. Ведь очевидно же! — Коля даже кинулся обниматься. Потом вспомнил, что дело еще не закончено, и, отпрыгнув, зло сощурился: — Пташка почти попалась! Осталось захлопнуть клетку.

— Точнее, разузнать, где эта клетка находится, — поправил Морской. — Я думаю, нам все же стоит перебазироваться на Сабурову дачу.

— Бежим! — воскликнул Коля и беспомощно огляделся, осознав, что каждая минута на счету, а путь до больницы неблизкий.

Тут, словно по волшебству, возле соседнего дома появилась знакомая машина. Пока «душенька Дюшенька» заруливал во двор и привычно воевал с водительской дверцей, Морской уже оказался рядом.

— Вы не шутите? Вас действительно нужно подвезти? — В ответ на просьбу Андрей Иванович явно растерялся. — Нет, я, конечно, занят… — Он с тоской глянул на окна родного кабинета, потом перевел взгляд на Морского с Колей, сочувственно скривился и сказал: — Но что не сделаешь ради помощи родной милиции. Садитесь!

— Стойте, стойте! — Наперерез машине ловким колобком бросился невесть откуда выкатившийся Опанас Владимирович. — Куда это вы собрались? Я знаю, кто наш преступник! Все на так страшно, как могло бы быть, но, чтобы не стало так страшно, надо действовать. Нам срочно нужно ехать в Сабурку!

Его впустили в машину. И дальше весь путь, подпрыгивая вместе с отважным авто на каждом ухабе, пассажиры, ни на миг не замолкая, делились версиями и ближайшими планами.

— Мы с Морским сами догадались! — хвастался Коля. — А еще говорят «контуженный»!

— Я, в отличие от некоторых, предпочитаю вести себя профессионально и на догадки не полагаться. — самодовольно хмыкал Опанас. — Как Гайворонский в себя пришел и все рассказал, так я выводы и сделал. Он, похоже, даже как соучастник не пойдет, чертяка! Придется еще объяснительную писать, почему задерживали, почему в лазарете столько провалялся. Но зато Васька можем отпустить с чистой совестью. Грайворонский сам рассказал, что в тот день, когда стреляли в Ларису, он так хотел подольше поспать, что упросил бедного Василия поставить подпись в журнале за него. Сговориться они не успели бы. Выходит, история правдивая. И про винтовку, получается, Василий тоже не обманывал. Хорошо, когда можно получить честные показания без всякого давления…

— Да уж, — не сдержался Морской, вспомнив о состоянии Грайворонского, — Всего-то черепная травма. Никакого давления!

— Друг мой! — сердито покосился Опанас Владимирович. — Это не давление было, а разумная реакция на сопротивление милиции.

Морской поморщился. Хотел даже огрызнуться, мол, «какой я вам друг!», но Дюшенька уже домчался до Сабурки и попросил всех выйти из машины. Теперь предстояло действовать максимально слаженно. Прояснить ситуацию — это ведь полдела. Ее еще и исправить нужно.

— Сначала к Игнатову! — скомандовал Коля. — Он может быть полезен в поисках. Вчера, едва узнав об исчезновении Светы, он словно другим человеком стал. Полночи помогал в поисках, сказал, что готов отвечать на любые вопросы.

И хотя Александра Алексеевича на месте не оказалось — опять уехал давать показания о работе учреждения во времена оккупации, — решение зайти к нему сыграло буквально ключевую роль: едва войдя в приемную, Николай заметил, что на щите у двери возле надписи «Бункер» отсутствует ключ…

Глава 16

Глазами подростка



— Но если ты уже умер, / Я найду тебя и убью. / Потому что никто не вправе / Так жестоко со мной поступать! — вдохновенно вещала Ларочка.

От нечего делать и из-за всех переживаний последних дней она внезапно начала писать стихи. И читала их брату. Не потому, что надеялась на понимание, а оттого, что деваться было некуда: после того как Свету с Тосей похитили, Ларочку ни на миг не оставляли без присмотра, а говорить о чепухе не хотелось.

— Чепуха какая-то! — «оценил» старания сестры Женька. — Если человек тебе нравится, ты не должна ему угрожать. А если не нравится — зачем посвящать ему стихи?

— А я знаю, нравится или нет? — рассердилась Ларочка. — Написалось, как написалось, и нечего придираться. Может, это вообще не ему…

— Ни о ком другом ты в последние дни не говоришь, — усмехнулся Женька.

Ларочка в очередной раз пожалела, что рассказала брату о Мите и о том, что, пообещав прийти на следующее утро после последней встречи, Санин исчез. Разумеется, Ларису волновала эта ситуация. Может, с человеком что-то случилось? Может, на него напали бандиты или начальство срочно отправило его на фронт, или…

— В любом случае порядочный человек нашел бы способ предупредить, — опять не удержалась от неутешительных выводов Лариса. — Впрочем… — тут она в очередной раз совсем скисла. Достала зеркальце, которое добрый Женька приволок в больницу вместе с другими запрошенными Ларочкой личными вещами, принялась разглядывать свои заспанные глаза и потрескавшиеся губы. — …Если бы я с такой собой где-то встретилась, тоже решила бы исчезнуть. Разговоры разговорами, а пятна на морде лица все перевешивают… Вот выпишусь, — Лариса очень радовалась, что ее вот-вот обещали отпустить домой, — попрошу у мамы пудру и…

— Когда выпишешься, тебе перестанут колоть лекарства, и аллергия пройдет, — подбодрил Женька. — А вообще, — правильная мысль. Все с твоей мордой лица, — Ларочка с мамой любили подобные глупые словосочетания, и Женька тоже повторял их с удовольствием, — в порядке. Выздоравливай уже скорее, переодевайся в красавицу и айда по городу гулять! Даже если твой Митька сбежал сознательно, то, увидев тебя в нормальном, не больничном виде, точно не устоит.

— Что значит «сбежал сознательно»? — вспыхнула Лариса и тут же, устыдившись, исправилась: — Точнее, что значит «мой»? Ой, мамочки! — Тут она увидела приближающегося ко входу в корпус Санина и страшно заволновалась. Отбросила зеркало — не хватало еще выглядеть прихорашивающейся на солнышке дурой, сунула брату в руки тетрадку со стихами — если что, так это он все написал в порыве юношеского романтизма, сделала серьезное лицо. Встреча была неминуема, потому что перестраховщики-врачи все еще держали Ларочку на коротком поводке и выпускали подышать свежим воздухом только на ближайшую ко входу в корпус скамейку. Папа Морской и Женька даже починили эту скамейку вчера специально. И зря! Восседая на поваленном бревне за деревьями, Ларочка могла бы остаться незамеченной.

— Ты уже гуляешь! — Митя засиял. Женька в два прыжка переместился, усаживаясь на корточки возле сестры и уступая место гостю. — Как я рад, что тебе лучше! — продолжал Санин. — Я с пустыми руками, потому что сам не знал, что смогу заскочить, но…

«Ах вот как! — Ларочка сделалось ужасно обидно. — Будем делать вид, что никакой договоренности о встрече не было? Я, значит, переживала, волновалась, а он приходит через три дня как ни в чем не бывало?»

Она демонстративно развернулась в противоположную от гостя сторону.

— Я не желаю с ним разговаривать! — сказала твердо, глядя исключительно на брата.

— Она тебе не рада, извини, — сообщил Мите Женька так, будто сам Санин Лару не слышал или ее слова требовали перевода. — Характер! — как бы извиняясь, добавил он, слегка пожав плечами. — Но ты не думай, она у нас отходчивая…

Боковым зрением Лариса отследила, как Митя сник и опустил глаза в землю. Все же раскаивается?

— Что ж, — сказал он после затянувшегося молчания, усаживаясь на самый край скамейки. — Я достоин подобной встречи. Хотя надеялся, что ты не поверишь сплетням и все же выслушаешь меня, прежде чем обижаться.

— Он знал, что так выйдет, но думал, что… — радостно подхватил вжившийся в роль переводчика Женька.

Лариса с Митей одновременно зашикали на глупого весельчака, и тот замолк.

— Конечно, твой отец имел право прогнать меня. Кому понравится, когда женатый парень без ума от его дочери… Я знал, что ты рассердишься после его рассказа, но…

— Женатый? Что значит «твой отец»? — обалдел Женька.

— Без ума? — Лариса вмиг забыла все обиды и густо покраснела.

Воцарилась глупая пауза.

— Выходит, — Митя вопросительно приподнял одну бровь, переводя недоверчивый взгляд с Ларисы на Женьку, — Владимир Савельевич проявил удивительное благородство, ничего не рассказав, а я сейчас сам себя выдал? — рассмеялся он. — Вот так поворот…

— А что удивительного в благородстве? — вступилась за отца Ларочка и даже немного приврала: — Отец излишней разговорчивостью никогда не отличался.

— При нас — так точно, — поддержал Женька. — Ничего нам не сказал! Но уж сейчас-то, я надеюсь, мы все узнаем. Правда? — Он требовательно глянул на Митю.

— Вообще, конечно, подобные признания делаются в более спокойной обстановке или хотя бы наедине! — Санин со значением посмотрел на Женьку, тот мило улыбался, прекрасно понимая все намеки, но вовсе не желая уходить.

— От брата у меня секретов нет, — второй раз за минуту соврала Лариса, испугавшись, что Женька начнет кривляться и собьет Дмитрия с серьезного настроя.

— Что ж — нет так нет. Тогда я буду краток. — Митя явно чувствовал себя не в своей тарелке, но, в принципе, он сам был виноват в этом сам. — Я, ну… Не знаю, как сказать…

Лариса невольно закрыла глаза, приготовившись услышать романтичное признание.

— Ну, в общем, я женат, — отрезал Митя и, не обращая больше ни на кого внимания, быстро заговорил: — Дело было прямо перед моим уходом на фронт. Мы поженились случайно. Стася милая, смешливая и в общем-то совершенно не знакомая мне девушка. Так вышло, что она осталась в Харькове при немцах. А когда город освободили, ее уже здесь не было. Я, разумеется, ее искал. — Он принялся оправдываться совсем не в том, в чем хотелось бы Ларисе. — И запросы писал, и соседей расспрашивал, — он запнулся и выговорил слово явно с большим трудом: — Жена… Сами понимаете… По сбивчивым рассказам всяких знакомых удалось понять, что немцы угнали Стасю на работы. Совсем недавно. Практически прямо перед своим вторым отступлением. Ясное дело, я тревожился и переживал, но не знал, что предпринять, поэтому бездействовал. Наверное, это очень плохо. Хоть человек и не знакомый, но хороший… И тут, — Санин уже вроде и не говорил, а мямлил, но Ларочка, проявив неожиданное даже для самой себя мужество, сверлила его вопросительным взглядом. Пусть объясняет дальше! — И тут я, как назло, познакомился с тобой, — Митя совсем смешался. — Вернее, конечно, не «как назло», а на счастье, но отчего же так не вовремя, а? — Тут он, кажется, нашел элегантный выход, как всё объяснить, потому что явно воспрянул духом. — Твой отец случайно узнал, что я женат. При этом он видел, что мы с тобой… Ну… подружились, и расценил мое присутствие так, будто я тебя обманываю. У нас с твоим отцом был разговор. Мне стало совестно, и я пообещал, что ни за что тебя не обману. Хотел во что бы то ни стало найти Стасю, объясниться с ней и уж потом прийти к тебе. Я не знал, на самом деле, как все это провернуть, но тут… Тут Стася нашлась сама.

— Поздравляю, — твердо вставила Ларочка, изо всех сил стараясь не разреветься. А что? Хорошо ведь, когда угнанные к немцам люди возвращаются. Да и на правах друга поздравить Митю стоило. Он сам ведь только что сказал, что они с Ларисой «подружились».

— Я тоже очень обрадовался! — продолжил бессердечный Митя. — Там такая история фантастическая! Фашисты вывезли угнанных людей из города в товарных вагонах. Везли-везли, да замешкались. Поезд пропускал военные составы и застрял на станции под Харьковом. И вдруг одна из девушек, что томилась вместе со Стасей, увидела сквозь щель в досках своего брата. Тот носил на станцию какие-то овощи с огорода. Да! — Тут Митя посмотрел сурово и строго: — Бабка выращивала, собирала, а внук к поездам ходил. Но это был их единственный способ выжить! И риск был грандиозный. Какой-то немец или итальянец обменяет овощи на спички, которые потом продать можно, а какой-то — отберет весь товар. А может ведь и полицай за спекуляцию забрать. А могут и эсэсовцы попасться. Те и ударить могут просто ради смеха или вот вроде бы тарелку супа протянут, а потом эту тарелку тебе на голову наденут. — Митя перевел дыхание. — Я знаю, что все это звучит плохо. И лучше б этот парнишка отраву в ту редиску, что немцам продавал, подмешивал. Но, знаете, услышав все те истории, я осуждать людей уже и не могу… Вот хоть что со мной делайте, а язык не поворачивается предателями их назвать. Жить было нужно. Они и выживали…

Ларочка с братом давно уже переглядывались и многозначительно хмыкали. Митя нашел кому «открыть глаза на правду»: Женька все лето именно так и кормился — бегал на обмен к станции. И сейчас Ларисе с одной стороны было приятно, что Митя так горячо агитирует за доброе отношение к остававшимся в оккупации, с другой — сам факт, что для типичного красноармейца торговля с немцами, само собой, должна вызывать осуждение, ранил довольно больно.

В любом случае о прошлом брата Ларочка никому рассказывать не собиралась.

— А что дальше-то было? — не выдержал Женька. — Не с мальчишкой, который торговал, а с женщинами из вагона. Со Стасей этой…

— Все хорошо было дальше. — заверил Митя, возвращаясь к теме. — Девушка из вагона позвала брата. Тот открыл щеколду, и пленники разбежались кто куда. Стася в их числе. Какое-то время, конечно, пришлось прятаться. В Харьков тогда не прорваться было. Да и сейчас не просто. Но она сумела. Позавчера увиделись, поговорили. Столько всего рассказать друг другу довелось! Хорошая она девушка. Честная и правильная. Очень она мучилась все это время тем, что еще в самом начале оккупации полюбила школьного учителя из соседнего двора. Он болел очень, она его выходила. Потом он ее поддерживал во времена оккупации. Вот, собственно, к нему она в Харьков и вернулась. Так, бедная, боялась мне в этом признаться! — Митя рассмеялся. — А я, как услышал, так чуть в пляс не пустился. Прямо гора с плеч. Договорились, что разведемся. Чем скорее, тем лучше. А некоторые скептики говорят, что счастливых браков не бывает! У нас со Стасей самый что ни на есть счастливый. Был. И, главное, я теперь не выгляжу обманщиком в глазах твоего уважаемого безумного отца.

— Да, это, безусловно, самое главное, — количество обрушившихся на Ларочкину голову новостей было столь велико, что она совершенно запуталась и могла сейчас только глупо шутить. — Скажи, я верно поняла, что мой папа Морской пытался запретить тебе со мной общаться?

— Еще как верно! — тоном школьного ябеды ответил Митя, но тут же понял, как это звучит, и пошел на попятную: — Ну… То есть… Не совсем… Оказывается, он подозревал меня в причастности к покушениям на тебя и на ту девушку из библиотеки. Не удивительно, что он перепугался, увидев, как я навещаю тебя в больнице.

— Подозревал тебя? — Женька насторожился и на всякий случай грозно вытянулся во весь рост. — Так, может, неспроста?

— Еще один! — всплеснул руками Митя. — Я еле объяснил Морскому, что не виновен. Но ладно — он взволнованный отец. Но ты чего? Я нарочно этим делом поинтересовался. Виновный пойман, отлеживается в лазарете, ждет следствия. И сообщника уже задержали. Можно уже меня не бояться? Можно, я буду навещать того, кого считаю нужным, без оглядки на то, решат ли все вокруг, что я преступник?

— Нельзя, — прояснила ситуацию Ларочка. — Ту девушку из библиотеки вчера похитили. И Тосю вместе с ней. Все думают — я следующая. Теперь вокруг меня зона повышенной опасности.

— Ого! — присвистнул Митя после секундного раздумья. — Тогда, уж извините, но я теперь отсюда ни на шаг. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Мне на дежурство только завтра, я пока поохраняю, а там кого-нибудь из ребят попрошу меня сменить.

— А я на что? — обиделся было Женька.

— Чтоб четко объяснить мне ситуацию! — После секундного раздумья Санин лихо нашел задание младшему товарищу. — Вот будет здорово, если мы сейчас втроем раскроем дело! Говори, друг Евгений, какие у тебя есть гипотезы и подозрения?..

* * *

В происходящем Женьке нравилось решительно все. И то, что Митя Санин назвал его другом, и то, что Ларочка не отослала, а предпочла решать все вопросы при брате. И уж тем более то, что со вчерашнего дня он был активным участником дела: помогал охранять сестру и обсуждал со всеми наравне, что же могло приключиться и что же предпринимать. То есть, конечно, исчезновению Светы и той странной чокнутой санитарки Женя не радовался, но был, чего уж скрывать, чуть-чуть благодарен похитителю — не устрой он такой ажиотаж, Женьку бы в перипетии расследования точно не посвятили бы. А обсуждать их было еще как здорово! Тем более сейчас, когда к расследованию подключился Митя, и у Женьки появилась возможность блеснуть своей осведомленностью, подробно и с самого начала рассказывая всю историю.

— Так, значит, Денис Долгов, — услышав в перечне имен пленников это имя, Митя почему-то расстроился. — Сколько ему лет?

— Ты с ним знаком? — удивился Женька.

— Нет. Пока такой чести не удостаивался, — Митя почему-то с укором смотрел на Ларису. — «Д. Д.» — его инициалы? Ты вправе, конечно, хранить сердечные секреты при себе, но я хочу спросить: почему на твоей косынке были вышиты его инициалы?

— Что? — Ларочка явно удивилась. Но сразу же опомнилась и засмеялась. — Вот фантазер! — снисходительно бросила она. — Косынка — мамина, а мама-то моя «Д. Д.» и есть — это ее инициалы.

— С каких пор имя Вера стало начинаться на букву «Д»? — Митя не унимался, хотя спрашивал уже куда менее грустно.

Узнав, что мама Двойра сменила имя, Санин смешно оправдывался:

— Ну вот и хорошо. А то я огорчился, что Лариса не откровенна и… ну… усложняет расследование. Вот!

Как ни крути, а с кавалером Ларисе повезло. Да, как сказала бы мама Двойра, «роман с отягощающими обстоятельствами». Но у кого в наше время бывает без них? Тем более человек попался ответственный и внимательный. Вон, даже тетю Женю, пришедшую навестить Ларису, в подозреваемые записал.

— Вы вот прямо уверены, что Ларисе нужно это пить? — Сурово сдвинув брови, Митя обнюхивал принесенную тетей Женей настойку.

— А ты, значит, не уверен? — отвечала тетя Женя вроде серьезно, но глаза ее при этом смеялись и лучились теплом.

— Ну… — Митя замялся… — я не знаю. Но раз я взял на себя ответственность следить за жизнью и здоровьем гражданки Морской, значит, должен все перепроверять…

Тетя Женя навещала Ларису далеко не в первый раз, причем, по стойкому убеждению мамы Двойры, именно принесенное ею лекарство помогло поставить больную на ноги. Но Митина добросовестность тете Жене, кажется, пришлась по нраву. Вместо того, чтобы игнорировать нахальные слова или даже попросить Женьку прогнать невоспитанного красноармейца, она с любопытством наблюдала, как Митя, морщась, то обнюхивает бутылку, то высоко понимает ее, пытаясь рассмотреть содержимое на просвет.

— Не выдумывай, пожалуйста, — мягко вмешалась Ларочка. — Тетя Джавгарат — друг нашей семьи. Она столько раз всех нас спасала, что навредить не может хотя бы из уважения к заслугам своих прошлых трудов.

— Могу, но не хочу, — усмехнулась тетя Женя. — Люблю вас потому что. Но мальчик правильно все говорит: доверяй, но проверяй.

— А знаете что? — решительно продолжил Митя. — Давайте я сам вашу микстуру попробую. Если ничего плохого со мной не произойдет, то и Ларисе можно…

— А что? — Тетя Женя уже откровенно смеялась. — Попробуй. Вон — бледненький какой… Сразу и узнаем, как на таких, как ты, мой отвар работает. Может и не повредит.

— Не пугайте, мне и так страшно! — запаниковал Митя. Но настойку выпил. И даже не поморщился. Хотя Лариса, когда этот отвар принимала, обычно долго кривилась и жаловалась.

Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Хотя тетя Женя смотрела на подопытного так пристально, будто думала, что тот вот-вот взлетит или упадет замертво.

— Тетя Джавгарат! — Ларочка тоже заметила этот взгляд, но растолковала его по-своему. — Как же я сразу не подумала! Мы ведь можем применить твои колдовские способности для расследования нашего дела. У нас сейчас полный раздрай! Понятно, хоть и неприятно, что преступник — кто-то из наших пленников Сабуровой дачи. Но самый подозрительный и единственный, с кем ситуацию еще не прояснили, никаких показаний дать пока не может. И на момент похищения Светы оба задержанных были под надзором.

— Похищение? — нахмурилась тетя Женя, видимо, еще не слышавшая последние новости. — Света в беде — это плохо. Свету спасать надо…

— Надо, но не совсем ясно как. Пили они себе с Тосей вчера чай в перерыве, никого не трогали. И ведь не на общей кухне, а дома. Наверняка дверь изнутри закрывали и посторонних не впустили бы. А после этого обеих больше никто не видел. На кухне, да и во всем Светином флигеле все вверх дном перевернуто, словно что-то искали. В Тосиной каморке тоже явно был обыск — она во втором отделении живет в бывшей ординаторской. Ей давным-давно отвели эту комнатку под жилье, она и рада, потому что идти ей больше некуда. — сбивчиво принялась объяснять Лариса.

— Что ж этим бандитам неймется, — вздохнула тетя Женя. — У Светы брать нечего, что они могли там искать?

— Мы знаем что, — вмешался Женька. — Только не понимаем зачем. Светланка наша, как всегда, других уму-разуму учит, а сама безалаберная. Коля установил, что похищение это произошло буквально через час после того, как Света дома громко сказала, мол, «хорошо, что нам выкопанные товарищем Грайворонским богатства теперь вернули», — Лариса возмущенно зашикала, и Женьке пришлось объясняться еще и с ней. — Да! Я к Коле утром заходил, спросить, как дела, он мне сам рассказал. Света перед похищением по глупости эту фразочку громко сказанула. Она имела в виду: как хорошо, что нам — то есть библиотечному хозяйству — все вернули. А преступник-то понял по-своему! — Лариса попыталась защитить свою Светланку, но Женька не позволил: — Да, безалаберная! Нечего мне рот затыкать! Имею право на свое мнение. Кто ж в здравом уме, если следствие установило, что весь сыр-бор начался из-за его привычки громко болтать на кухне, снова будет на этой же самой кухне кричать о сокровищах? И, главное, опять в том же загадочном стиле — какому порядочному преступнику придет в голову, что «богатства» — это книги? Светланка наша будто нарочно бандитов провоцирует…

— Во-первых, порядочных преступников не бывает, — бросилась в наступление сестра. Но сразу пошла на попятную: — Хотя, согласна, «нам вернули» и правда звучит как «заходите, люди недобрые, ищите, забирайте». А что еще Коля говорил?

— Ничего хорошего, — отмахнулся Женька. — Отпечатков преступника нет.

— Вот поэтому, — Ларочка снова вернулась к своей идее, — я и хочу попросить тетю Джавгарат о помощи. Ты ведь видишь людей насквозь, мама рассказывала, — переключилась на тетю Женю Ларочка. — Примени свои волшебные способности, помоги нам.

— Я что вам, рентген-аппарат? — Тетя Женя неожиданно обиделась. — Ваша мать такое придумает иногда! Подумай головой, детка. Если б были у меня волшебные способности, неужто мы с вами так и тут жили бы, а? Неужто война бы была? Неужто Гитлер бы жил?

— Ты веришь в волшебство? — спросил Митя у Ларочки тем временем, и было непонятно, одобрит он положительный ответ или нет. Но Лариса выкрутилась:

— Вообще — ни капельки. А в волшебство тети Джавгарат — конечно верю. Ей одного взгляда на человека достаточно, чтобы понять, кто он такой и стоит ли с ним иметь дело. А еще она владеет искусством телепатии. Мысли на расстоянии может передавать, если очень надо.

— Жить захочешь, и не такому научишься, — тетя Джавгарат уже снова смеялась, хотя упомянутая Ларисой история смешной вовсе не была и закончилась хорошо действительно только благодаря чуду.

Женька вздрогнул, вспомнив рассказ матери. Мама Двойра и тетя Женя пошли в самом конце зимы на менку. В селе, конечно, тоже голодно было, но хоть что-то у хозяев еще оставалось. Главное было найти населенный пункт поглуше и понеобитаемей. Тете Жене было не впервой, да только одной ей идти смысла не было — все, что могла, давно уже выменяла. Зато вещи для обмена имелись у недавно прибывшей в Харьков мамы Двойры. Деньги, кстати, тоже имелись, но цены на базаре были даже еще хуже, чем сейчас, — не напокупаешься. Вот и пошли. И заблудились. Холодина, пурга, и никакого населенного пункта, куда ни глянь. Уже стемнело совсем, и ноги у горе-путешественниц от усталости почти не двигались. Поняли обе, что, видимо, суждено им замерзнуть тут в поле ночью. Страшная ситуация — двигаться сил нет, а заснешь — так точно не проснешься. Сначала они друг друга как-то понукали, вставай, мол, пойдем. Не позволяли одна другой сдаваться. А потом отчаялись: обнялись, чтобы теплее было, легли в снег и приготовились смерть встречать.

— Ты не бойся, — утешала тетя Женя маму Двойру, — я тебя сюда привела, я и выведу. Мне бы согреться хоть чуть-чуть. Мысль, она ведь знаешь, какая сильная. Позову на помощь, за нами придут. Вот смотри, начинаю думать: «На помощь! На помощь!»

— Это называется телепатия, — поправляла Двойра. — И научно доказано, что ее не существует.

Они почти уже умерли, когда двое незнакомых мужчин переложили их в сани и увезли в тепло. Это были селяне. Отец и сын. Еще засветло они увидели вдалеке две темные фигуры в конце поля и поняли, что городские на менку к ним идут. Потом надолго позабыли о происшедшем. А как стемнело, одолело их такое беспокойство, что не выдержали, пошли искать заблудившихся. И нашли! Хотя вообще-то городских не сильно жаловали и раньше ни о ком не беспокоились. А тут — нашла на них тревога, будто кто-то мысленно зовет на помощь — не отвертишься. Такая вот волшебная телепатия!

— Ну, пожалуйста, тетя Джавгарат, — Ларочка, между тем, не отставала. — Я тебе сейчас одну карточку покажу фотографическую. Мы на память вместе со всеми пленниками Сабуровой дачи снялись и всем по экземпляру фотографии напечатали. Ты внимательно посмотри на каждого. Кто из них преступник?

Лариса полезла в доставшуюся по наследству еще от бабушки сумочку, долго копалась и выудила, наконец, обернутый газетой фотоснимок. Тетя Женя долго рассматривала карточку, крутила то так, то так. Женька обалдел.

— Красавица ты у нас, Лариса! — наконец сообщила результаты своих наблюдений тетя Женя. — И в жизни красавица, и на снимках. Как актриса из кино! Но кто преступник, я не знаю.

— На месте Светланы я бы фотографа стал подозревать, — вмешался Санин. — Только злодей мог снять ее так неудачно. В жизни она куда симпатичнее!

— Ты знаком со Светланой? — насторожилась Лариса. — Так вот откуда книжка!

— Я… — проклиная себя за образовавшееся из-за его растерянности отвлечение от темы, прокричал, наконец, Женька, — …я кое-что хочу сказать! Выходит, за нами следили в то утро! — От разом обрушившихся на Женьку догадок он не мог объяснять что-то внятно. — Ты ведь сразу после похода за водой собиралась за картой к Свете идти, да? — спросил он сестру. — Выходит, эта гадина специально тебя выслеживала, чтобы выстрелить и не подпустить к карте. Выходит, все время пути к колодцу и обратно ты была в ужасной опасности! — Тут Женька взял себя в руки и постарался растолковать все внятно: — Вспоминай, Лариса, вспоминай внимательно! Мы шли от колодца. А перед лестницей встретили жуткую ряженую повію. Ты помнишь?

— На Журавлевке возле лестницы утром? — мигом включился Митя. — Отчего вы мне не говорили? Я бы сразу сказал: факт подозрительный. Место не подходящее. Не могло там быть никаких…хм… повій.

— Ты разбираешься в том, какие места подходят для таких женщин? — возмущенно перебила Лариса, но тут же нашла Мите оправдание: — По долгу службы, я надеюсь.

— Конечно, — хмыкнул Санин. — Нас в рейды часто посылают за порядком следить…

— Да погодите вы! — не выдержал Женька. — Я знаю, кто преступник! Вот эта санитарка, — он указал пальцем на лицо с фотокарточки. — Это… Тося!

С фотографической карточки прямо на него смотрело то самое, навсегда врезавшееся в память, лицо повії с Журавлевки.

Глава 17

Из тупика



Света Горленко не до конца еще пришла в себя, но уже почувствовала, что дело плохо. Руки ее были зафиксированы смирительной рубашкой, тело плотно примотано к чему-то твердому. Кажется, к спинке стула. Ни встать вместе со стулом, ни вскарабкаться с ногами на сиденье, чтобы освободиться через верх спинки, не получалось. Завязывал рубашку явно кто-то опытный, умеющий фиксировать больных даже в положении сидя.

Вспомнить, что случилось, не получалось. Пила с Тосей дома чай. Внезапно все вокруг поплыло. Все. Дальше темнота.

«Ох, как же Коля перепугается! — подумала Света, — И надо же, — мы ведь почти поссорились как раз перед всем этим. Он будет так себя корить! Ох, бедный Коля!»

Света покрутила головой. Кривое, словно проломленное в кирпичной кладке, но при этом застекленное и зарешеченное окно, виднеющееся далеко вверху, пропускало в помещение немного света. Плотная паутина по углам, столетиями не метенный пол, но, тем не менее, большой добротный стол с кирпичными ногами и массивной столешницей из бревен, знакомый запах сырости и пролом в углу стены довольно точно намекали Светлане на ее местонахождение. Но наличие окна и стола сбивали.

Рядом раздался всхлип. Света вскрикнула, разглядев почти у своих ног замотанную в мешок Тосю. Та тихо плакала. Похоже, ее так и притащили сюда, как какой-то хлам, в мешке. Света напряженно задумалась, пытаясь прогнать головную боль и сосредоточиться. Что произошло? Кто бросил их с Тосей здесь? Зачем? Тося всхлипнула уже погромче.

— Тосечка, держись, — попыталась утешить Света. — Тебе больно? Почему ты плачешь?

Тут Тося вдруг подскочила, радостно всплеснула руками, засуетилась, забегала вокруг.

— Очнулась! Наконец-то. Бог есть, Бог есть… Я думала, что ты совсем уже того!..

— Нет-нет, — заверила Света. — Я почти в норме. Опоили каким-то снотворным, кажется. А ты не связана, оказывается! Ты укрывалась мешком от холода, да? Мне показалось, что… Не важно… Вот здорово! Развяжи меня скорее, надо выбираться.

— Выберешься, — Тося вдруг сделала резкий выпад и наставила на Свету что-то похожее на винтовку, — если будешь хорошо себя вести…

— Откуда у тебя оружие? — удивилась Света.

— Отсюда, — Тося захихикала. — Смешно вышло, да? Откуда? Отсюда! Вот умора! — Она перехватила винтовку получше и начала объяснять: — Мы в схроне, где хранился арсенал. Здесь теплее, чем у нас в убежище, правда? Александр Алексеевич мог бы и получше о пленниках позаботиться. Отдал бы нам эту комнату с удобствами, а в том пусть был бы склад… — Тося отошла к столу и, запрыгнув на него, принялась болтать ногами. — Хотя тут тесно. Но зато окно имеется! — тут она глянула на свои руки и словно вспомнила, что держит и почему. — Я умничка, — продолжила она. — Давно еще приметила этот схрон. Что, думаю, толкутся какие-то хмыри у дальнего сарая? Оказалось, что от наших пленников сюда, если ползком, всегда можно пробраться. Ну, было можно, — она кивнула в сторону завала у дыры в стене. — Понимаешь? Я раз из любопытства проползла, а дальше поняла — нам это тоже надо. Запаслась. Что ты так смотришь? — Света, кажется, не меняла выражение лица, но Тося напридумывала по-другому. — Вижу, что ты возмущена. А чем? Я ведь и не украла вовсе. Просто перепрятала. На всякий случай, — она отложила винтовку. — Я знаю, ты ни за что ни стала б воровать у партизанов, потому и не говорила тебе ничего. А я считаю, нам оружие нужней было. Вдруг немцы нас нашли бы, а? Я была глупой. Радовалась, что смогу всех защитить. — Тут она снова стала всхлипывать, но позы не меняла. — Я ведь не знала тогда, что ты — предатель.

— Какой же я предатель, ты о чем? — Света уже почти все понимала, но не хотела верить сама себе. — Тося, убери винтовку, ты можешь пораниться. Ну правда. Ты же не станешь в меня стрелять?

— Я не хочу, — всхлипнула Тося. — Но надо. Ты сама во всем виновата! Я ни при чем. Я ведь даже тогда из кустов стрелять в тебя не стала, пожалела. В Лариску — бог с ним, ее не жалко. Она всегда мне не нравилась. Такая задавака! Но ты-то, ты! Не стыдно?

Света почувствовала, как сердце в груди на миг остановилось… и тут же заколотилось в бешеной панике. Так значит, это Тося… Как же так? Зачем?

— Скажи, где спрятала мою шкатулку, и я уйду. Заберу свое, и больше вы меня не увидите. Обещаю! Только не ври. Я слышала сама, что мои сокровища тебе вернули. Ты украла мой клад. Верни — и будешь жить!

— Тося, опомнись! — Света постаралась говорить как можно спокойнее. — Ты сошла с ума! — и сразу, осознав, что это простая констатация факта ничего не изменит, решила сменить тактику. Нужно было потянуть время. Безумная Тося наверняка не могла тщательно замести следы. Коля явится с минуты на минуту. Нужно просто продолжать разговор.

— Ты говоришь о том сундуке, что мы с Ларисой собирались откопать? Но почему же он стал шкатулкой? И почему он твой?

— Ты знаешь, знаешь! — завизжала Тося, отбросив винтовку и схватившись за голову. — Сколько можно врать! Ты думала — Тося дурочка! Ты думала — Тося ничего не узнает! Но я все слышала. Тебе и в голову не приходило, что у меня есть уши и душа, да? Хватит считать меня больной и сумасшедшей! Я человек. Имею право на имущество и счастье.

— Погоди-погоди! — Будь у Светы развязаны руки, она, пожалуй, кинулась бы обнимать несчастную Тосю и успокаивать. Ее действительно было очень жалко. — Знаю я или не знаю, ты расскажи мне все сначала. Пожалуйста! Чтобы сказать, где спрятана шкатулка, я должна быть точно уверена, что она твоя.

— Моя! — закричала Тося, вытаращив безумные глаза. — Моя, конечно! Тебе письмо давали для кого? Вот-вот! А ты себе присвоила, бесстыдница! Думаешь, раз Тося болела, значит ей уж и письма не положены! А он мне написал! — Безумица вдруг, явно вспомнив что-то хорошее, улыбнулась и снова стала той милой и кроткой Тосей, которую Света знала все эти годы. — Я ведь не всегда полы в больнице мыла. Я в приличном доме на кухне работала. Уважали все. Моя матушка служила в одной очень хорошей семье. И я, как подросла, тоже стала работать в том же доме. Хозяйка во мне души не чаяла. Мальчишек своих — Петеньку и Сашеньку — часто со мной оставляла. Им 10, мне 17 — такое было взаимопонимание. Не чувствовалось совсем, что они — дети хозяев, а мы с мамой прислуга. Нет! К нам относились как к членам семьи…

Света подняла глаза к окну. Вряд ли оно отличалось особой звукоизоляцией. Наверное, можно было закричать. Но возле Тосиного мешка лежало скомканное рыжее полотенце, которое Света прекрасно знала. В особых случаях его использовали как кляп. Позвать на помощь, судя по всему, Света могла бы только один раз. Пожалуй, лучше припасти эту возможность на потом — вдруг кто-нибудь будет рядом проходить, и Света его услышит.