– Ты подозреваешь… – он округлил глаза и фыркнул: – Да нет! Это же несусветная чепуха!

– Во всяком случае, я собираюсь рассказать обо всем Таски-рану.

Богдан присел рядом с ней и пристально посмотрел в глаза:

– А кто говорил, что у них с Ядигаром свое следствие, а у нас свое?

– Я.

– Вот и подумай: не рано ли обо всем рассказывать?

– Возможно, ты прав, – согласилась она. – Давай подождем.

Capitolo X

Римская империя.

Ноябрь 270 года – январь 271 года

По дороге, ведущей из Византия на северо-запад, катилась каррука[100], запряженная парой могучих мулов. На ней не было дорогих бронзовых украшений, но она была надежно устроена: маленький домик, поставленный на прочные ремни и колесную раму. Внутри стояло дорожное кресло и была сооружена откидная кровать.

Ехать в карруке – одно удовольствие: колесам из мореного дуба, да еще обитым железом, не страшны и тысячи миль. И даже на неровной дороге карруку едва покачивает.

Елена вспоминала прощание со своими домашними: отцовские слезы и шепот: «Будь счастлива, дочка», благословение Иосифа и материнские объятия Дорсии. Мысленно она благодарила отца: карруку он сделал вместе с Иосифом и подарил ей на свадьбу. Приданое состояло из мулов, раба-погонщика Ори-гена и двух сундуков с добром.



Бакалович Степан Владиславович – Мир с вами, 1900



Конец ноября окрасил лесистые холмы в яркие цвета. Елена без устали смотрела в окно, Констанций ехал верхом чуть впереди, и ей было непривычно называть его мужем, они были женаты всего десять дней.

На подъеме Елена и Констанций пошли пешком, чтобы размяться и облегчить работу мулам.

Держа ее за руку, Констанций взглянул на горы:

– Вершины уже заснежило, зима будет ранняя. Хорошо бы увидеть родителей до наступления снегопадов.

Елена запрокинула голову, и небо с редкими облаками показалось ей необыкновенно красивым. Потом глянула на дорогу: прямая как стрела, она просматривалась на много миль вперед.

– Интересно, почему дорога такая прямая? Разве не проще обогнуть холм или не пересекать реку дважды? – поинтересовалась она.

– Это военная дорога, – сказал Констанций. – По прямой всегда ближе.

Вскоре пошел дождь, и они забрались в карруку. Елена разложила на столике описание пути. На узкой полоске папируса был перечень городов и мансио, также указаны расстояния.

Она посчитала:

– От Дрепана мы отъехали на четыреста миль. От Византия – на триста пятьдесят. Когда приедем в Филиппополь[101], солнце будет стоять еще высоко. Давай задержимся там и осмотрим город!

Констанций спешил, до зимы он должен успеть в Дробету[102], где его ожидало новое задание, но отказать жене он не мог. И когда в полдень они въехали в Филиппополь, то увидели, что улочки, плавно сбегая с одного холма, карабкались на другой и расползались по третьему. Не зря у Филиппополя было еще одно имя – Тримонтий[103].

Вскоре каррука остановилась у входа в величественный амфитеатр, колоннаду которого охраняли статуи античных героев. Высокие украшенные бронзой двери были закрыты.

Елена умоляюще сложила руки:

– Заглянуть бы туда, хоть одним глазком!

В тот же момент в колоннаде раздалось тихое покашливание, и хриплый голос проговорил:

– Помогите сторожу монеткой, и я покажу вам театр!

Получив и спрятав монетку, бородатый старик провел их на верхнюю галерею амфитеатра, откуда как на ладони были видны орхестра[104] и трехъярусная скена[105].

– Стойте здесь! – он быстро спустился к орхестре и простер руку к Елене: – Послушай, какой звук!

То выходит царя венценосная матьИ царица моя! Припадем же к стопамГосударыни все и приветственных словПринесем ей согласные дани!

Елена сбежала вниз и продолжила его декламацию:

Все время сны мне снятся по ночам с тех пор,Как сын мой, войско снарядив, отправилсяЗавоевать весь Ионийский край[106].

Она закончила, и Констанций зааплодировал ей с верхних рядов.

Покинув театр, они задержались, чтобы с вершины холма рассмотреть весь город.

Елена указала на поросшие молодыми деревьями разрушенные стены домов:

– Здесь много развалин.

– Двадцать лет назад армия готов окружила Филиппополь, – пояснил Констанций. – Жители и когорта, которая здесь стояла, героически защищались. Император с войсками опоздал всего на один день и обнаружил город сожженным.

– А что, если готы опять нападут? – Елена встревоженно посмотрела на мужа: ах, если бы Констанций мог пообещать, что это не повторится! Но он лишь сказал:

– Император Аврелиан решит участь готов не далее чем весной!

Ночью Констанций проснулся от ужаса: ему привиделся бой двухлетней давности под Наиссом, городом, где жили его родители. Преторианская конница догнала и окружила войско восточных готов, грабивших Фракию и Мезию. Страх за родителей сделал его безжалостным. Констанций остервенело рубил врагов, его окровавленная спата[107] опускалась снова и снова. Пленных в том страшном бою не брали.

Рядом чуть слышно сопела Елена.

«Теперь у меня есть жена, и, чтобы защитить ее, я должен стать жестче и непримиримее, – подумал Констанций и вспомнил слова Иосифа: возлюби врага своего. – Но как это совместить?»

Через три дня рядом с Наиссом они угодили в метель. Мулы двигались осторожно, не видя пути. За несколько минут все стало белым: дорога, деревья и низкое небо. Мир исчез у них на глазах, а Наисс, родной город Констанция, как будто отодвинулся на несколько миль.

В синем сумраке они въехали в невидимый пригород, на невидимую улицу, где вдруг показались знакомые ворота с колотушкой. И вот наконец каррука въехала во двор, Констанций и Елена выбрались наружу и ступили на свежий снег. Их тут же окружили домочадцы с фонарями.

Опираясь на палку, из дома вышел отец и крепко обнял Констанция. Он сдал за два года, что они не виделись, но по-прежнему был могуч и широк в плечах.

За ним прибежала мать, и Констанций склонился, чтобы ее поцеловать.

– Кто с тобой, сынок? – спросила она.

– Елена, моя жена.

– Неси ее в дом, как положено! Девочка почти босиком стоит на снегу!

Уже через минуту они вошли из тьмы и холода в теплое помещение, освещенное пламенем очага. Констанций поставил жену на ноги посреди большой комнаты.

Первым Елену обнял его отец.

– Сальве, дочка! Зови меня Евтропий.

Мать Констанция заключила ее в объятья и сразу же закутала в теплую паллу:

– А я – Клавдия. Не простыть бы тебе, малышка!

Пока рабы накрывали на стол, Констанций рассказал родителям о последних событиях собственной жизни:

– Елену я встретил в Дрепане, там же мы заключили брак. Моя жена останется с вами. Я буду служить в Дакии, завтра на рассвете отбываю. По возможности буду наведываться. Теперь рассказывайте, как вы живете.

Клавдия с почтением взглянула на мужа, уступая первенство в разговоре. Евтропий с благодарностью накрыл ее руку своей. Было видно, что они ладили друг с другом.

– Цены на шерсть выросли, – начал он. – Отары отогнали на зимние пастбища, где есть запас сена. По весне будем стричь. А вот ягнят решили не продавать.

– Твоя сестра по весне родила двойню, мальчики, слава богам, здоровы, – добавила мать и показала шарф. – Смотри, отец приготовил тебе подарок. Сам вязал[108], настоящий офицерский шарф под доспехи, хоть и тонкий, но нить прочная, шею натирать не будет.

Констанций снял свой шарф, накинул на шею новый и расправил концы.

– Угодил, отец! Знаешь, что нужно солдату!

На столе между тем появились рыба, окорок, овощи и чаши с подогретым винным напитком, щедро сдобренным медом и специями. В плетенке горкой лежали красные ароматные яблоки.

Елена с удивлением рассматривала непривычное для нее помещение. Потолок низкий: на толстые деревянные балки положены доски. В углу – лестница на верхний этаж. Много места занимал очаг – это и понятно, такие холода!



Lawrence Alma – Tadema The Way to the Temple



После ужина их с Констанцием отвели в баню. Бассейн с теплой водой был очень маленьким, но и это после долгого перехода казалось роскошью.

Молодоженам отвели комнату на втором этаже – в ней было холодно, однако на кровати лежало белое меховое покрывало, а на пол брошена огромная медвежья шкура.

Эта ночь была последней перед расставанием, никто из них не знал, когда увидятся снова. Они прощались долго и страстно, уснули, согревая друг друга.

Под утро Елена пробудилась от поцелуя. В предрассветной темноте она едва узнала Констанция: он был одет словно варвар: в штаны, сапоги и пенулу с меховой оторочкой.

– Прощай, любимая. Пришлю тебе весточку, как только определюсь.

– Я провожу! – Елена вскочила с постели, но тут же влезла под покрывало. – Как же тут холодно!

– Не провожай! – остановил ее Констанций и вышел из комнаты.

Пригревшись под покрывалом, Елена вскоре заснула, и, когда уже рассвело, ее разбудил негромкий стук в дверь.

– Войди! – крикнула она.

В комнату вошла свекровь, разложила на кровати ворох одежды и открыла ставень маленького застекленного окошка. В комнату хлынули солнечные лучи, и стало как будто теплее.

Елена поняла, что смотрин ей не избежать, и встала с постели. Ее ступни погрузились в медвежий мех. Она вскинула подбородок и развернула плечи.

Клавдия улыбнулась и, даже не взглянув на нее, направилась к выходу:

– Одевайся, дочка, простудишься! Я верю, что мой сын сделал достойный выбор.

Елена натянула на себя субукулу[109], связанную из шелковистой шерсти, а сверху накинула просторную тунику с длинными рукавами. Потом долго рассматривала бежевые чулки с завязками, пока не поняла, что их можно привязать к субукуле. В завершение надела светло-желтую пушистую столу и затянула ее на талии искусно сплетенным шерстяным пояском. И как же тепло ей было в новой одежде!

Спустившись вниз, Елена увидела женщин, прявших у горящего очага. Клавдия следила за тем, как рабыни накрывали на стол и между делом тоже тянула нить из мешочка с шерстью, прикрепленного к ее поясу. Елена сообразила, что женщины в этом краю пряли без перерыва, для них это было так же естественно, как дышать.

Заметив Елену, Клавдия предложила:

– Дать веретено?

– Я не умею прясть, – призналась Елена.

– А разве тебя не учила мать?

– Она умерла, когда мне было пять лет.

– Ах ты бедняжка!

– Меня воспитывал отец, владелец большого мансио. Я с детства помогала ему.

– Какая же помощь от малолетней девочки?

– Я хорошо считаю.

Свекровь покачала головой:

– Такое умение необходимо только мужчинам.

Елена с интересом спросила:

– А вы разводите тонкорунных овец?

– Конечно, – ответила Клавдия. – Сейчас они пасутся в горах. Зима в этом году холодная. Но чем холоднее зима, тем лучше шерсть.

– Мне нравится цвет моей столы.

– Рецепт покойной матушки. Твою столу красили ромашкой, а чулки – красными листьями клена.

– Ты записываешь рецепты красок?

– Зачем? Я и так их прекрасно помню.

– Могу помочь записать, – предложила Елена.

– Да я и сама училась грамоте, когда была молодой. Но поняла, зачем это мне нужно, лишь тогда, когда Констанций ушел служить и я смогла прочитать его письма. Муж выучился читать, когда поступил в легионеры. – Довольная Клавдия старательно закивала головой. – Да-да, мой Евтропий сделал хорошую карьеру, дослужился до центуриона![110]

– А как вы с ним познакомились?

– Евтропий получил здесь, в Наиссе, ветеранскую[111] землю. Мы жили по соседству и, когда я впервые его увидела, сердце обмерло: какой красавец военный! Он тоже меня заприметил, быстро договорился с родителями, с тех пор живем душа в душу.

– Констанций очень похож на отца.

– И тоже с детства мечтал стать военным. Муж всегда ему говорил: «Учись, сынок, станешь префектом претория». Ну, а когда в провинциях стали набирать в преторианцы, Констанций прибавил себе два года – он рослый был, – и его взяли на службу. Пять лет в преторианцах, начинал в самом Риме, при императоре! – Произнося свою речь, Клавдия раскраснелась, и было видно, как сильно она гордится сыном. – А теперь идем-ка за стол. После завтрака поедем на рынок и купим тебе кальцеи[112]. Зимой в наших краях без них нельзя.



Сотню миль от Наисса до Дробеты Констанций преодолел за два дня. Последний пятимильный участок, ведущий к мосту через Данубий, был прямым и позволил издали увидеть ворота и бронзовую статую императора Траяна, предварявшую въезд на мост.

У ворот стоял каменный форт, Констанций спешился и предъявил свой мандат часовому.

– Преторианец с визитом – жди высоких гостей! – сказал часовой, возвращая пергамент.

– У нас говорят по-другому: «Увидел преторианца – помалкивай!» – Констанций спрятал мандат и взял коня в повод.

Дойдя до середины моста, он перегнулся через перила. Далеко внизу катил свои воды Данубий, под каждой опорой был небольшой рукотворный остров, арочные перекрытия сделаны из мощных дубовых балок, поверх которых настланы доски.

Пока шел по мосту, Констанций насчитал семьсот пятьдесят шагов. Его ширина позволяла выстроить в ряд два контуберния и при необходимости за час переправить три легиона.



Pod Drobeta, 19th century



На другом берегу Данубия была Дакия, большой римский каструм и город Дробета – место назначения Констанция. Сейчас, в мирное время, в каструме располагалась когорта ауксилариев[113], набранная из местных жителей, но могли бы разместиться еще шесть когорт, то есть целый легион.

Пожилой центурион, сгорая от любопытства, передал Констанцию свиток под личной печатью императора Аврелиана. В его глазах молодой военный был важной птицей.

Констанций прочитал текст задания, в котором Аврелиан приказывал проверить фактические расходы каструма и сопоставить их с официальными отчетами, которые отправлялись в Рим. Императора интересовал размер воровства чиновников и легатов[114].

Центурион внимательно следил за Констанцием, желая хоть что-то понять, но тот лишь спросил:

– Как обстоят дела на границах? Случаются нападения, грабежи?

– Иногда готы прорываются в поселения. Но крупных вторжений нет, – сказал ветеран.

– Мне нужно сформировать вексилляцию[115] из семи турм под моим командованием. Подбери толковых декурионов[116], чтобы могли действовать самостоятельно.

– А есть ли у тебя разрешение?

Констанций развернул свиток в том месте, где было написано «по первому требованию обеспечить», и сунул его под нос центуриону.

– Надеюсь, этого тебе достаточно?

– Да, вполне.

– Еще мне нужны сведения по всем вспомогательным частям Дакии: охранным, пограничным, строительным и прочим. Их численность и траты на содержание.

Центурион побледнел: за всю свою жизнь он не испытывал такого ужаса. Преторианец оказался проверяющим от самого Аврелиана!

Констанций продолжил:

– Я знаю, в каструм Дробеты сдаются архивы из всех вспомогательных частей Дакии. Мне нужны затраты по всем ауксилариям, а также карты со всеми фортами на границах, карты золотых и серебряных рудников. Завтра утром собираем декурионов.

– Слушаюсь.

– Сколько рудничных обозов в год проходит через мост? – задавая этот вопрос, Констанций даже не представлял, насколько он окажется важным.

– Не больше трех в месяц, – ответил центурион. – Все военные обозы мы отмечаем: кто, когда, откуда и что везут.

– Пришли мне квестора[117] с помощником. Посади их считать затраты на ауксилариев за предыдущий год и за десять последних лет.

– Я не понял…

– Сколько жалования выплатили. Сколько истратили на строительство, лечение раненых, ремонт оружия, лагеря и фортов. Все траты! Теперь понял?

– Понял-то понял… Но зачем? Денежки истрачены, назад не вернешь, чего их считать?

– Приказы императора не обсуждаются! – рявкнул Констанций и тем самым подвел черту.

Разместившись в помещении штаба казармы для офицеров, Констанций провел над картами весь день, пытаясь осмыслить цель, масштаб задания и сроки исполнения. По всему выходило, что ему следовало сделать ревизию рудников и фортов, а их было больше восьмидесяти.

На следующее утро Констанций собрал декурионов и, разложив перед ними карту Дакии, поставил задачу:

– Вы должны разведать состояние каждого форта: нуждается ли в ремонте, какова численность военных, какие средства получены из казны. Все записывайте на пергаменте, это важно! Пограничные форты должны дать сведения о нападениях и потерях за последние десять лет. Я беру на себя центральный участок от Дробеты, через Апулум, Потайссу[118] до северных границ. Даю вам на все только месяц.

Констанций разделил свою турму на три декурии, каждая получила свой участок. После этого каждый декурион составил свой маршрут.

Закончив совет, Констанций распорядился:

– Через месяц встречаемся в Апулуме.

Утром он уехал и через неделю, добравшись до места, увидел, что зима прочно обосновалась на северном рубеже Римской империи. Констанций поправил шарф, запахнул плотнее пенулу. В снежной мгле он едва разглядел десять всадников, сопровождавших его в Самум, небольшой северный форт, через который шли повозки, груженные солью с соседних копей.

Самумский центурион сердечно приветствовал Констанция, угостил его ужином и разместил в своем доме. На расспросы о нападениях варваров он ответил, что два дня назад дикие даки[119] ограбили повозку с солью, ранили трех охранников и одного утащили с собой. Но одного из даков все же схватили.

Констанций велел немедленно его привести. Центурион отдал приказ, и вскоре разбойник предстал перед офицерами. Вид пленника был удручающим: он едва стоял на ногах, рука безжизненно висела и одежда заскорузла от крови. Длинные спутанные волосы закрывали его лицо.

Поморщившись, Констанций приказал стражникам:

– Перевяжите раны, накормите и дайте ему одежду!

– А ты знаешь, как эти звери с нашими обращаются? – вскипел центурион.

Констанций не стал с ним спорить:

– Выполняй приказ. Возможно, получится его обменять на обозного охранника.

Через час пленника снова привели и усадили напротив Констанция. Его переодели в потрепанную, но чистую одежду, подвесили руку в лубок, убрали с лица волосы. Теперь появилась возможность как следует разглядеть пленного. Он был молод и очень худ.

– Латынь понимаешь? – спросил Констанций.

– Немного.

– Вас всех найдут и накажут.

– Не найдут, – огрызнулся юноша. – Мы умеем прятаться.

– Зачем напали на повозку?

– Урожая нет. С голода умираем.

– Соль не еда, – сказал Констанций.

– Но ее можно обменять на зерно, – дак отвечал зло, короткими отрывистыми фразами.

– Значит, будете нападать на обозы до нового урожая?

– Будем.

– Тогда мы будем вас убивать.

– Какая разница, как умирать: в бою или от голода.

Констанций прошелся по комнате и остановился напротив пленника.

– Сколько надо зерна, чтобы твой род пережил эту зиму?

Центурион хмыкнул, а дак поднял голову и недоуменно уставился на Констанция.

Тот продолжил:

– Завтра мы отпустим тебя. Иди и скажи своим, пусть приведут нашего солдата и возьмут зерно, чтобы дожить до следующего урожая. Но после этого – чтобы не было ни одного грабежа. – Обернувшись к центуриону, Констанций приказал: – Отдашь зерна, сколько скажут. Под мою ответственность.

Татьяна Устинова

Пленника отпустили. На следующий день он и его сородичи привели захваченного солдата. На их повозку, запряженную тощим мулом, погрузили несколько мешков пшеницы, больше было не довезти. Они договорились, что придут еще, мул был единственным на всю деревню.

Детектив для уютной осени

Прощаясь с Констанцием, центурион похлопал его по плечу:

– А ведь ты оказался прав, парень!

И тот ответил поучением кузнеца Иосифа:

– О врагах надо знать все, как о самом дорогом человеке. Тогда ты их победишь, но победа может выглядеть не так, как ты ожидаешь.

Выехав из Самума, конный отряд Констанция наведался в десяток крепостей вдоль границы. Затем повернул на юг, на Потайссу и далее на Апулум. Дорога шла по долине реки, где снег превратился в водянистую кашу.

Вскоре они прибыли в Апулум. Со времен Троянских войн здесь базировался XIII Парный легион[120], задачей которого была охрана рудников и сопровождение добытого золота. Этот ка-струм дал жизнь крупному городу со всеми атрибутами цивилизации: форумами, храмами, термами, библиотеками, театром и городским советом.

В Апулуме Констанция принял сам легат Сервий Юлий. Мандат и официальное письмо императора Аврелиана произвели на него должное впечатление. Хитрые глаза легата бегали по лицу Констанция, определяя, к какому римскому роду принадлежал молодой преторианец.

Тот усмехнулся и, прочитав мысли благородного патриция, произнес:

– Я уроженец Верхней Мезии.

– Быть может, объяснишь цель прибытия? – спросил Сервий Юлий.

– Приказ императора. – Ответ прозвучал как насмешка, но по форме не подкопаться.

Легату этот выскочка нравился все меньше и меньше, но он был учтив:

– Могу быть чем-то полезен?

– Тебе лучше записать, – распорядился Констанций и стал диктовать: – Нужны отчеты об отправленных обозах золота на чеканку монет для Рима за последние десять лет. Также кодексы[121] на содержание рудничных рабов и легиона. Еще мне нужно знать затраты на добычу золота и самому увидеть, как работают рудники.

Сервий Юлий был немолодым человеком, давно командовал легионом и управлял Апульской Дакией как собственной вотчиной. Ему претили наглые провинциалы, сующие носы в чужие дела, но он оставался любезен:

– Ты можешь посетить рудники уже завтра.

Констанций приказал:

– Зови своего квестора, начнем с отчетов.

– Квестор болен, – легат опустил глаза, – но ты можешь сам посмотреть документы.

Констанция привели в помещение, загроможденное сундуками со свитками. Попробовав разобраться, он понял, что документы находятся в намеренном беспорядке. Констанций в бешенстве выскочил из комнаты, желая приложить кулак к легатской физиономии, но благоразумно сдержался и послал за своими кавалеристами.

Когда те явились на зов командира, спросил:

– Все грамотные? – получив удовлетворительный ответ, приказал: – Сейчас же разберите все схожие бумаги на кипы. Внутри кип разложите по датам.

Утром следующего дня Констанций зашел проверить результаты работы и сделал вывод, что подлинных книг, в которых учитывались траты, в архиве нет. Похоже, благородному патрицию Сервию Юлию было что скрывать и, главное, что терять.

Вскоре пришел посыльный и сообщил, что Сервий Юлий ждет его, чтобы осмотреть золотые рудники.

Когда Констанций явился к легату, тот с интересом спросил:

– Как потрудились твои кавалеристы?

– Мне нужны кодексы, а не дурацкие листки. Ты, верно, ошибся, подсунув мне мусор.

– Хотел проверить твою подготовку, преторианец! Но вижу, ты человек серьезный. Кодексы получишь вечером, а теперь – в дорогу!

Казалось, что Сервий Юлий чувствует свою безнаказанность и понимает, насколько беззащитен Констанций. Его сопровождал маленький отряд, который при необходимости можно было легко перебить.

Уже через час они подъехали к форту. Тяжело заскрипели ворота, пропуская конников внутрь. Одна стена форта была скалой, в ней чернел вход. Все спешились, проводник зажег масляные лампы, и отряд медленно втянулся в узкий зев штольни.

Пока они шли, слышался шум льющейся воды, глухие удары и отовсюду тянуло сквозняком. От главной штольни вверх и вниз отходили похожие на норы ходы.

Легат Сервий Юлий обернулся к Констанцию:

– Это старые выработки. Но скоро ты увидишь, как добывают золото!

Шум сделался громче, когда они подошли к высокому гроту. Здесь, перемалывая руду, крутил жернова подземный поток воды. Все стены пещеры были изрыты ходами, из которых вылезали рабы, неся в корзинах куски руды к жерновам.

Другие рабы раскладывали измельченную руду на наклонные доски, устланные ветвями и листьями. По ним непрерывно текла вода, вымывая все, кроме частичек золота.

– Видишь этот мусор? – легат посветил на ветки. – Когда его сожгут, останется чистое золото. Вот так из крови и грязи рождается богатство империи!

Окинув взглядом лоток, Констанций недовольно заметил:

– Я вижу, что рудник истощается.

– Как и все остальные, – подхватил Сервий Юлий. – Но я могу показать тебе жилу, дающую самородное золото. Она, конечно, не та что раньше, но новичкам обычно везет, вдруг и тебе улыбнется Фортуна! – он ткнул проводника в спину кулаком и приказал: – Веди нас в семнадцатую!

Тот обернулся, в его глазах промелькнул страх:

– В семнадцатую?!

– Веди, не разговаривай! – прикрикнул благородный патриций.

Они пересекли грот и вошли в штольню, такую низкую, что Констанцию пришлось согнуться. Она забиралась вверх и становилась все уже. Следуя за проводником, по каменным ступеням все поднялись на другой уровень, где воздух сделался спертым.

Шаги гулко ударили по доскам.

– Осторожнее, здесь провал, – любезно предупредил Сервий Юлий.

Еще несколько поворотов – и Констанций понял, что потерял направление.

Наконец проводник остановился и посветил на стену. В углублении скалы проходила жила рыхлой темно-серой породы.

– Дай преторианцу кирку, – распорядился легат, – и сам отойди подальше!

Проводник вручил Констанцию кирку, поставил лампу на выступ и отошел.

Сервий Юлий расхохотался:

– Ну что ж ты стоишь? Руби породу! Сделай хотя бы десяток ударов!

Констанций замахнулся, ударил раз, потом другой. От породы легко откалывались куски, и когда после очередного удара блеск резанул глаза, он склонился, чтобы рассмотреть, то увидел только кусочек кварца.

Констанций оглянулся и вдруг обнаружил, что остался один, сделал несколько шагов и заглянул за поворот. Туннель уходил в черноту, и там никого не было. Сердце билось так громко, что заглушало все мысли. Воздуха не хватало. Он задержал дыхание, как учили на тренировках, сосчитал до десяти, потом вдохнул.

И в тот момент, когда пламя светильника затрепетало и погасло, Констанций постиг страшную истину: это подземелье станет его могилой.

Capitolo XI

Остров Эзр.

Лайнер «Олимпик».

Наше время

В восемь часов утра Элина отправилась в лазарет. Стоило ей выйти на воздух, как тотчас захотелось подняться на шлюпочную палубу и обозреть порт Родоса, место, где много веков назад у входа в гавань высилось одно из семи чудес света – Колосс Родосский.

Вопреки ожиданиям, ничего особенно примечательного она не увидела: причал с круизными лайнерами, яхты, пришвартованные у противоположного пирса, блеклые постройки и кусок серо-коричневой стены.

«Олимпик» стоял у пирса, но никто из туристов еще не спустился на берег.

В лазарет Элина пришла в начале девятого.

Доктор ждал ее в кабинете и, когда она появилась, выразительно посмотрел на часы.

– А я уж и не надеялся вас увидеть, мадемуазель Элина.

– Имею привычку выполнять свои обещания, месье, – она села на кушетку и, приготовившись к осмотру, откинула волосы.

Взглянув на ее шею, доктор помолчал, потом растерянно проронил:

– Удивлен.

– Все плохо? – поинтересовалась Элина.

– Да нет… Напротив. Ткани восстановлены, отек полностью спал. Принимали какие-то препараты?

– Откуда бы им взяться…

– Откройте рот. – Он придавил стерильным шпателем язык и заглянул в ее горло. Потом остановил свой взгляд на цепочке с деревянным кулоном: – Почему не сняли украшение? Я, кажется, просил вас об этом.

– А что если я скажу, что все зажило благодаря ему? – улыбнулась Элина.

– Не поверю. – Рассмотрев крестик на дереве, доктор осведомился: – Ортодоксальная христианка?

– Православная.

– Я не сторонник крайностей.

Прием еще не закончился, когда в кабинет врача вошел Айзак Таскиран. Его сопровождал темнокожий джентльмен почтенного возраста с маленьким чемоданчиком.

– Представитель греческой полиции, – отрекомендовал следователь. – Как условились, он отстрижет у вас прядь волос для анализа.

Процедура заняла всего несколько минут: криминалист срезал прядь, поместил ее в пакет и сопроводил этикеткой, после чего вместе с Таскираном вышел из кабинета.

Как только закрылась дверь, Элина спросила:

– Когда мне прийти в следующий раз?

– В этом нет необходимости, – ответил доктор. – Ваше состояние не внушает мне беспокойства.



Завтрак прошел во всеобщей спешке, пассажиры «Олимпика» торопились и жевали быстрее обычного. Через ресторанную дверь протекали две живые реки: одна – внутрь, к столам, другая – наружу, к экскурсиям.

За своим двадцатым столом Элина застала епископа Чезарини, Богдана и Лидию.

Заметив ее, девочка укоризненно вскрикнула:

– Ну что же вы?! Бабушка ожидает нас в катере, а вы все не идете!

– Если позволишь, всего одну чашечку кофе, – улыбнулась Элина и перевела глаза на Богдана:

– Едешь с нами? Не передумал?

Он покачал головой:

– Как говорится, не дождешься – полон решимости.

– Напрасно вы не едете в Линдос, – деликатно вмешался епископ. – Говорю вам: остров Родос получил христианство от Апостола Павла, который на пути в Иерусалим переночевал в бухте поблизости с Линдосом.

От двери до них донеслось: