Сам Кузнецов на этом героическом фоне не смотрелся: сугубо штатский товарищ, с дипломом Харьковского инженерно-строительного института. Хотя в РККА с первых дней войны, и вот сухо перечисляются факты из наградного листа на единственный его орден, Красной Звезды. Если не вдумываться, ничего героического: стройки, стройки, стройки.

Сотни землянок, жилых и технических, корпуса, столовые, казармы и прочее на общую сумму… ничего себе. Более полумиллиона рублей. Сорокин вытер выступивший пот.

Земляночные городки строили для аэродромов. Приводились и названия, которые теперь, кроме воевавших там, вряд ли кто и вспомнит: Белосток, Высоко-Мозовецк, Вельск, Россошь, Березино, Свислочь…

«Серегу бы спросить, как бы он героически летал, если бы всего этого не было или строилось лишь бы как».

Сорокин колебался.

Не верилось, что военстроители способны просто, внахалку подтибрить гусеничный трактор, протащив его через полстраны из Кременца в Москву. Просто быть не может. По всему видать, не тот это трактор, потому и отписались товарищи из шахтуправления не непосредственно в прокуратуру, а в местное отделение и не грозным запросом, а скорее для очистки совести. Не исключено, что просто инвентаризация грядет, и состряпали оправдание, что принимали меры для розыска пропавшего трактора, а может, и сами куда-то его дели.

История про облигации, поведанная Остапчуком, — о том, что покойный казначей Павленко, собрав с личного состава и вольных деньги, не выдав облигации, — была возмутительной. Однако тоже не была чем-то из ряда вон выходящим.

Центральные газеты пестрили письмами рабкоров и просто жалобами трудящихся такого же рода: денежки собрали, а облигации зажали. Людей можно понять: размер годовой подписки вырос до небес, и на местах, желая выслужиться, потрошили трудящихся с рвением не по разуму, сводя к нулю результаты от снижения цен. И гражданских потрошили, а уж в военчастях иной раз творилось черт знает что. Так брали за горло, что подписывались на госзаем аж на полтора, а то и два месячных содержания.

«Иное дело, если Павленко деньги себе прикарманил, — предположил Сорокин, — смелое предположение? С учетом его биографии — нет, вполне закономерное. Интересное совпадение: буквально тотчас, как всеми обиженный Ванин сболтнул про облигации, что, помимо сержанта Остапчука, слышал другой из увээр, как его… Максименко Алексей. Всего несколько часов спустя имела место поножовщина с фабричными, и Ванин чудом остался цел. Говорить, правда, не сможет еще долго. И ведь, как на грех, нападавшие — те самые колхозники-драчуны, с которыми накануне вышел бой. Они, видите ли, специально задержались по пути в родные места, а кто сообщил, где обидчик Ванин будет, — не говорят, молчат, а то и не знают. И не придерешься».

Сорокинский взгляд упал на две скверные копии, ни разу не замеченные. Изготовлены они были на папиросной бумаге, прильнули к более толстым листам. Одна подтверждала вынесение благодарности инженер-полковнику М.М. Кузнецову за активное участие в благоустройстве объектов, подведомственных МГБ СССР. Вторая была такого же типа, но уже за подписью заместителя начальника Управления устройства тыла и снабжения Генштаба…

Сорокин, сняв очки, нещадно тер переносицу, точно пытаясь убедиться в том, что зрение не подводит.

«Генерал-майор И.С. Шамонай. Что, тоже совпадение? Как же. Любовница Кузнецова — дочка штабного хозяйственника, а ее обманутый муж — гэбэшник-снабженец. Ну и компот, прямо-таки семейный подряд».

Тут неожиданно выяснилось, что кто-то уже терпеливым дятлом давно постукивает в дверь.

— Войдите, открыто.

Глава 17

В кабинет проник Колька Пожарский, смущенный и непривычно притихший.

— Я, Николай Николаевич, это…

— А, тезка. Давненько не виделись, — сдержанно заметил Сорокин, который все-таки был задет тем, что после суда Колька так и не удосужился до него дойти, хотя разговор об этом был, и не раз.

— Да, — согласился пацан, — но я не по этому поводу. Я тут это… насчет Кузнецова.

«Вот тебе еще совпаденьице. Любопытно, что поведает этот умник», — подумал Николай Николаевич и вслух осведомился, довольно едко:

— Так прямо и ко мне. Чего вдруг? Чего не к приятелю твоему, Палычу?

Колька чуть покраснел, но сообщил вполне спокойно, пусть и угрюмо:

— Потому речь еще и о Гладковой.

— А, моменты ревности и страсти. Это у вас двоих переходящая инфекция. Ладно, — Сорокин указал на стул, — садись, излагай.

Слушая Колькину речь, сбивчивую, но все-таки по-своему толковую, Сорокин думал о том, что парень хоть и все еще дурак, но наблюдательный и с интуицией. И что, пожалуй, при такой его глазастости не стоит светить перед ним серой папочкой с буковкой «К.».

«Нет, товарищи, никакой это не бред, не совпадения. Много темного и неясного. Может, и это только вершинка, как у айсберга, — размышлял он также, продолжая перебирать листы и делая незаинтересованный вид, — но, во-первых, это не наше дело. ОБХСС, товарищи из госбезопасности — это их огородик. Кто поручится за то, что они уже не работают? Ну как спецоперация, разработка, а мы тут влезем сапожищами. Нагорит, не говоря об остальном. Во-вторых, подозрения подозрениями, но вот бумажки-то!.. Все свидетельствует о том, что перед нами человек советский, честный. Да, со связями, но это дело неподсудное».

— …и тут Оля говорит: железку никакую тянуть не будут, мама Кузнецову жесткие условия поставила: по-кривому, вне плана работать более не собирается.

Сорокин очнулся:

— Это что еще за новости? Почему вдруг, все ж на мази.

— В чем дело — не говорит, — пояснил Николай, хмуря брови, точно собирая разбегающиеся мысли, — и вот я думаю, как бы не вышло чего.

— Чего ж может выйти? — делано-добродушно спросил Сорокин.

— Не знаю. А вот Кузнецов сам говорил, что лично трусов и мародеров расстреливал.

— Когда это?

— В сорок пятом, в Германии.

Сорокин перекинул несколько страниц: да, есть такое, самосудные расстрелы, вот объяснение Кузнецова. «…в декабре 1944 года под Берлином лично расстрелял шофера Михайлова за трусость и паникерство». Оправдался же, по мнению Николая Николаевича, блестяще, ведь приказ Ставки от августа сорок второго, предписывающий на месте пускать в расход трусов и паникеров, не отменен. Так что все гладко.

— И что же? Это ж мародеры, трусы…

Колька буркнул:

— Так это он лично решил, что они трусы и мародеры, не суд… а если и мародерства не было, и трусости? Кто знает?

— Вот же оправдательные документы, — ответил Сорокин, хлопнув по бумагам.

Но Колька, покрасневший, сердитый, не отступал:

— Задним числом написать много что можно того, бумажкой прикрыть.

Капитан отрезал:

— Довольно. Вот что, тезка. Я мысль твою понял, можешь быть уверен. Уверенности никакой не испытываю, и оснований для активности нет.

— И что же, ждать, пока что-то стрясется?

— Снова спрашиваю: с чего ты взял, что должно что-то стрястись? Директор на своем месте вправе решать, с кем иметь дела, с кем не иметь. Товарищ Кузнецов — здравомыслящий человек, опытный снабженец, не станет же обижаться оттого, что руководство не одобрило его исполнителей или работы отложили…

Николай Николаевич продолжал, изображая благодушие, гнать гладкие, верные слова, одно за другим, а сам примечал. Он-то видел, что Колька Пожарский в своих лучших традициях что-то замалчивает, и знал, отлично изучив его характер: главное — это вывести его из себя, сделать так, чтобы вскипел этот дурачок, — и тогда из-под взлетевшей крышечки обязательно вырвется нечто важное.

Расчет оправдался полностью. Колька покраснел и забулькал, что твой чайник на огне:

— Это что же, обождем? Когда баба пропадет бесследно или упырь какой глотку ей перервет — тогда и будем чесаться, так, что ли?

Помолчав для порядка, капитан признал:

— Насчет упырей с глотками захватывающе, образно. Книжку какую зачел или у нас где стряслось? Хотелось бы подробностей.

Колька запнулся, но было поздно. Теперь глупо отнекиваться, сам же пришел, никто на аркане не тянул.

И вот в течение четверти часа парень-кремень, Пожарский, записное незападло, надежный, как скала, выдал рассказ об Анчуткином приключении. Осознав, что все равно проговорился, выдал и себя, и Акимова, поведав подробности происшествия у «Летчика-испытателя». И вообще всех, кого было можно, и даже серьгу, отобранную у Яшки, выдал тоже:

— Та самая, что в ухе у той дамочки была, которую Кузнецов на дачу утащил. И ее карточку мне хмырь один на платформе показывал, не видал ли я ее.

— Глянь, эта? — быстро спросил Сорокин, выкладывая фото пропавшей Шамонай.

Парень без колебаний признал: да, она.

— Уверен?

— Точно. И даже фото то же, что очкастый на платформе показывал.

— Очкастый, — Николай Николаевич вынул фото Яковлева, — не этот ли?

— Этот, — вглядевшись, кивнул Колька, и в глазах у него мелькнули удивление, затем страх, — а кто это?

— Рано тебе еще все знать. Скажу одно: это есть сотрудник органов госбезопасности, и бояться совершенно нечего, — внушительно заявил Сорокин, ощущая, что от предвкушения удачи аж ладони зудят, — теперь убедился, что ты далеко не самый умный?

— Само собой.

— А видишь, в отделении никого нет?

— Да.

— Вот, а потому что все работают, каждый на своем месте. Советую заняться тем же, тезка. За сигналы особое спасибо, жаль, что раньше не решился рассказать.

— Так я ж не знал!

— Я тебя и не виню. Давай теперь отметься, вот тут, и, если кто спросит — чего ты тут забыл… особенно Константинер или Кузнецов, понял?

Колька кивнул.

— То так и говори: отмечался, как условно осужденный. И обо всем разговоре вообще молчок. Свободен.

Оставшись один, Сорокин снова погрузился в разнообразные, по преимуществу невеселые думы.

«Так-с. Ну теперь понятно, по каким таким причинам товарищ полковник так возлюбил Пожарского, что стремится не выпускать из виду. Вообще, ситуация аховая. И вроде бы дело-то не наше, пусть товарищи прокуроры да обэхээсэсники разбираются, нам своих кастрюль достаточно.

Только ведь сержант Саныч оказался прав — копать все одно нам придется. Потому что именно на нас висит покойник Павленко, а если то, что сообщил Пожарский, не липа, то висит и Галина. Оно и понятно, есть что наврать начальству — трупа нет, фрагменты на путях, стало быть, работать транспортным. Но мы-то с вами знаем, что убийство на нашей земле, так-с…

Итого два трупа. И если вдруг выяснится, что вот это все, что в серой папке с литерой «К.», — каша и маргарин, что Кузнецов не честный человек, не толковый работяга, не умелый организатор, руководитель отдела, а чистая подделка, блеф, передергивание, то и третий труп вполне возможен. Что ж, все более или менее ясно, за исключением одного: как поступить далее?»

Глава 18

Колька долгие размышления не жаловал, равно как и сомнения. Сорокина он услышал, но понял все по-своему, то есть немедленно перестал колебаться и сомнения отбросил. И пусть у него не все в порядке с мыслительной функцией — на это неоднократно намекали как Оля, так и «многомудрый» Акимов, — зато имеются звериное чутье на опасность, здравый смысл и четкое осознание того, что бывают ситуации, когда прав тот, кто настучит первым.

Так что из отделения Пожарский вышел, горя решительностью и энтузиазмом. Анчутка маялся поодаль, благоразумно рассудив, что нечего ему прилюдно ошиваться возле отделения, терпеливо ждал Кольку.

— Ну что сказал-то, что?

Колька протянул пачку, Анчутка, вежливо поблагодарив, взял папироску, но всем своим видом показывал, что жаждет не табачку, а подробностей. Однако Пожарский таинственно, многозначительно молчал и, по всему судя, упорно что-то прикидывал про себя. Так они, в тишине и раздумьях, последовали обратно в УВР.

…Там тоже происходили события, поскольку и Андрюха Пельмень долго думать не любил и к тому же терпеть не мог оставаться крайним. Дежурно пострадав от угрызений совести, он решил, что Колька себе все надумал и вообще не прав.

«Как раз начальства нет, надо откопать формуляр, ему ткнуть, умнику, — рассудил Андрюха, ожесточенно проводя очередное техническое ежедневное обслуживание, точно по заветам наставления «Шоферу-стотысячнику», — ишь, вообразил. Не хапаный это трактор, а полуторка так вообще наша».

Он решил наведаться в «канцелярию» — так громко именовался кабинет, где было множество бумаг и папок, — и выудить нужные документы.

Вымыв и вытерев руки, Андрюха отправился в корпус командования. Замок «канцелярии» вскрыл без особых усилий, отжав ригель ножиком, осмотрелся. Вспомнил, что документы на транспорт хранятся на нижней полке, слева у стены. Он, Пельмень, сам туда лазил: уточнять напряжение и тип цоколя для задних «габаритов» кузнецовской «Победы». Там же были бумаги на технику.

Папок, подписанных знакомыми названиями винзаводов, шахтуправлений, министерств и прочего, было много, но нужной не находилось. Терпеливый Андрей снова и снова шарил по полкам, просматривая и перечитывая наклейки, и как раз, когда он в сотый раз туповато смотрел на папку, подписанную «Гладкова», в кабинете появился Максим Максимович, собственной персоной.

— Андрей, ты что тут без руководства шаришь? — спросил он без особого интереса, но строго.

Пельмень нашелся:

— Уточнить кой-чего хотел, по трактору вязкость масла.

— Чего ж у Михалыча не спросил?

— Так нет их. Уехали с товарищем Константинером, еще с утра.

— Ах да, — как бы припомнил Кузнецов, — я и запамятовал.

Подойдя, вынул из Андрюхиных рук папку, уложил в планшет и извлек из него же формуляр на трактор:

— Изволь.

Пельмень пролистал книжечку, сдвинув брови и шевеля губами, Кузнецов поторопил, глянув на часы:

— Тебе помочь?

Андрюха закрыл книжечку, вернул полковнику:

— Я все. Спешите?

— Чего мне спешить, с чего ты взял, — возразил тот, прибирая бумаги, — вот товарищ полковник приказал сворачиваться.

— Уезжаем? — осмелился спросить Пельмень.

— Собственно, работы тут закончили, — объяснял Батя, снимая папки с полок, складывая их и извлекая моток бечевки, — возможно, что и задержитесь. Скоро станет ясно, — пообещал он и спросил: — Сам-то как, сильно занят?

— Уже нет.

— Тогда подключайся. Товарищ полковник поручил все увязать и перенести в машину.

…К тому времени, как Колька и Яшка добрались к части, все содержимое «канцелярии» было перемещено в «Победу», и сама она как раз выезжала из ворот. Парни быстро скрылись в тень, пропустили машину. Яшка по-особому присвистнул, Пельмень, закрывая створки, коротко глянул, чуть заметно кивнул: вижу, мол.

— Что значит «сворачиваться»? Куда? — возмутился Анчутка, выслушав новости. — Тут же работы еще!

— То и значит, — повторил Пельмень, — с утра Михалыч с Константинером умчались на груженой полуторке в неизвестном направлении, до сих пор нет. Сейчас вон Батя документы повез куда-то.

— Все документы? — быстро спросил Колька.

— На полках ничего не осталось, — подтвердил Андрей.

— И папку «Гладкова»?

— Это наша, что ли, Ольга? — влез Анчутка.

— Нет, — кратко отозвался Пожарский, и Яшка задумался:

— А кто же?

Пельмень же кивнул:

— Видел, да, а что?

— Нет, ничего, идейка одна, — протянул Колька, — надо сообща обмозговать. Так, мужики, слушайте сюда…

Глава 19

Войдя в комнату и разувшись, Вера Вячеславовна без сил опустилась на табуретку.

Неужели наконец-то заканчивается этот день? Долгий, тягучий, липкий, настоящий ночной кошмар. Было ли испытание, которого сегодня удалось избежать?

Звонил вежливый товарищ, невнятно представился, отчетливо прозвучало лишь самое страшное: «МУР». И сердце ухнуло в пятки так, как никогда в жизни не бывало. Никогда! Погиб муж, завывали бомбы, голодали, папа скончался — не было ничего подобного.

А ведь всего-навсего товарищ звонил уточнить причину, по которой были уволены ранее трудоустроенные по оргнабору задержанные Шкулев и Вакуленко…

— Задержанные? — переспросила она, сбитая с толку. — За что?

— За разбойное нападение на товарища Ванина, на почве личной неприязни.

Все внутренности обдало ледяной волной. «Пронесло, — завозилась навозным червем противная мыслишка, — не про меня речь, стало быть, все хорошо, поживем…»

Как хорошо, тихо дома. Оля, наверное, в своей библиотеке копошится, ей и горя мало.

Вера Вячеславовна блаженствовала, закрыв глаза и откинув голову, как вдруг под окнами послышался шум мотора. Скрип тормозов, хлопнула дверь.

Надо бы встать, посмотреть, кто там на ночь глядя приехал, но ноги как будто отнялись. Потом слух, невероятно, по-звериному обострившийся, уловил звонок, шаги в коридоре.

Стук. Отчетливый, уверенный, какой-то чужой.

И снова сердце, остановившись, ухнуло в пятки. Замирающим, чужим голосом Вера Вячеславовна спросила:

— Кто там?

— Кузнецов, — отозвались из-за двери.

Максим Максимович вошел, вежливо пожелал доброго вечера, галантно помог снять пальто, — она так и не удосужилась за своими переживаниями, — попросил разрешения пристроить на вешалку и свой серый плащ. На сей раз он был в форме, без погон, но с красной звездой на груди, выглядел и говорил, как обычно.

Вера Вячеславовна предложила присесть и чаю.

— С удовольствием, — согласился гость, выставляя на стол жестянку английского печенья.

Некоторое время чаевничали молча. Как будто и не было никакого разговора, было тихо, мирно и от его присутствия и молчания — до ужаса спокойно. Вера Вячеславовна как раз по-детски наслаждалась таящим во рту печеньем, когда Кузнецов наконец заговорил:

— Постараюсь быть кратким, хотя это будет непросто.

Печенька тотчас стала безвкусной, более того, липла к нёбу, захотелось ее выплюнуть, но было неловко. Пришлось, давясь, проглотить и запить вмиг опротивевшим чаем.

— Прошу вас, — севшим голосом пригласила она.

— Ваш отказ сотрудничать с седьмым увээр…

— Окончательный.

— И связан он?

Говорил-то он тихонько, вежливо, но жглись эти спокойные темные глаза — страсть. Вера отвернулась.

— Мне бы не хотелось касаться этого вопроса, но раз вы настаиваете… полагаю, что в нашей деятельности, Максим Максимович, есть нечто незаконное.

Она сделала паузу, но ничего не произошло. Полковник, помешивая чай, смотрел прямо, можно сказать, заинтересованно. Приободрил, без тени неприязни или чего-то подобного:

— Слушаю вас. Я вижу, что вам надо высказаться.

Вера Вячеславовна ожидала какого-то облегчения от того, что главное прозвучало. Сбивало с толку полное отсутствие хотя бы следа смущения.

— Я, как и все трудящиеся, бесконечно признательна вам за ту огромную работу, которую вы проделали. Я отдаю себе отчет, что перечисленные средства не покрывают затраты целиком. Это благородно.

«Что ж такое? Смеется он, что ли?!»

Точно услыхав ее мысли, Кузнецов провел ладонью по лицу, точно стирая неуместную гримасу.

— Ведь все эти вещи и предметы, все расходные материалы, они же не могут появиться ниоткуда? А откуда они взялись, Максим Максимович? Откуда кабель, телефоны, откуда эти, как вы их называете, увлажнители? Ведь это же спецснаряжение химвойск. Так?

— Так, — согласился Кузнецов, снова чуть улыбаясь, — позвольте узнать: возникли претензии лично к моему участку работ?

— Нет, и все-таки…

— Вы подменяете собой угрозыск, прокуратуру, ОБХСС, а то и госбезопасность?

Она, донельзя удивленная, вскинула глаза:

— Госбезопасность? Почему…

— А я понимаю, к чему вы клоните, — заверил Максим Максимович, — к подрыву экономической мощи Страны Советов.

Вера осеклась. Он улыбался. Ласково, открыто, по-свойски и с пониманием. И от этого было еще более не по себе.

— Забавная история у нас с вами получается, на фене можно выразить как «динамо». Это, знаете, когда барышня принимает подарки разнообразной цены, но не дает за ручку подержаться. Правда, тут совсем другой масштаб, нет?

Удар точный, меткий и под дых. Она прошептала:

— Подло же. Как вам не стыдно?!

— Мне? Нет. Сравнение обидное — это извините. Параллель-то очевидная: по факту вы, хорошо экономя, добились и показателей, и грамот, и статеек хвалебных отхватили — и что-то не припоминаю, чтобы вы тогда задавали вопросы о происхождении ресурсов…

Вера Вячеславовна, не выдержав, закрыла руками лицо, Кузнецов мягко, но настойчиво отвел ее ладони и, прижав их своей одной большой пятерней, уложил на стол.

— Слушать вы меня не станете, но все-таки попробую объясниться. Антисоветского в моей работе нет. В работе по снабжению любой недоумок, горящий энтузиазмом, всегда найдет что-то «не то»… как этот недоумок участковый. Акимов, что ли?

Ее передернуло, Кузнецов удовлетворенно кивнул, как будто все шло так, как он и ожидал.

— Порадую я вас или расстрою: нет, я не подрываю мощь государства, не ворую и не ем хлеб даром. Увээр получает законные деньги за добросовестно выполненные работы. Все договоры заключены прозрачно, все операции проведены, качество подтверждено актами авторитетных комиссий, нет?

— Если все так законно, то почему деньги поступают на счет какой-то артели?

— А почему нет? — легко парировал он. — Чем счета-то вам не угодили? Открыты, как и положено, в Промбанке, по указаниям Минфина и Госбанка.

— Как это можно доказать?

Максим Максимович удивился:

— Как же. Командир части на свободе, я на свободе. Равно как и заведующие банковских отделений. Вам мало?

— Личный состав и вольнонаемные работают в три смены…

— И получают соответственно. Что, плохо работают?

— Работают великолепно, тогда откуда средства на оплату их труда?

— Ох. Теперь я в тупике, — признался он. — Что тут-то не слава богу? Или вы подозреваете, что командование или даже я паразитируем на труде рабочих и крестьян, расхищая полученные средства? Моя очередь спросить: на чем основано это обвинение? На моем разгульном образе жизни?

Вера Вячеславовна вспыхнула: и снова в точку. При подобной логике в «разгуле» она участвовала непосредственно. Походы по театрам, полу- и официальные застолья, гостинцы для Ольги, духи, машина мимоз для всех…

Это уже разгульный образ жизни или еще нет?

«А что у него лично-то есть? Ничего. Форма, ботинки, сапоги, вот свитер со старыми галифе да шинель с плащом…»

Кузнецов, откровенно за ней наблюдавший, уточнил:

— С этим разобрались? Отлично. Ну а то, что я работаю наравне со всеми, пусть и в три смены, — тому масса свидетелей, нет?

Помолчал, подождал реакции и, не дождавшись, продолжил:

— Теперь вот что. Неужели вы бы оформили меня на работу, если бы не получили обо мне самые хорошие рекомендации?

Гладкова покачала головой.

— Именно. Эта репутация не взялась ниоткуда. Про военное время распространяться не стану, чтобы не хвастаться. Но и после победы на моем счету уже немало объектов, сотни километров автодорог, железнодорожные пути к двум десяткам предприятий — это по всему Союзу. Строили угольщикам, нефтяникам, тяжмашу.

Вера Вячеславовна молчала, сверля глазами стол.

— Продолжайте, пожалуйста, — доброжелательно ободрил Кузнецов.

Подождав некоторое время, спросил: «У вас все?» и, терпеливо выслушав тишину, заговорил сам:

— Я не просто так про репутацию начал. Ваш ни на чем не основанный отказ от работы с увээр семь повлечет за собой самые губительные последствия. Мне перестанут доверять. Репутация моя — основа всего, и как только она пострадает, то рухнет все, и множество людей останутся ни с чем.

— Как же, денежное довольствие…

— Оставьте, — приказал он, поморщившись, — не касайтесь того, о чем понятия не имеете. Я говорю откровенно: если после всего сказанного вы решитесь погубить мою репутацию, выбора у меня не останется. Не дергайтесь.

Он снова удержал ее руки, одной левой, правой же извлек из планшета надписанную папку.

— «Гладкова», — прочитала она. — Что это значит?

Кузнецов спокойно пояснил:

— Тут все по нашим операциям.

— Все?

— Абсолютно. И как только вы попробуете… ну, вы поняли, материал отправится в ОБХСС и прокуратуру, с моими пояснениями. Я буду убедителен, — заверил он, — пожалуйста, не думайте, что если вы — директор, а я просто зам по снабжению, то вы по умолчанию правы.

— Не посмеете. Вы тоже виноваты…

— Как я стану выкручиваться — не ваша печаль. Сейчас не об этом. Сейчас мы решаем противоречие по земельному вопросу — кто кого в землю быстрей закопает. Ознакомьтесь, представьте последствия, я вам не буду мешать.

Он встал, отошел к окну.

Шел то ли снег, то ли уже дождь, все вокруг заштриховано косым, двор заволокло мокрой теменью, и подслеповатый фонарь не разгонял мрак, а мутно освещал лишь себя самого, небольшой пятачок вокруг столба и мокро блестевшую «Победу». Дул ветер, фонарь раскачивался, и казалось, что машина движется сама по себе.

Вздохнув, Кузнецов повернулся к столу.

Папка так и осталась нетронутой. Вера Вячеславовна сидела, уперев локти в стол и все-таки пряча лицо в ладони, но плечи не тряслись — хорошо, значит, не плачет, а думает. Папку он убрал в планшет, а женщину, уже не церемонясь, поднял из-за стола и спокойно, по-хозяйски обнял. Она не вырывалась, только глаза закрыла и вздрагивала от каждого прикосновения, как от удара.

«Совершенно расстроилась. Бедная», — пожалел Кузнецов, не без удовольствия уловив аромат «Пиковой дамы», и снова повел разговор, уверенно, размеренно, утешая:

— Вера, успокойся. Я не хочу тебя губить. Ты поразительная, прекрасная, ты мне безумно… да, просто безумно мила. Но от меня зависят люди, на кону слишком много.

— Слишком много на кону, — бездумно повторила она, отводя лицо.

— Вера, Вера, Вера, — повторял он, как заклинание, мягко, целуя, — будь со мной. Я один и ты тоже, тебе тяжело, я вижу. И мне нужна подруга, жена, если решишься. Такая, как ты, умная и красивая, толковый работник. Нет, что я говорю, мне ты нужна. Соглашайся, будем работать вместе. Война закончилась, впереди столько дел, мы с тобой всегда будем востребованы. Двадцать миллионов лучших людей погибло, не хватает голов, Вера, слышишь? А Оля…

— Оля, — не сдержалась, всхлипнула Вера Вячеславовна, — Оля как же?

— Что значит как? — улыбнулся он, бережно проведя по щеке. — Так. Любой университет. Любое министерство для практики и, при желании, работы. Никакого распределения. Если захочет — лучшее общество, выгодное замужество…

— Я устала, — пожаловалась Вера, вскинув наконец мокрые ресницы.

И точь-в-точь, как тайно, стыдно думалось тогда, в кабинете, прижалась, спрятав лицо на груди: «Гори оно огнем…».

Глава 20

Прошло около получаса, стихли за дверью его шаги — грохнула о стену дверь комнаты, в залу ворвалась Оля — иссиня-бледная, рот кривой, оскаленный, глаза мечут молнии и даже неприбранные волосы, кажется, поднялись вокруг головы, как у медузы Горгоны. Проскрипела вздорным, скрежещущим, как рашпиль, голосом:

— Что это все значит, мама? Как это понимать?!

— Подслушивала? Нехорошо, — мертвым голосом отозвалась Вера Вячеславовна, роняя голову на руки, сложенные на столе.

— Ты, которая столько всего говорила о правде, о жизни по совести, что ты сейчас сделала?! Кому продалась? Он же вор, растратчик, вредитель! Он шантажист, мама!

— Выхода нет. Я не о себе, о тебе…

— Обо мне?! Мне это не надо! Да если бы папа слышал, если бы дедушка… да если бы я знала!

— Теперь знаешь, и что? — безразлично спросила мама.

— Это подло, бесчестно! И я это в лицо ему сейчас скажу!

— Сделай милость. Только оставь меня в покое.

Оля, грохнув дверью, по дороге набрасывая пальто, ринулась прочь. Вера Вячеславовна с облегчением разрыдалась.

На лестнице снова хоть глаз выколи: то ли перегорела, то ли похищена лампочка. Оля тотчас вспомнила, что Палыч регулярно менял их, чтобы в подъезде было светло. «Рефлекс, понимаешь ли, не люблю, когда сумерки», — смущаясь, пояснял он.

«Он-то как раз на дух не переносит все эти темные дела! А эта! Эти двое… предатели! Иуды! Чтоб вам всем провалиться!..»

— Ай! — крикнула она, поскальзываясь на мягком и скатываясь вниз.

Потирая пониже спины — все-таки довольно сильно ударилась, — она осторожно поднялась, пошарила руками в темноте, нащупывая перила или стену, хоть какую опору. Наткнулась на плотную ткань, хлястик — и, наконец, прямо руками влезла во что-то липкое, вязкое, мокрое…

Взвизгнув, метнулась вниз, туда, где плакал под мокрым дождем слепой фонарь.

…Во дворе у «Победы» двое возились, влезши с ногами в задние двери. Наружу доносился злой шепот: «А ты посмотри еще!», «Самая тонкая папка», «Глаза разуй» и, наконец: «Сам ищи, умный!» Третий стоял на стреме, стараясь держать в поле зрения и подходы к дому, и вход в подъезд. В какой-то момент он все-таки умудрился потерять бдительность и потому не успел увернуться. Оля, выбежав из темени подъезда на темную же улицу, сразу не заметила человека в темном, натолкнулась, уронила его и чуть сама не упала.

— Т-твою ж, — начал он, поднимаясь и вытираясь. — Что за?..

— Яша-Яша-Яша! — заверещала Оля, узнав его и хватая за рукава. — Яша, там это! Покойник!

Анчутка так и сел, в полном смысле слова, задницей на ноздреватый снег.

— Оль, ты что? Где?

— Т-там, — она указала на черный провал за дверью, — л-лежит…

Оля, мельком уловив движение у машины, приглядевшись, в голос ахнула:

— Пожарский! Что вы делаете?!

Колька, инстинктивно пригнувшись, точно желая припасть к земле и уползти, обреченно разогнулся, буркнул:

— Да ничего не…

— Сторожим, Оль, — показалась невозмутимая физиономия Пельменя. Неторопливо, с достоинством разогнувшись, он вытирал ветошкой руки, а потом, как ни в чем не бывало, перетащил к кустам какую-то канистру.

— Что сторожите? — требовательно спросила Оля.

— А вот, — Андрей повел рукой, указывая внутрь машины, — сама видишь, сколько бумаг. Охраняем.

В самом деле, на заднем сиденье было полно папок и папочек, потоньше и потолще. Оля удивилась, — надо же, не набрехали, — спохватилась и выпалила:

— Все равно, не об этом. Там в подъезде кто-то лежит! Тело!

Парни переглянулись, потом требовательно уставились на Анчутку.

— Что таращитесь-то? Не было никого, я почем знаю, откуда?! Не выходил никто, не входил…

Пельмень с презрением сплюнул:

— Стремщик из тебя, как из навоза пуля. Ни украсть, ни посторожить не можешь.

Колька решительно все прекратил:

— Хорош бакланить. Яшка, Оля, вы тут стерегите машину.

Анчутка облегченно кивнул, всем видом показывая, что не против. Пельмень вздохнул, снова раскочегаривая фонарь-«жучок»:

— Пошли, пожужжим.

Человек лежал головой к выходу из подъезда, вверх затылком, руки выброшены вперед, ноги на ступеньках. Как будто шел себе спокойно — и вдруг разглядел в темноте что-то интересное, наклонился глянуть, да и загремел вниз всеми костями. Андрюха посветил, Колька присвистнул: блеснул на свету знакомый серый плащ, и красная лаковая клякса на знакомом же, коротко стриженном затылке.

— Блин, Батя…

Колька, дотронувшись до шеи лежащего:

— Дышит. Живой.

— Кто ж его так?

В этот момент Кузнецов вздрогнул, со свистом сквозь зубы втянул воздух, с трудом оторвал от пола разбитое лицо. Просипел:

— Вы-то… что тут?

— Ты, главное, не беспокойся, — увещевал Анчутка, усадив Ольгу на лавочку, — бывает, чего ты, в самом деле…

— Хорошо тебе болтать, сам бы наверняка зайцем верещал, — огрызалась она.

Яшкино бормотание, как кошачье мурлыканье, как-то утихомиривало, и Оля с облегчением понимала, что и голова, и разум вернулись на место, а злость, отчаяние и стыд глаза уже не застят. И все-таки просто сидеть была она не в силах, потому-то встала, обошла «Победу». И, вернувшись, плотно ухватила Анчутку за ухо.

— Ты что?! — возопил он, дергаясь.

— Кайся, сказитель, как это вы приехали, если вся машина грузом забита под завязку, а? Бежали следом или к крыше прицепились?

— Да хорош уже!

Ухо Анчуткино осталось невредимым, поскольку как раз кстати из подъезда появились Колька и Пельмень, ведя под руки человека в плаще.

— Кузнецов.

— Он, — льстиво поддакнул Анчутка, деликатно освобождаясь из ее пальцев.

Затылок у инженера-полковника был сильно разбит, из носа тоже капала на плащ кровь, и вид у него был такой горестный, что Ольга, вздохнув, спросила:

— Аптечка в машине имеется?

— А то как же. — Анчутка помчался к «Победе».

Потом полковник сидел, чинно глядя в небо, с тампонами в носу, Пельмень придерживал его за плечи, Оля, вскрыв зубами индивидуальный пакет, прижимала бинтом тампон к ране, делая перевязку, а Колька, с переменным успехом пытаясь не мешаться, оттирал талым снегом подсохшую кровь. Кузнецов вдруг вздрогнул, захлопал себя по плечу, по бедру.

— Да не вертите вы головой, — приказала Оля с неприязнью.

Он прошлепал разбитыми губами:

— Планшет… не видели?

Уловив Колькин быстрый взгляд, Яшка тотчас вызвался:

— Сейчас сбегаю посмотрю, — и канул во тьму подъезда.

Было слышно, как он добросовестно, пожалуй, даже нарочито возится по полу, скрежещет по стенам и потолкам, изображая активные поиски.

— Вы как, Максим Максимович? — спросил Колька, увидев, что взгляд у того окончательно стал осмысленным.