Шалини Боланд

Соседский ребенок

Посвящается моим малышам, которые растут слишком быстро. Я горжусь вами. Целую и люблю.
© Павлычева М.Л., перевод на русский язык. 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

Я просыпаюсь от детского плача.

Втягиваю в себя воздух и, широко распахнув глаза, смотрю по сторонам и пытаюсь понять, где я. Лежу на диване, из-за неудобного положения у меня затекли ноги. Наверное, заснула. Этот плач. Неужели… Нет, все в порядке, поводов для паники нет. Должно быть, все дело в той шведской криминальной драме, что я как бы смотрела, – в последнее время мне не удается смотреть даже свои любимые передачи, постоянно засыпаю.

Вытягиваю ноги, ставлю видео на паузу и прислушиваюсь – а вдруг плач в телевизоре. За окном небо приобретает цвет кровоподтека, над дорогой, подковой огибающей наш «анклав» из шести домов, разливается пурпурное зарево. По мере того как небо темнеет, все вокруг погружается в спокойствие.

Новый звук заставляет меня затаить дыхание. Он точно не из телевизора… Вот опять – на этот раз ошибиться невозможно: это детское хныканье из радионяни. Моя маленькая дочка, Дейзи, часто так плачет, короткими вскриками. Если поднимусь к ней в комнату, она быстро заснет. Пытаюсь успокоиться, с улыбкой представляя ее пухлые щечки и крохотные кулачки, поднятые к голове, как у миниатюрного боксера. Мысленно считаю до десяти, жду еще мгновение и с облегчением выдыхаю в продолжительную тишину. Подтягиваю под себя ноги и нажимаю на пульте кнопку перемотки.

Анна Князева, Галина Виноградова

Дейзи уже шесть месяцев, и мы на прошлой неделе переселили ее в отдельную комнату. Но мне не нравится, что она так далеко от нас. Было гораздо комфортнее, когда она находилась рядом, да и с ночными кормлениями было проще. А теперь, когда дочь спит в своей комнате, я вынуждена вылезать из кровати и идти к ней, когда она плачет. Раньше же достаточно было взять ее к себе в кровать. Мы переселили ее главным образом ради Доминика. У мужа очень чуткий сон, и он просыпается от малейшего движения малышки, не говоря уже о плаче и сопении. Еще он занимается триатлоном, так что хороший ночной сон для него важен. Вот и сейчас у него вечерняя тренировка. Не представляю, как он может бегать в такую дикую жару, когда воздух напоминает густую патоку.

Пылающий символ. Том 2

Детективный роман

Я хмурюсь, когда раздается еще один крик, на этот раз более громкий. Вздохнув, ставлю видео на паузу, обхватываю ладонью конический корпус радионяни из белого пластика и жду. Хочу понять, проснулась она или нет.

Неожиданно в радионяне раздается череда статических разрядов, как в старом радиоприемнике, на передней панели начинают мигать красные лампочки. Я жалею, что мы не купили супернавороченную радионяню с монитором, термометром, ночным видением и прочими прибамбасами, но с деньгами у нас сейчас туго. Мама купила нам бэушный комплект на гаражной распродаже: он примитивный, только звук и световые сигналы, но это лучше, чем ничего.

Capitolo XII

Шум в радионяне прекращается, лампочки перестают мигать, и из динамика я слышу совсем другой звук. Не плач, а кашель. Причем не детский кашель. А взрослый. Кашель взрослого мужчины.



Римская империя.





Декабрь 270 года — ноябрь 271 года



Что?

Рынок в Наиссе славился шерстью. На улице, ведущей к форуму, располагалось множество лавок, предлагавших жителям города шерсть в любом виде: мытую, чесаную, тонкорунную, грубую, белую и окрашенную.

Клавдия привела Елену в лавку Евтропия, торговавшую шерстяными нитями. Там в корзинах лежала пряжа блеклых цветов.

Нет!

— А почему не торгуете яркой? — поинтересовалась Елена.

От страха у меня скручивает желудок. Верхнюю губу покрывает испарина, по спине бегут мурашки. Сердце бухает в ушах – бух, бух, бух. Тут наверняка какая-то ошибка. Не может быть… но там… а это что? Шепот. А потом мужской голос приглушенно, но абсолютно отчетливо произносит:

— Это баловство, — ответила Клавдия. — Красители нынче недешевы. Покрасить недолго, да вот только дорогие нитки покупатели брать не будут!

– Давай быстрей, просто бери ребенка и уходи.

— Однажды постоялец нашего мансио приказал фуллонам выкрасить его полотно в красный цвет, — стала рассказывать Елена. — Я отыскала в библиотеке отца рецепт и купила красители. Конечно, в портовом городе выбор больше и цены ниже, но их можно поискать и в Наиссе.

От ужаса я леденею и впадаю в ступор. В моем доме кто-то есть.

В ответ Клавдия по-доброму улыбнулась:

Дейзи! Кто-то хочет украсть Дейзи!

— Ну, что же, попробуй, дочка.

Мои ноги словно из бетона, но я должна идти. Я должна помешать тому, кто пытается украсть моего ребенка. Соскакиваю с дивана, в моем горле уже формируется вопль, но я останавливаю его, плотно сжимая губы.

В тот же день в сопровождении раба Оригена Елена отправилась в публичную библиотеку, здание которой возвышалось над форумом. Она бесшумно скользила в мягких кальцеях по мраморному полу вестибюля мимо бюстов великих авторов, но задержалась лишь у Эзопа, высеченного из лунского мрамора[1]. Глядя на него, с улыбкой припомнила, как отец читал его басни, голосом изображая животных.

Действуя без какого-либо плана, бегу наверх, но мое сознание уже там, наверху. Уже представляю, как закричу, когда не увижу в кроватке свою дочку. Уже чувствую свой гнев и душевную боль. Даже вижу, как по телевизору показывают нашу пресс-конференцию – Доминик держится стоически, я в слезах. Уже представляю, как заканчивается моя прежняя жизнь. Всего этого допустить нельзя…

Сердце сжалось от тоски. Здоровы ли отец и Иосиф? И что она делает в этом холодном краю, среди незнакомых людей? Где Констанций, какие тяготы он переносит?

Мои голые ступни стучат по застланным ковром ступеням, я приказываю себе забыть о том, что я невысокая, хрупкая тридцатипятилетняя женщина в хлопчатобумажном сарафане, что не обладаю навыками самообороны и что у меня нет оружия, с которым можно было бы противостоять опасному злоумышленнику. Я готова на все. Не отдам им своего ребенка! Им придется сначала убить меня.

Елена вытерла слезы и, отогнав печальные мысли, вступила в огромный зал. Ей тут же пришлось зажмуриться от яркого света, который лился откуда-то сверху. Когда она открыла глаза, то увидела многочисленные книжные шкафы, разделенные пилястрами[2]. Узкая галерея опоясывала помещение, давая доступ к свиткам на втором этаже.

В моей голове крутятся страшные мысли: похитители, детское рабство, противозаконное усыновление, извращенцы… Может, стоило бы сразу позвонить в полицию, но нет времени, и вообще, уже поздно. Подхожу к комнате Дейзи, готовая разорвать на куски любого, кто там окажется. Готовая остановить любого, кто попытается похитить моего ребенка. Учащенно дыша, как охваченный ужасом зверь, распахиваю дверь. Я боюсь не злоумышленников. Боюсь того, что они могут причинить вред моей доченьке. Что они могут забрать ее. Что я уже опоздала спасти ее.

Служитель проводил Елену к шкафам, где были размещены описания путешествий на греческом языке.

Преисполненная благодарности, она спросила библиотекаря:

Приготовившись к атаке, оглядываю помещение.

В комнате никого нет. Пусто.

— А на втором ярусе хранятся сочинения на латыни?

Пожилой служитель улыбнулся наивности юной читательницы:

С громким всхлипом я подбегаю к белой кроватке. Мое сердце едва не выпрыгивает из груди. Она на месте. Моя малышка спокойно спит. Я бросаю радионяню на кровать и, подхватив Дейзи на руки, принимаюсь дрожащими пальцами гладить ее по головке, осыпать ее нежный лобик поцелуями и вдыхать ее запах. Все это помогает мне успокоиться. Смотрю на окно. Фиолетовый закат отбрасывает тени на задернутые шторы. Раздвигаю их и выглядываю в открытое окно, уверенная в том, что сейчас увижу, как через сад или детскую площадку на полях за домом убегают двое. Но там никого нет, удушливый августовский вечер спокойно движется к ночи. Вокруг тихо, если не считать шелест ветра в деревьях и отдаленный звук работающего двигателя в какой-то машине. Когда со скрипом и глухим стуком захлопываю обе створки окна, замечаю, что у задней калитки трава, как ковром, усыпана яблоками, которые сбил ветер.

— Наверху хранятся городские архивы.

Смотрю на личико Дейзи и убеждаю себя, что с ней все в порядке, что она в безопасности. Мое сердце замедляет биение, из тела постепенно уходит жар, дыхание выравнивается. Может, я выдумала тот голос в радионяне? Нет. Совершенно ясно слышала его. Ошеломленная новой волной ужаса, я заглядываю за дверь комнаты, затем распахиваю дверцы шкафа.

Елена отыскала свиток Дионисия Фракийского и устроилась за столом в центре читального зала. Было холодно, однако теплая пенула ее согревала. Прокрутив свиток до нужного места, Елена переписала рецепты красителей на восковую дощечку.

Там никого нет.

Все необходимое для приготовления она отыскала в крошечной лавочке на форуме.

И тут я снова слышу похожий на писк детский плач. Плач моего ребенка. Но ведь она у меня на руках, спокойно спит. Звук доносится из радионяни, которую я бросила в кроватку. То есть приемник передает звуки не моего ребенка. Соображаю, что, должно быть, плачет другой ребенок. Наверное, мой родительский блок поймал сигнал чужого детского блока.

Скучающий торговец посетовал:

И снова слышу голоса – приглушенный, исступленный шепот, прерываемый статическими разрядами. Может, сигнал идет из дома соседей? Быстро перебираю в уме всех обитателей остальных пяти домов нашего «анклава». Насколько мне известно, младенцев среди них нет. Я бы знала. Хотя не исключено, что к кому-то из моих соседей приехали гости. А это означает, что какому-то ребенку грозит опасность. У меня снова дико забилось сердце. Надо предупредить соседей.

— Местные жители не оценили мой превосходный товар и предпочитают красить шерсть свеклой и сеном. Для такой благородной матроны, как вы, я сделаю скидку на корень марены[3] и белую землю[4]. Могу раскрыть секрет, который сделает красный цвет необыкновенно глубоким. — Он заговорщицки понизил голос: — Перед окраской пропитайте нити водой с добавлением оливкового масла. Вы вспомните обо мне и еще не раз придете в мою таберну![5]

Вернувшись в родительский дом Констанция, Елена с порога радостно сообщила:

Прижимая к себе Дейзи, я наслаждаюсь тяжестью ее теплого тельца у своей груди. Она спит, не подозревая о разыгрывающейся рядом драме, невосприимчивая к стуку моего сердца. Наклоняюсь и беру из кроватки радионяню. Сейчас в ней ни звука. Выворачиваю громкость на максимум, но ничего не происходит, из приемника не доносятся ни шумы, ни голоса, ни плач. Неужели я опоздала спасти того ребенка?

— Я нашла старинные рецепты и купила двадцать мин[6] сушеной марены!

Свекровь поджала губы, не одобряя своеволие невестки.

С Дейзи на руках бегу вниз и хватаю лежащий на подлокотнике дивана телефон. Большим пальцем быстро набираю три девятки, а потом выскакиваю на крыльцо и оглядываюсь по сторонам. Все вроде бы выглядит таким же, как всегда: парадные двери закрыты, знакомые машины припаркованы на площадках перед домами, никаких чужих машин нет. Гудки в моей трубке резко обрываются. Женский голос:

Но Елена обняла ее, уговаривая:

– Здравствуйте, вы позвонили в службу спасения. С какой службой вас соединить? Пожарная охрана, полиция, скорая медицинская помощь?

— Ты столько всего знаешь, матушка. Научи меня красить нити!

– С полицией, – говорю я и слышу в собственном голосе истерические нотки. – Пожалуйста, поскорее.

Слово «матушка» само выскочило из уст Елены и растопило сердце Клавдии, она обняла невестку и пообещала:

– Соединяю.

— Завтра пойдем в красильню и опробуем твой рецепт.

Окрашивание нитей оказалось трудоемким и долгим делом. Только к Сатурналиям[7] корзина с клубками изумительного красного цвета оказалась в магазине Евтропия. Несмотря на высокую цену, пряжа была раскуплена в течение дня.

В трубке звучит мужской голос. Спокойный и уверенный.

Сатурналии — праздник, который предписывал веселиться хозяевам и рабам всю неделю. Родители Констанция преподнесли Елене традиционные подарки — забавные восковые фигурки — и пригласили в храм Сатурна совершить совместное жертвоприношение. И тут ей пришлось признаться, что она христианка и чтит единого Бога.

– Здравствуйте, назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

Lawrence Alma-Tadema — Preparations for the festivities, 1866

– Кирсти Ролингз.



– Откуда вы звоните, Кирсти?

Евтропий и Клавдия недовольно переглянулись и ушли без нее.

– Магнолия-Клоуз, дом четыре, – выпаливаю я. Повторяю адрес на тот случай, если он сразу не расслышал: – Дом четыре. Магнолия-Клоуз. Уимборн. Дорсет.



– Что у вас случилось? – спрашивает он.

Когда в лабиринте рудничных туннелей во мраке и тишине Констанций осознал, что благородный легат Сервий Юлий провел его, как мальчишку, злость выбила из него остатки страха.

– Какие-то злоумышленники пытаются похитить ребенка.

– Злоумышленники сейчас в вашем доме?

Но он был жив и хорошо помнил дорогу от грота до деревянного настила через провал. Если он туда доберется, то будет спасен. Констанций снял шарф, подарок отца, подрезал нить и, распустив вязание, смотал нить в клубок. Свободный конец зацепил за выступ и, разматывая клубок, осторожно двинулся вперед. Каждый тупиковый ход Констанций помечал кучкой камней, а нить возвращала его в исходную точку.

– Нет, не в моем. Они в каком-то другом доме. Где-то по соседству.

Духота вытягивала силы, лабиринт его вымотал, время исчезло. Констанций сел на землю и сделал несколько глотков из фляги. Воды осталось совсем немного.

– По какому адресу?

– Не знаю. Я услышала их через радионяню. Не знаю, где они, но они сказали, что собираются забрать ребенка. Возможно, они похищают его прямо сейчас.

Ощутив едва заметное движение воздуха, он встал и, нащупывая путь ногой, побрел навстречу потоку. В конце концов это спасло ему жизнь: при очередном шаге нога не нашла опоры. Констанций отшатнулся назад, присел на корточки и обследовал рукой край провала. Он бросил камень, звук падения раздался через семь ударов сердца. Внезапно его осенила мысль: помост через провал, по которому они прошли к семнадцатой штольне, убрали по приказу легата. Значит, он на правильном пути. Чтобы оказаться на свободе, надо преодолеть это препятствие.

– Прошу вас, сохраняйте спокойствие. Мы вышлем кого-нибудь на ваш адрес. К вам приедут через несколько минут.

Слева стена обрывалась в пустоту, а вот справа Констанций нащупал узкий карниз. Мысленно произнес короткую молитву: «Тебе, Иисус, вручаю свою судьбу» — и, прижавшись спиной к стене, ступил на карниз. Он сделал восемь маленьких шагов, на девятом карниз оборвался в бездну. Констанций набрал в легкие воздуха, оттолкнулся и полетел. Он жестко приземлился на другой стороне провала, ободрал колени и руки, но это уже не имело никакого значения.

– Хорошо, пожалуйста, поторопитесь. – Я зажмуриваюсь, моля о том, чтобы они успели вовремя. Мне невыносима мысль о том, что будет с ребенком, если они не успеют.

Где-то впереди должны быть ступени.

Сотня осторожных шагов в темноте — и Констанций спустился на нижний уровень. Несколько минут он стоял и просто упивался сладостным воздухом, как вдруг услышал звук хлопнувшей двери и шаги. Из-за далекого поворота сочился слабый свет, который показался ему ярче солнца. Констанций дождался, пока затихнут шаги, и двинулся к боковому проходу, где слабый свет позволил увидеть нишу, в глубине которой пряталась грубо сколоченная дверь. Он толкнул ее и шагнул в темноту.

Глава 2

Констанций ощупью исследовал помещение, где вдоль стен тянулись полки со свитками и пачками прошитых документов. Эта находка навела его на мысль о настоящем учете, который велся в потаенной комнате в глубине рудника. Он взял наугад первый попавшийся свиток, сунул его за пазуху и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я не могу успокоиться. Вместо того чтобы ходить взад-вперед, грызть ногти и ждать полицию, с Дейзи на руках выхожу на автомобильную площадку перед домом, намереваясь постучаться к своим соседям. Мне надо действовать. Я жалею, что нет возможности позвонить Доминику и рассказать ему обо всем. И попросить его побыстрее вернуться домой. Но он никогда не берет на пробежку телефон. Господи, пусть он поскорее вернется!

Через несколько минут, к немалому удивлению охранников, Констанций появился в гроте, сказал, что утром отстал от группы легата, показал свой мандат и потребовал коня. Было уже темно, и по всему выходило, что он блуждал в подземелье больше шести часов.

Несмотря на опустившуюся ночь, все еще жарко. Обычно в Британии такого лета не бывает – с тяжелой, влажной жарой, которая висит в воздухе после заката. Я решаю первым делом пойти к соседнему дому. Но прежде чем я ступаю на тротуар, в наш «анклав» въезжает полицейская машина.

Когда Констанций достиг лагеря в Апулуме и вошел в жилище своих кавалеристов, они уставились на него, как на привидение.

Я поднимаю свободную руку и машу им. Дейзи уже проснулась и таращится на меня. Ее взгляд прикован к моему лицу. Пока что она ведет себя спокойно. Ей нравится у меня на руках. Машина останавливается перед автомобильной площадкой, и оттуда вылезают два офицера в форме. Я иду им навстречу.

— Ты жив, командир?! — декурион не скрывал своей радости. — Префект лагеря сообщил, что ты упал в пропасть, и приказал нам всем убираться.

— Еще повоюем! — пообещал Констанций.

– Кирсти Ролингз? – с мягким дорсетским говором спрашивает тот, что повыше. На его губах появляется снисходительная улыбка, когда он видит Дейзи.

В своей комнате он развернул похищенный свиток и понял, что это отчет о добытом золоте за весь предыдущий год. В нем были отметки об обозах, отправленных через Траянов мост, а также о перевозках через Данубий в Ратиарию, о которых государству не сообщалось. Таким образом, подозрения Констанция подтвердились. Тем же вечером он вместе с декурионом составил план дальнейших действий.

Ранним утром выздоровевший квестор выдал декуриону Констанция стопку тяжеленных липовых кодексов, и декурия[8], усиленная парой вьючных лошадок, покинула каструм Апулума. Однако направилась она не на юг, как было заявлено легату Сервию Юлию, а к золотому руднику.

– Да, – нервно отвечаю я.

У ворот форта Констанций разделил декурию на две группы: пятеро остались с лошадьми, получив наказ никого не выпускать, остальные последовали за своим командиром.

– Мы можем пройти в дом? – спрашивает он. – Мы хотим поговорить о том, что вы слышали.



– Вы могли бы сначала проверить соседей? – говорю я. – Узнать, не пропадали ли у них дети.

Carle Vernet (French, Bordeaux — The Triumph of Aemilius Paulus, 1789 (detail)

– Мы предпочли бы сначала услышать от вас, что произошло. – Офицер указывает рукой на мою дверь. Он хочет, чтобы я пошла вверх по площадке, к дому, но я не могу допустить, чтобы они зря теряли время. Пока мы будем разговаривать, похитители, возможно, уже скроются через заднюю дверь какого-то дома.



– Разве диспетчер вам не сказал? – Я словно приросла к площадке. – Я слышала в радионяне голоса, там говорили, что хотят забрать ребенка.

Констанций сунул в лицо префекту форта письмо императора, оттолкнул часового и, не обращая внимания на протесты, вошел со своими солдатами в рудничный туннель. Они добрались до тайной комнаты, где сидел пожилой квестор. При виде военных тот схватил масляную лампу и бросил ее на свитки. Констанций скинул лампу на землю, затоптал огонь и, оглушив квестора, оставил его лежать в стороне.

– Чьего ребенка?

Люди Констанция сгребли в мешки все, что лежало на полках, и не мешкая двинулись к выходу.

– В том-то и дело, что я не знаю. Прошу вас. Нам нужно поговорить с соседями. Проверить, не приехал ли к ним кто-нибудь с детьми.

У ворот Констанций рыкнул на префекта форта:

– Что говорили голоса? – спросил другой офицер. – Вы запомнили?

— До полудня никого не выпускать! — И скомандовал своим легионерам: — Декурия, рысью марш!

– Что-то вроде «давай быстрее, забирай ребенка».

— Ты действительно думаешь, что они будут ждать до полудня? — спросил декурион, который скакал рядом.

– Голос был мужским или женским?

– Мужским. Точно мужским.

— Конечно нет. Но немного времени мы выиграем. Доберемся до ближайшей станции в Бландиане, поменяем лошадей, и тогда догнать нас будет непросто.

– Мы можем взглянуть на приемник? – спросил высокий.

Вскоре задул пронизывающий, холодный ветер, и серое небо стало ронять снежинки.

Я вздыхаю и иду к дому, офицеры следуют за мной. Вижу, что они никуда не спешат. Но ведь им следовало бы обыскать окрестности! Ведь все утверждают, что при пропаже ребенка жизненно важными являются первые несколько минут. А эта парочка просто теряет драгоценное время, упускает возможность спасти ребенка. От этой мысли я холодею. А что, если бы похитители пришли в мой дом, а не в соседский? Ведь окно Дейзи было открыто весь вечер, они могли бы запросто забраться в комнату и забрать ее. От этой мысли у меня кружится голова. Я останавливаюсь и перевожу дух. В воздухе пахнет соседской жимолостью. Запах назойливый и сильный. И слишком сладкий.

— Метель будет, — сказал декурион. — Точно знаю, я из этих мест.

– Вы в порядке? – спрашивает один из них, кладя руку мне на плечо.

Когда до ближайшего городка оставалось всего пять миль, замыкающий крикнул:

– Нужно спешить, – говорю я, собираясь с силами и продолжая свой путь.

— Командир! За нами погоня!

Мы входим в дом. Радионяня лежит на диване, где я ее и оставила, но она молчит.

Констанций оглянулся и увидел вдали, на изгибе дороги, цепочку всадников.

– Значит, этот приемник соединен с передатчиком в вашей детской? – спрашивает тот, что пониже, берет радионяню и подносит к уху. Потом он встряхивает ее и поворачивает регулятор громкости.

– Да. Я слышала мужской голос, который говорил кому-то, что нужно забрать ребенка. Сначала подумала, что они в комнате Дейзи и пытаются похитить ее. Побежала наверх, но там никого не было. Потом опять услышала голоса. Наверное, приемник перехватил сигнал от чужого детского блока. Но я не знаю, где он. Ни у кого их моих соседей нет маленьких детей.

— Не меньше турмы, — оценил он и отдал команду: — В галоп!

Офицеры переглядываются, и высокий откашливается.

Усталые кони прибавили скорости, и скоро промелькнул мильный столб. Осталось четыре мили, снег пошел гуще, и поднялась метель. За леденящими хлопьями казалось, что им удалось оторваться от преследователей, однако вскоре стало понятно: расстояние между ними неумолимо сокращается.

– Ясно, значит, мы сейчас будем стучаться во все двери и проверять, у кого есть детский блок, сигнал от которого каким-то образом перехватила ваша радионяня.

К дороге подступили холмы, поросшие лесом и, хотя деревья стояли голые, густой подлесок обещал укрытие.

– Спасибо, – с облегчением говорю я, радуясь тому, что они наконец-то начнут действовать. – Хотите, я пойду с вами и помогу? Это сэкономит вам время. Я знаю всех соседей, поэтому я могла бы…

— Мы сможем спрятаться в лесу, метель скроет следы! — прокричал декурион.

– Нет, оставайтесь здесь. Смотрите за своим ребенком. Она такая лапочка, правда? Помню, когда моя была в таком же возрасте… Правда, о бессонных ночах я совсем не скучаю.

Констанций оценил обстановку. Силы не равны, чтобы принять бой, да и цена поражения была высока: документы не дойдут до императора, и воровство не будет наказано. Он приготовился отдать команду поворачивать в лес, как вдруг из снежной мути на них выскочила группа кавалеристов.

Я не отвечаю. Очень хочется, чтобы они перестали трепаться и приступили к поиску тех людей. Чтобы злоумышленников поймали.

После секундного замешательства декурион заорал:

– В общем, так, – говорит он, – на обратном пути мы зайдем и сообщим вам, нашли мы что-нибудь или нет.

— Да это же наша турма! Ребята скакали в Апулум, чтобы объединиться с нами! Сальве, Бурджи и Тинко!

Они уходят. Пока они ходят от дома к дому и стучатся в двери, я наблюдаю за ними из окна, не выпуская Дейзи из рук. Она уже начала вертеться, поэтому я напеваю колыбельную, чтобы утихомирить ее.

– Тише, деточка, не плачь. – Все слова я не помню, но мелодия, похоже, успокаивает ее.

Обе турмы объединились и перестроились в боевой порядок, готовясь к столкновению. Констанций выехал вперед и остановился перед первой шеренгой.

Преследователи тоже остановились и выстроились в отдалении в таком же порядке.

Полицейские идут к шестому дому – я забыла предупредить их, что сейчас там никто не живет. Там идет ремонт; новые жильцы собираются въехать только после окончания всех работ. Подумываю о том, чтобы побежать к офицерам и сказать им, но они уже сами все понимают, когда видят леса и огромную металлическую клеть на автомобильной площадке.

Констанций крикнул:

Я смотрю, как они стучат в дверь, выжидают секунду, заглядывают в окно, а потом перемещаются к нашему непосредственному соседу, Мартину. Краем глаза вижу что-то яркое. Бегущую фигуру у входа в наш «анклав». У меня на мгновение перехватывает дыхание, и я тут же с облегчением выдыхаю. Это Доминик возвращается с пробежки. Высокий, атлетического сложения, способный на многое. Надежный. Он с удивлением смотрит на полицейскую машину у нашей площадки, потом замечает офицеров на крыльце Мартина.

— Кто старший?! Переговорим! — и медленно двинулся вперед.

Бросаюсь ко входной двери. Открываю ее и машу ему, пока он бежит к дому.

От противоположной шеренги отделился всадник и шагом поехал навстречу. Сквозь снежные хлопья и надвинутый до бровей шлем трудно было различить черты лица легионера.

Всадники сблизились.

– А что делает полиция у соседей? – спрашивает он, совсем не запыхавшись.

— Ты знаешь, кто я и чью волю исполняю? — не выпуская из рук мандат, Констанций дал прочесть его командиру легионеров. — А это письмо императора: с печатью и предписанием. Теперь, командир, выбирай, чей приказ тебе выполнять — легата или императора. Сам понимаешь, мы не сдадимся.

– Проходи. Я сейчас все расскажу.

Легионер сжал губы, лицо его оставалось неподвижно, а взгляд устремился в бесконечность. Наконец он моргнул и сказал:

Доминик чмокает Дейзи в лобик, а меня целует в губы. Даже когда муж утомлен пробежкой и обливается потом от жары, он все равно способен заставить мое сердце биться чаще. Мы знаем друг друга с пяти лет и начали встречаться, когда нам было пятнадцать. Он мой лучший друг. Мы рассказываем друг другу все.

– Мне надо потянуться, – говорит он, отставляя назад правую ногу, – а еще мне надо в душ.

— Не должен я перечить воле императора. И своих людей за легата положить не хочу. Желаю тебе выполнить приказ, преторианец!

Пока он в гостиной занимается растяжкой подколенных сухожилий, я сижу на диване с Дейзи на руках и рассказываю ему, что произошло. Когда дохожу до того момента, когда услышала мужской голос в радионяне, Доминик прерывает упражнение, его глаза расширяются.

Они развернулись, и каждый поскакал к своей турме.



– Подожди, что? – говорит он. – Кто-то пытался забрать Дейзи?

Хозяева и рабы отправились в храм Сатурна, и в доме не осталось людей; сделалось непривычно тихо. Елена была в своей спальне. Всего одну ночь провели они с мужем в этой комнате. Теперь ей было одиноко в незнакомом городе рядом с новыми родственниками. Душа обращалась к богу: «Иисус, дай силы моему мужу, сыну Божьему Констанцию, пройти воинские испытания с честью, сохрани ему здоровье, огради его от опасностей». Елена молилась о Констанции и, казалось, видела то, на что смотрели его глаза: занесенные снегом холмы, окованные железом ворота и суровых военных в тяжелых доспехах.

– Я так и подумала, но, должно быть, услышала чей-то чужой детский блок, потому что, когда поднялась наверх, с Дейзи все было в порядке. В комнате никого не было.

Она скучала по дому. Каждый день добавляла по строчке на узкую полоску льна — писала отцу про все интересное и новое. Когда полоска будет заполнена, Елена скатает ее в рулон и отправит военной почтой в Дрепан.

Доминик подходит к дивану, садится рядом со мной и обнимает нас с дочкой.

Неизвестно, как сложатся отношения с родителями Констанция после того, как они узнали, что она чтит Иисуса. Но грустить и бездельничать было не в характере Елены. Она пересмотрела все рецепты красителей и обнаружила верный способ удешевить окраску: если к корню марены добавить ржавчины, то его уйдет меньше, а цвет пряжи приобретет пурпурный оттенок.

– Наверное, это было жутко. Ты как?

Елена подсела к оконцу, достала абак и стала считать.

– Это было ужасно. Я действительно подумала, что они хотят похитить ее.

Когда родители возвратились из храма, они пригласили Елену за праздничный стол. В Сатурналии к столу садились вместе все домочадцы. Рабы с удивлением наблюдали за невесткой хозяев, которая не подняла чашу во славу Сатурна и не выплеснула вина в жертву богу. Однако после нескольких тостов на нее перестали обращать внимание, и она незаметно ускользнула в свою комнату. Ей не терпелось вернуться к расчетам, в голову пришла еще одна мысль, требовалось рассчитать затраты и прикинуть ожидаемую прибыль.

Он встает и проводит рукой по коротким темным волосам.

– Ты точно в порядке?

Праздничная неделя продолжалась, все отдыхали, ходили друг к другу в гости и навещали родственников. В харчевнях разрешались азартные игры, и оттуда доносились горестные вопли проигравшихся и хохот счастливчиков.

– Это было так странно. Я чувствовала себя будто в кино. Дико испугалась за Дейзи. – Мой голос дрожит. – Думала, мы будем как те родители, которых показывают в телевизоре. Ну, ты знаешь, те, что обращаются за помощью найти пропавшего ребенка.

В один из вечеров Евтропий и Клавдия попросили Елену рассказать им о своей вере. Через окошки в комнату заглядывала зимняя синева, и потрескивал огонь в очаге, освещая оранжевым светом их лица. Елена рассказала об Иисусе, учившем любить ближнего и несправедливо казненном. О всемогущем Боге Отце, который простил людей, виновных в смерти сына, и воскресил Иисуса. Еще о том, что смерть тела освобождает душу для вечной жизни в царстве небесном.

С этого дня вечерние беседы стали доброй традицией. Елена открывала Септуагинту и Евангелия, сама переводила с греческого на латынь, отвечала на вопросы домашних. Конечно, ей не хватало мудрости Иосифа, но многие мысли стали понятнее для нее самой.

– Эй. – Доминик снова садится на диван. – Все в порядке. Ничего не случилось. Наша малышка здесь. Она в безопасности. Никто не собирается похищать Дейзи. Ясно? Ты уверена, что слышала все это из радионяни? – спрашивает он. – А это не могло быть в телевизоре?

Неделя праздников завершилась, у очага снова уселись прядильщицы, а Елена получила право говорить о делах. Она показала свекрам свои расчеты, которые подтвердили, что покраска в красный цвет может быть выгодной.

Я качаю головой.

— Мы значительно уменьшим расходы, если купим краситель оптом в Наиссе, а потом отправим Оригена в ближайший порт и закупим краситель там.

– Нет, точно нет. Я поставила видео на паузу, а родительский блок держала в руке. Голоса доносились из него. Я видела, как на нем мигали огоньки, пока они говорили.

— Уж больно ты бойкая… — покачал головой Евтропий.

Доминик задумчиво кивает.

— Конечно, самим выращивать марену намного выгоднее, но тогда нужно сходить в библиотеку и поискать в книгах, как это делается. Давайте установим в красильне еще один котел и пробуем выкрасить шерсть в розовый и в пурпурный цвет.

– А что говорит полиция?

— Да где же взять на все это средства?

– Они обходят соседей, спрашивают, не приехали ли к кому-нибудь маленькие дети.

— Я дам эти деньги из своего приданого.

– Хорошая идея.

Евтропий продолжал качать головой, но Клавдия быстро почуяла выгоду, и они втроем увлеченно обсудили детали. Прикинули, что запасы шерсти на исходе, но скоро весенняя стрижка, и появится возможность развернуться.

– А что, если эти люди все еще там? – Как только я высказываю вслух свои тревожные мысли, меня начинают одолевать другие страхи. – Ты же постоянно слышишь о таком, правда? О контрабандистах, которые вывозят маленьких детишек и продают их богатым парам за границей. Такое часто случается.

Клавдия завороженно смотрела, как пальцы Елены порхают над абаком, и это было похоже на волшебство — она вычислила будущую прибыль и назвала число.

– Кирсти, мы живем в Уимборне. Здесь нет международной преступности. Я абсолютно уверен, что Дорсет вне трафика торговли детьми. – Его губы раздвигаются в сочувствующей улыбке, однако я не вижу ничего забавного в его словах.

— Даже если прибыль будет в два раза меньше, этого хватит! — воскликнул Евтропий.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я. – Лучше места не найти – маленький сонный городок, где никто не допускает, что может случиться что-то плохое.

А потом они закупили оптом всю марену в лавчонке на форуме.

Пересчитывая монеты, продавец радостно приговаривал:

– Давай подождем, послушаем, что скажет полиция. – Он обнимает меня одной рукой и целует в висок. – Понимаю, что случившееся ужасно напугало тебя, но постарайся успокоиться.

— Я знал, почтенная матрона, что вы еще придете в мою таберну!

Вторую партию окрашенных нитей в лавке Евтропия продали быстрее, чем первую. Вскоре раб Ориген отправился в Дирахиум, крупный порт в четырехстах милях от Наисса, с приказом закупить большую партию марены и белой земли.

Я согласно киваю, но мысленно продолжаю перебирать устрашающие варианты. Содрогаюсь, вспоминая те шепчущие голоса и то, что они обсуждали. Представляя, что они могли выбрать мой дом и моего ребенка. Впредь надо соблюдать особую осторожность. И позаботиться о том, чтобы дом стал более безопасным. Похитить мою Дейзи – о таком и думать страшно. Желудок скручивает резким спазмом, и меня охватывает ощущение, будто что-то безвозвратно изменилось.

Клавдия и Елена подолгу колдовали в красильне, добавили в разных пропорциях ржавчину и наконец получили пурпурный цвет. Образцы, протравленные каплями оливкового масла, переливались на солнечном свете всеми оттенками фиолетового и привлекали самых придирчивых покупателей.

И наша жизнь больше никогда не будет прежней.



Глава 3

Joseph Coomans — Roman women, 1840-1889



Двадцать минут спустя я опять сижу на диване – только что покормила Дейзи. Обычно для нас с ней это время спокойствия и единения, но в этот вечер я действую на автопилоте, а мысленно мечусь от «Надо обеспечить безопасность моему ребенку» к «Все будет хорошо, не паникуй» и обратно. Доминик с влажными волосами после душа, в чистых шортах и майке расхаживает по гостиной. Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть.

К концу января запасы марены закончились, и Ориген с возом, груженным красителем, прибыл весьма вовремя. Его сопровождал купец, желавший закупить большой объем красной пряжи. У него был огромный заказ для императорской армии, и он был готов ждать, пока пряжу выкрасят.

Работы прибавилось всем, каждый человек в хозяйстве Евтропия и Клавдии был на счету. В один из таких дней, полных хлопот, к дому прискакали два кавалериста с долгожданным письмом от Констанция.

– Я открою, – говорит Доминик.

Не сдержав счастливой улыбки, Елена сломала печать и быстро пробежала глазами по строкам. Потом прочитала письмо родителям. В письме Констанций сообщал, что здоров, очень занят и ждет приезда Елены в Дробету. Он просил жену поторопиться и в скорейшем времени выехать к нему вместе с сопровождающими, которые доставили ей письмо.

Ориген спешно приготовил карруку. Елена уложила сундуки. Клавдия собрала посылку для сына (она хорошо знала, что нужно солдату — носки, шарф и туника), а также приготовила для невестки теплую одежду. Евтропий снабдил Елену провизией, которой хватило бы и для путешествия в Рим. До Дробеты было всего каких-то сто тридцать миль.

– Это, наверное, полиция, – кричу я ему вслед, завязывая тесемки своего халата. Провожу рукой по своим темным волосам, проверяя, насколько презентабельный у меня вид.

Тепло простившись со свекрами, Елена тронулась в путь. В дороге у нее было время подумать. Помимо радости от предстоящей встречи с мужем было какое-то предчувствие: неспроста он вызвал ее, да еще и выделил свиту.

На Траянов мост каррука и конники въехали ясным морозным днем. Как и Констанций, Елена пошла пешком. До этих пор она не предполагала, что река может быть настолько широкой, а мост — длиннее, чем городская улица. У берегов Данубия намерз мощный лед, но там, где течение было сильным, темная вода пробила себе дорогу. Мост был так высок, что, если идти рядом с перилами и смотреть вдоль реки, казалось, будто плывешь по воздуху.

Выглядываю в окно, встаю, кладу Дейзи на плечо и похлопываю ее по спинке, чтобы она отрыгнула. Очень надеюсь, что она не срыгнет на меня – я забыла прикрыть плечо пеленкой.

На другом конце моста Елена неожиданно для себя попала в объятия Констанция. Он разговаривал с часовым и, когда увидел Елену, быстрым шагом направился к ней. Они обнялись, Елена прижалась лбом к его колючему подбородку, вдохнула родной запах, заглянула в любимые глаза и в который раз удивилась: за что ей такое счастье?

Слышу, как муж знакомится с полицейскими. Через секунду он входит в гостиную в сопровождении той пары офицеров.

Констанций и Елена приняли приглашение центуриона остановиться в его доме. Остаток дня они устраивались в маленькой комнате над гостиной, в которой пылал очаг. После того как она перецеловала все его шрамы и не обнаружила новых, после ласк, рассказов и снова ласк Елена спросила:

– Выпьете чаю или кофе? – спрашивает у них Доминик. – Или предпочтете что-нибудь прохладительное?

— Почему ты послал за мной?

– Нет, спасибо, – отвечает высокий, рукой вытирая пот со лба. – Так, для проверки – вы были в доме, когда ваша жена услышала голоса из радионяни?

— Потому что люблю тебя, — Констанций смотрел на нее глазами, в которых читались восхищение, благодарность, нежность и другие прекрасные чувства, из которых слагается любовь. — А еще потому, что в твоей помощи нуждается государство.

– Нет, я был на пробежке, – отвечает Доминик, – но она подробно рассказала мне о случившемся.

— Не верю!

— Завтра ты все узнаешь.

– Хорошо. В общем, мы поговорили со всеми вашими соседями, и ни у кого в доме нет маленьких детей. Малыш есть только у вас. Других жилых зон поблизости нет. Вы окружены полями.

Они еще немного пошептались, и Констанций уснул. Елену переполняло и не давало уснуть счастье, но в то же время в глубине души поселилась горькая мысль: если бы не государственное дело, послал бы за ней Констанций?

– А мог приемник поймать более удаленный сигнал? – спрашиваю я.



Утро было чудесным: ярко светило солнце и местами подтаивал снег. Каструм Дробеты был рядом с домом центуриона. Когда Констанций привел Елену в квесториум[9], квесторы с удивлением уставились на нее, подняв головы от абаков.

– Сомнительно, – отвечает он, – но мы проверим.

— Дело у нас движется медленно. Моя жена Елена призвана служить в нашей вексилляции, она хорошо умеет вести дела и расчеты. С этого дня вы все будете выполнять ее указания.

– Ведь кто-то где-то похитил ребенка, во всяком случае, пытался.

Елене выделили комнату, стол и абак. Она изучила задание императора, и Констанций показал ей хранилище, заполненное кожаными мешками со свитками, собранными со всей Дакии.

Елена потребовала списки крепостей и рудников. Для примера сама рассортировала один мешок и разложила документы по пачкам. Просуммировала, сделала предварительные записи на восковых дощечках, а итог записала в главный кодекс, предназначенный для представления императору.

– Если произошло похищение или была попытка похищения, родители, я уверен, обязательно свяжутся с нами.

После этого она выучила квесторов сортировать документы, производить расчеты и предоставлять данные для записи в кодекс. Дело пошло быстрее, уже через три дня квесторы работали самостоятельно, а Елена занялась документами золотых и серебряных рудников.



Lawrence Alma-Tadema A Roman Scribe Writing Dispatches, 1865

– А что, если они об этом еще не знают? – говорю я, и на меня снова накатывает весь ужас сложившейся ситуации. – Что, если сидят в гостиной, смотрят телевизор и думают, что их ребенок спокойно спит наверху, а на самом деле он уже похищен? Вполне возможно, что пройдет еще много времени, прежде чем они это обнаружат. – Я опять, ладонями загородив лицо от света, выглядываю в окно, в глубине души надеясь увидеть, как кто-то спешит по дороге с ребенком на руках.



– Кирсти, – ласково говорит Доминик. – Они опросили всех соседей. Ни у кого нет маленького ребенка. Уверен, что приемник не смог бы перехватить сигнал на расстоянии нескольких миль. Ты не допускаешь, что услышала в радионяне голоса из чьего-то телевизора?

Разобравшись с записями, она постигла суть двойного учета. Половина добытого золота и серебра уходила из-под контроля государства.

– Сомневаюсь. Нет. Сначала звуки напоминали плач Дейзи, потом некто совершенно отчетливо сказал, что они хотят забрать ребенка. Все звучало вполне реально. Не как из телевизора.

В одну из ночей Елена сказала Констанцию:

— Эти документы стоят больше, чем золото! Наверное, трудно было их раздобыть?

– Поймите, – с сочувственным выражением на лице говорит высокий офицер, – то, что вы услышали, – что бы это ни было, – сильно потрясло вас, и в этом нет ничего удивительного. Но если кто-то похитил ребенка, мы обязательно узнаем об этом и примем меры. А пока давайте договоримся: если вы снова услышите нечто, что встревожит вас, пожалуйста, позвоните нам.

— Трудно быть мужем такой проницательной жены, — ответил Констанций.

– Спасибо, офицер, – Доминик пожимает им руки, и они идут к двери.

Он коротко рассказал ей о своих приключениях, опуская самые неприятные эпизоды. Но подробности Елена выведала в течение последующих ночей, приходя в ужас, обнимая и ища у него утешения.

По окончании работы Елена перелистала страницы кодекса и задумчиво призналась Констанцию:

«Неужели это все? – думаю я. – Неужели они больше ничего не сделают?» Обойти соседей и выяснить, есть ли у них маленькие дети, – все это я могла бы сделать и сама. Наверное, они решили, что у меня сдвиг по фазе. Да, знаю, вид у меня всклокоченный, я не при параде, но, как-никак, я мать шестимесячного ребенка. Некогда блестящие волосы стали сальными и обвисли, лицо бледное как полотно. Поворачиваю голову и обнюхиваю свое плечо – от запаха детского молока, пота и недавнего страха я морщусь.