— В таком случае, банковский клерк любого другого банка должен был уведомить вдову, как наследницу, о состоянии счёта покойного. Но, как мы с вами выяснили, с ней до сих пор никто не связывался, — пояснил брат Агрион и добавил: — Досточтимые братья, если меня обвинят в растрате, несмываемое пятно ляжет и на весь орден.

– С великим удовольствием, – сказал Горохов.

Они еще поговорили втроем, потом следователь отпустил Горохова, тот вежливо пожал им руки, тихо притворил за собой дверь, и Пронин, и следователь долго еще смотрели в окно на фельдшера, неторопливо пересекающего просторный двор совхоза.

— Брат Агрион, успокойтесь, — твёрдым голосом вымолвил мастер. — Всё останется втайне. Брата Гермеса нет, а нам во что бы то ни стало необходимо добраться до девятьсот пятидесяти тысяч фунтов и двух заветных формул, тех самых, о которых он нам говорил. Они перевернут мир, и сто тысяч фунтов покажутся песчинкой по сравнению с теми богатствами, которыми мы овладеем. Вот тогда мы сможем управлять Британией, а значит — миром, потому что мы наследники мудрости всего человечества. Путь нашего Братства был тернист и ухабист. Мы начали с материи и перешли к духу. Мы познали, что материальный мир есть отражение мира духовного. И только теперь настанет час нашего земного господства. Орден ждал этого десятки лет.

– Ну как? – спросил следователь, оставшись с Прониным наедине. – Подтвердилась ваша гипотеза?

— Но где искать формулы, высокочтимый мастер, если даже помощник брата Гермеса ничего о них не знает? — осведомился кто-то. — Я думаю, что вор вскрыл сейф на похоронах именно из-за них.

– Почти, – сказал Пронин. – Будем надеяться, что сегодня ночью он постарается исчезнуть из деревни.

— Это самая вероятная гипотеза.

– Это что же, профессор Полторацкий так его напугал? – догадался следователь.

— Мы должны назначить человека, который займётся не только поиском денег, но и отыщет формулы брата Гермеса.

– Вот именно, – подтвердил Пронин.

— Раз уж брат Абиф получит доверенность от вдовы, то пусть он и занимается остальными поисками. К тому же, он — самая подходящая кандидатура, учитывая его прошлые расследования в коронерском суде.

– Но что же здесь будет делать профессор? – заинтересовался следователь.

— Полностью поддерживаю, — согласился мастер.

– А профессора сюда никто и не приглашал, – сказал Пронин. – Это имя употреблено вместо лакмусовой бумажки.

– Однако реакции я что-то не заметил, – сказал следователь.

— Я польщён вашим доверием, братья, — склонив голову, выговорил Абиф.

– Будем надеяться, – повторил Пронин, – что она произойдет нынешней ночью.

— Не стоит забывать, что своё собственное расследование ведёт и русский студент.

– Но вы говорите, он исчезнет? – встревожился следователь. – Быть может, вы собираетесь ему сопутствовать?

— Он слишком молод, — проронил кто-то.

– Вот именно, – сказал Пронин. – А вас я попрошу завтра произвести в квартире Горохова тщательный обыск и о результатах его немедленно сообщить в Москву.

— Я бы не стал его недооценивать. Он догадался сделать фотографический снимок кабинета брата Гермеса в день, когда обчистили сейф ещё до появления инспектора. В кадр попала запонка, оброненная кем-то на ковёр перед тем, как вдова обнаружила вскрытый сейф. Мы с братом Агрионом видели эту фотографию. Возможно, рано или поздно, она и приведёт нас к деньгам и формулам.

— Это поможет лишь при одном условии.

– Хорошо, – сказал следователь и опять не удержался от вопроса. – Скажите, а вам известно, куда он собирается скрыться?

— И при каком же, брат Ксенофон?

— Если среди нас нет убийцы брата Гермеса.

– Почти.

За столом повисла гнетущая тишина, и было слышно, как в керосиновой лампе потрескивает фитиль.

Пронин усмехнулся и попросил:

— Ты сказал страшные слова, брат Ксенофон, усомнившись в чистоте помыслов братства, — провещал мастер. — А ведь ты постиг двадцать два правила развития воли. Как ты мог?

— Но ведь сомнение — движение к истине, разве не этому учил нас Геликонус? — ответствовал тот. — Не стоит забывать, что брат Гермес нарушил главное правило братства и свою клятву — не иметь тайн от ордена. Он скрыл намерения посетить Америку. Мы до сих пор не знаем, для чего он хотел попасть в Нью-Йорк. Само провидение наказало его за этот грех. А как вы можете объяснить наличие искусственной розы в руке покойного под Темзой и в его сейфе?

– Вы уж больше не допрашивайте меня. Пока это все еще только предположения, и они легко могут быть опровергнуты. Потерпим еще немного.

Ардашев приник к окну, чтобы лучше разобрать ответ, и в этот момент предательски скрипнула половица. Присутствующие подняли головы.

— Младший брат, — выговорил мастер, — а ты хорошо проверил входные двери и убедился в том, что мы защищены от вторжения профанов?

9

— О да, высокочтимый мастер. Они заперты.

Весь день Пронин удивлял следователя своим легкомыслием: он гулял, купался, вел с ребятами совершенно бесцельные и пустые разговоры, рассказывал им диковинные истории о разведении карасей, учил делать удочки, ходил с Коваленко осматривать птичники, расхваливал золотистых род-айландов и рано лег спать.

— А слуховой балкон закрыт?

Ночевали Пронин и следователь в одной комнате, и следователь, ни на секунду не забывая мрачное предсказание Пронина об исчезновении преступника, с недоумением убедился в том, что Пронин заснул и спит безмятежным детским сном. Следователь спал плохо и проснулся раньше Пронина, а тот встал бодрым и довольным, умылся, позавтракал, попросил Коваленко одолжить ему на часок машину и затем сердечно с ним распрощался.

— Я не подумал о нём.

– Поедемте, – пригласил он следователя. – Завезу вас по дороге в деревню, да и себя на всякий случай проверю.

— Так пойди и удостоверься.

Было еще очень рано. Деревня только просыпалась. Над трубами вились седые дымки. Они подъехали к деревенской амбулатории. Пронин соскочил на землю, легко взбежал на крыльцо и застучал в дверь. Никто не отзывался. Из-за угла вышла Маруся с ведром воды.

— Сию минуту, — выговорил один из сидящих за столом и поднялся.

– Долго спите! – крикнул ей Пронин.

Клим тотчас спустился вниз и оказался на лестнице. Нажимать на выступ, чтобы панель стала на место — означало окончательно выдать себя, и он скорым шагом миновал коридор, переход, ещё один коридор и наконец оказался в безопасности. Теперь его уже не могли настигнуть. Когда он вышел к аркам второго этажа, ему навстречу шествовала миссис Пирсон.

– А Кузьма Петрович уехал! – тоже крикнула в ответ ему Маруся. – Его срочно вызвали в здравотдел! Он еще затемно ушел к поезду!

— Я совсем заблудилась, — пролепетала вдова. — Не могу найти свою комнату. Вы мне не поможете? Тут была лестница, но я её потеряла. Меня поселили в третьей комнате от неё.

– Видите?! – воскликнул Пронин, обращаясь к следователю. – Принимайтесь за работу. Жду известий. – Он пожал следователю руку. – А я на станцию.

— Я помогу вам. Идите за мной, мадам.

— К чему эти условности? Наедине зовите меня по имени — Вивьен. И вообще предлагаю перейти на ты. Ведь мы, вероятно, почти ровесники.

Но до станции Пронин не доехал. Отпустив шофера неподалеку от вокзала, он пешком пошел к дому, в котором жил начальник станции. Жена начальника ждала мужа к чаю, но тот все не шел, и Пронин попросил сходить за ним, а когда начальник явился и они поговорили, между квартирой начальника и вокзалом началось необычное движение. Начальник сходил в кассу, вернулся, снова ушел, потом к Пронину явился телеграфист, и Пронин, по-видимому, остался всем очень доволен. Когда же подошел поезд на Москву и Пронин пошел садиться, то сел он в свой вагон не со стороны платформы, откуда садятся все пассажиры, а с другой стороны, и в течение всего пути беспечно играл с попутчиками по купе в преферанс и отсыпался.

— С большим удовольствием, Вивьен, — улыбнулся Клим. — Я живу в первой комнате. Она находится в другом конце залы, как и твоя.

Лишь минут за десять до прихода поезда в Москву вышел он в тамбур вагона и, не успел поезд остановиться, смешался с толпой людей, снующих на перроне большого московского вокзала. Не отрываясь следил Пронин за одним из вагонов и облегченно вздохнул, когда в дверях его показался Горохов, одетый в серое потрепанное пальто, с помятой фуражкой на голове и брезентовым старомодным саквояжем в руке.

— Благодарю тебя, добрый рыцарь. А то я совсем уже отчаялась.

Горохов прищурился от яркого света, недовольно осмотрелся, не спеша сошел по ступенькам и тоже смешался с потоком людей, устремившихся к выходу. Шагах в двадцати позади него следовал Пронин, ни на мгновение не теряя его из виду. Горохов двигался в общем потоке, как-то напряженно глядя вперед. При выходе с перрона, где контролеры отбирали у пассажиров железнодорожные билеты, толпа стиснулась, Горохов тоже на мгновение задержался и вытолкнулся за ограду…

— Мы на месте. Прошу. Приятного отдыха.

Пронин вышел за ограду и закусил от досады губу. Он быстро оглянулся, но того, чего он искал, найти уже было нельзя. Горохов по-прежнему неторопливо шел к выходу, но саквояжа в руке у него уже не было.

— А не кажется ли тебе, что ты не выполнил моего желания, когда мы сидели на скамейке? Помнишь? Я вновь настаиваю на поцелуе.

— Не могу отказать красавице.

Пронину не нужно было тратить время на размышления: его перехитрили, это было очевидно, и тут же на ходу ему приходилось менять весь план действий.

— Тогда хватит болтать, — прошептала миссис Пирсон, — а то нас заметят. Заходи.

Пронин прибавил шагу и нагнал Горохова.

Тихо скрипнули дверные петли. И ключ, вставленный изнутри в замочную скважину, сделал два оборота.

– Товарищ Горохов! – окликнул он его. – Добрый день!

– Ах, это вы, товарищ Пронин? – сказал Горохов с легким удивлением, оборачиваясь к Пронину, и Про­нин почувствовал, с каким облегчением произнес Горохов эти слова. – Разве вы тоже ехали в этом поезде? Как же это я вас не заметил?

Глава 10

– Случается, – сказал Пронин и быстро спросил: – А где же ваш саквояж?

Смерть на озере

– Боже мой! – воскликнул Горохов спохватываясь. – Как же это я не заметил… Украли! Хотя там и пустяки…

I

Пронин осторожно взял его за руку.

Стук в дверь разбудил Ардашева. Миссис Пирсон просыпаться не хотела.

– Я хочу вас попросить заехать со мной в одно учреждение.

— Вивьен, — прошептал Клим. — Пора вставать.

– В Управление птицеводством? – с легкой усмешечкой спросил Горохов.

– По соседству, – добродушно ответил Пронин. – Пойдемте.

— А который час? — не открывая глаз, проронила она.

Они вышли на площадь. Виктор ждал Пронина в машине. Доехали до комендатуры. Пронин шепотом отдал Виктору какое-то распоряжение, и тот уехал на этой же машине. Затем Пронин распорядился, чтобы Горохову выдали пропуск, и сам повел его к себе в кабинет.

— Четыре. Я пошёл к себе. Через полчаса завтрак. Там и встретимся.

– Садитесь, – сказал Пронин, указывая Горохову на кресло и садясь за письменный стол. – Давайте побеседуем. Может быть, вы расскажете мне еще раз все, что известно вам о гибели кур?

— Да, милый. А ты научишь меня стрелять?

Горохов сердито посмотрел на Пронина.

— Обязательно.

– Я ничего не знаю, – вежливо сказал он. – Я ни в чем не виноват.

— Поцелуй меня.

– Ну что ж, – сказал Пронин, – тогда я сам вам кое-что расскажу.

— Не могу отказать себе в этом удовольствии.

Он вызвал по телефону стенографистку. Она пришла, поздоровалась с Прониным и села в стороне за маленький столик. Все молчали, и Пронин не нарушал молчания, точно чего-то ожидал.

— Прошу тебя держать наши отношения втайне.

Действительно, вскоре зазвонил телефон, и Про­нин коротко сказал:

— Не волнуйся. Я не имею обыкновения распространяться о своих сердечных делах, — натягивая исподнее заверил Клим.

– Можно.

— А ты не ревнуешь меня к Эшби? — поднявшись на локти, спросила она, обнажив грудь.

Дверь открылась без предупреждения, и в со­про­вож­де­нии Виктора в кабинет вошла женщина лет сорока, с бо­лез­нен­ным бледным лицом, с реденькими, начавшими уже седеть во­лосами, заплетенными в косички, по старой моде закрученными над ушами.

— К чему этот вопрос? — заглядевшись на бюст, завороженно пробормотал Клим.

– Елизавета Васильевич Бурцева, – громко назвал ее Про­нин, хотя сам видел ее впервые.

— Ты дворянин?

Бурцева растерянно улыбнулась, смущенно обвела всех взглядом, остановила свой взгляд на Горохове, и точно тень мелькнула по ее лицу.

— Да, красотка.

– Алеша, Алеша! – закричала она внезапно и вдруг по­шатнулась и, не поддержи ее Виктор, вероятно, упала бы на пол.

— Я читала в женском журнале, что у русских дворян есть традиция — стреляться из-за женщин на дуэли. Вот я и подумала, что ты можешь вызвать Джозефа на поединок. А он близорук. И ты его легко убьёшь.

Горохов приподнялся было с кресла и тотчас опустился.

— Не беспокойся, Вивьен. Таких как твой Джо у нас на дуэль не вызывают. Ему подобных в России бьют бронзовым подсвечником и загоняют под ломберный или бильярдный стол.

– Алеша, где же ты находился все эти годы? – тихо спросила Елизавета Васильевна.

— Какой ты жестокий! Вы русские, сказать по правде, немного дикие. У нас все сердечные дела решаются в судах. В случае измены жены, джентльмен вчиняет иск сопернику. Но он никогда не будет вызывать его на дуэль. Поединки — это средневековье. Убийство — тяжкое преступление.

Горохов молчал.

— В России дуэли тоже запрещены. Но у нас за поединки не наказывают так строго, как в Британии.

– Что ж, расскажите вашей жене о своей жизни, – строго сказал Пронин.

— Можно я приду завтра вечером на твою баржу?

– Я жил в деревне… – неуверенно пробормотал Го­ро­хов. – Ты меня прости, Лиза… Но я не мог. Я жил в деревне и не мог…

— Я был бы просто счастлив, но у меня старая, злющая, как гиена, хозяйка. Она выследит нас и устроит скандал. А он тебе ни к чему. Но я сам могу заглянуть к тебе, если хочешь.

– И ни разу… Ни разу… – с горечью проговорила Елизавета Васильевна.

— Только сначала протелефонируй. Кузен собирается переселиться ко мне. Я не смогла ему отказать. Он очень беден. Пока он квартирует на старом месте и только изредка столуется у меня. Ему незачем догадываться о наших отношениях. Мой телефон простой: 3322

Потом резко повернулась к Пронину и глухо спросила:

— У тебя с собой нет пера и чернильницы? Как бы запомнить? — закончив облачаться, хитро сощурился Ардашев, и лицо Вивьен озарилось улыбкой. — Мне пора.

– Что же вам от меня нужно?

Выскользнув за дверь, Клим скоро оказался в своей комнате. У него ещё оставалось время, чтобы привести себя в порядок и посетить ранний завтрак. Чай, молоко, кофе, апельсиновый сок, масло, сыры, холодная буженина и печенье добавили красок в ещё тёмное и промозглое утро. Роберт, завидев Клима, тут же уселся рядом с чашкой ароматного кофе.

– Нам нужно было только узнать, ваш ли это муж, – объяснил Пронин. – Но вы можете с ним поговорить.

— А у вас хороший сон, капитан. Я так и не смог к вам достучаться.

Елизавета Васильевна не посмотрела больше на мужа.

— Sorry, buddy. I slept like a log.[49]

– Нам не о чем говорить… – сказала она, с заметным усилием сдерживая себя. – Этот человек сам… сам пожелал умереть для меня восемь лет назад… И если вам нужно что-нибудь от меня, вызовите меня в отсутствие… Когда его здесь не будет.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Аткинсон. — Я разобрался с тетрактисом Пифагора.

– Слушаюсь, – мягко сказал Пронин. – Вы извините нас, но…

— С большим удовольствием вас послушаю.

Он вежливо проводил Елизавету Васильевну до двери и вернулся к столу.

— Пифагор с острова Самос провёл в Египте двадцать два года и узнал от тетрактисе от египетских жрецов, которые утверждали, что десять точек являются символом открытия тайны живой природы и Вселенной. Они считали, что основу всех фигур и тел образуют простые числа. Они же управляют формами вещей и даже звуками. Это своего рода магический ключ к познанию мира, к физическим и моральным явлениям. Последователи древнегреческого учёного называли себя пифагорейцами и связывали себя клятвой: «Клянусь Тем, Кто дал нашим душам Тетрактис, Кто имеет истоки и корни в вечной живой природе». Это было тайное общество. Многое из их учений перекочевало позже в тайные общества Европы. Это в двух словах. А если хотите узнать подробнее, у отца есть немало книг на эту тему.

– Ну а теперь, – сказал Пронин, – давайте, доктор Бурцев, поговорим начистоту.

— Нет, вполне достаточно. Благодарю вас, мой друг. Во всяком случае, это уже кое-что объясняет. Но если ключ к разгадке тайн природы лежит в тетрактисе, то в чём заключается мотив убийства профессора? В его научных трудах, похищенных из сейфа?

10

— Господи, так ведь это так и есть! Как я же я сам сразу не догадался? — воскликнул Роберт. — Злодей охотился за ними. И если профессор стоял на пороге великого открытия, или уже его сделал, то завладев его расчётами и, получив на них патент, можно несказанно обогатиться! Капитан, вы гений!

– Итак, – сказал Пронин, – мы можем поговорить.

— Это всего лишь ничем не подтверждённое предположение. Однако нам пора вооружиться. Экипажи уже поданы.

– Нам не о чем говорить, – отрывисто сказал Бур­цев, пытаясь даже улыбнуться, но губы его задрожали.

II

– К сожалению, есть, и я советую вам набраться мужества и быть правдивым, – настойчиво произнес Пронин.

Длинная цепочка карет добралась до озера за две четверти часа. Начало светать, но звёзды, как светлячки, ещё украшали собой серо-голубое небо. Охотников разбили по группам, по три человека в каждой. Получилось пять групп. Дамы отказались участвовать в смертоубийствах селезней и остались в расположенном неподалёку охотничьем домике. Некоторые из них бродили по берегу, вглядываясь на восток, где за деревьями занималось красное зарево рассвета. Подул холодный ветер, зашумел полусухой камыш, и по воде пошла мелкая зыбь.

– Нам не о чем говорить, и говорить я не буду, – резко повторил Бурцев и отвернулся от Пронина.

Охотники разошлись по мосткам, уходящим в озеро сквозь густые заросли камыша. Егерь с четырьмя помощниками развезли и посадили на воду в конце каждого мостка по утке, с привязанной к лапке грузиком. Помощники остались со спаниелями, готовыми по команде подбирать стрелянных птиц. Оказавшись в знакомой стихии пернатые невольницы купались, крякали, хлопали крыльями и пытались взлететь, но гирьки тянули вниз. Они истово кричали от боли и обиды, привлекая ненароком похотливых селезней.

– Значит, придется говорить мне, – произнес тогда Пронин. – Ладно, будьте слушателем, хоть вы и осведомленнее меня, а там, где я ошибусь, вы сможете меня поправить. Восемь лет назад молодой ученый Бурцев занялся изучением возбудителей азиатской холеры и холероподобных заболеваний. Неизвестно, пытался ли он найти совершенное средство против холеры, но в изучении этих заболеваний он достиг больших успехов, нашел способ ускорять размножение бактерий, ускорять течение болезни, вызывать молниеносную холеру… Об опытах Бурцева стало известно в кругах ученых, сообщения о них появились даже в специальных иностранных журналах. Тогда одно специальное ведомство крупной капиталистической державы тоже заинтересовалось открытием Бурцева… О нет, не в целях спасения жизни тысячам своих подданных, умирающим от этой болезни, а именно как средством уничтожения людей… Лабораторию Бурцева посетили несколько иностранных ученых и любознательных туристов. В их числе находилось и лицо, которое было послано ведомством с определенной целью. Бурцев продолжал опыты. Неизвестно, спровоцировали ли Бурцева или он сам рискнул перенести опыты на людей, но погибли три ближайших его сотрудника…

– Это ваша выдумка, – глухо прервал Бурцев рассказ, глядя на свои ботинки. – Это неправда.

Не прошло и четверти часа, как раздались первые выстрелы. Подбитых утиных кавалеров, один за другим, собаки вытаскивали на берег.

– Может быть, вы будете продолжать сами? – спросил его Пронин.

Ардашев, находящийся в компании с Робертом и квакерским пастором Томом Круком, наотрез отказывающимся даже притрагиваться оружию, уже подстрелил пару жирных пернатых сладострастников и решил дать возможность добыть охотничий трофей своему другу. Кряква, как опытная провокаторша, зазывала новую жертву. Селезень покружил над ней, и Роберт уже вскинул ружьё, но любострастнику, очевидно, приглянулась обладательница более пёстрого оперения у соседнего мостка, где охотился лорд Аткинсон, банкир Раймер и мистер Эшби. И самец, упав на правое крыло, резко пошёл вниз. Тотчас раздался выстрел. Клим поднял голову, но дыма почти не было. И вдруг раздался крик: «Все сюда! Карету срочно!»

– Нет, – упрямо сказал Бурцев. – Я буду слушать.

Ардашев бросился на помощь, рядом бежал Роберт, а за ними, передвигая короткими пингвиньими ножками, торопился квакерский пастор. Пробежав сто саженей, русский студент оторопело уставился на трагическую картину: банкир лежал на спине с окровавленным лицом. Его трёхстволка «Бок-Бюксфлинт» с развороченным у самого основания одним стволом валялась рядом. Над ним склонился лорд Аткинсон, чуть поодаль — помощник егеря и трясущийся от страха, лаборант покойного профессора — мистер Эшби. Пахло сгоревшим порохом и свежей кровью. Жалобно скулила собака. За спиной Ардашева тяжело дышал Роберт.

– Возможно, что я ошибся, – продолжал Пронин. – Произошла несчастная случайность. Но сотрудники погибли, и Бурцев испугался ответственности, а быть может, кто-то нарочно постарался запугать его этой ответственностью… Вольным или невольным, но виновником смерти своих сотрудников был Бурцев, и, чувствуя за собой вину, он решил исчезнуть – и от ответственности, и от лица, которое его этой ответственностью запугивало. Он присвоил себе документы своего умершего лаборанта, фельдшера по образованию, инсценировал самоубийство, и через некоторое время в провинции возродился фельдшер Горохов… В течение нескольких лет никто Бурцева не беспокоил, и сам он, по-видимому, был удовлетворен своим скромным положением… Увы, некоторые государства усиленно готовились к войне и в этой подготовке не брезговали никакими средствами. Все то же иностранное ведомство вспомнило и о докторе Бурцеве. Отыскать его было нетрудно, так как ведомству были известны обстоятельства, связанные с его исчезновением… И вот в один прекрасный день фельдшерский пункт посетил инспектор здравотдела, оказавшийся тем самым лицом, которое посещало уже однажды Бурцева. Как известно, Бурцев не отличался смелостью и полностью находился во власти ведомства… Бактериологу Бурцеву приказали заняться изготовлением холерной вакцины. Надо думать, Бурцев пытался отказаться. Ему пригрозили разоблачением. Бурцев попытался увильнуть и сослался на отсутствие рукописей и дневников. Рукописи были похищены и вскоре же доставлены в деревню вместе с незамысловатым оборудованием походной лаборатории. Бурцев подчинился и возобновил прежние опыты. Действие вакцины необходимо было проверять на практике. Экспериментировать с несколькими курами у себя дома Бурцев не мог, – в проверке нуждалось не действие вакцины на отдельные живые существа, а именно возможность массового распространения инфекции. Для этого он решил использовать Дусю Цареву… Вероятно, Бурцев неплохо относился к девушке, занимался с нею, поощрял ее желание учиться… Сама Дуся, разумеется, испытывала к Горохову большое уважение, впрочем, как и все, кому приходилось сталкиваться с этим образованным и умным фельдшером. Дуся верила Горохову, а тот доверял девушке. Он обманул ее и уговорил подмешать в птичнике к воде вакцину… Обманул, потому что нет оснований допустить, что Дуся Царева могла согласиться причинить какой-нибудь вред совхозу. Вероятно, он сказал ей нечто вроде того, что изобрел средство для усиления роста птицы или что-нибудь в этом роде… Куры погибли. Испуганная и взволнованная девушка пришла к фельдшеру. Бурцеву нетрудно было притвориться таким же огорченным, как Дуся, и он убедил ее испробовать свое средство еще раз. Куры опять погибли, и на этот раз Дуся, вероятно, говорила с Гороховым более решительно. Бурцев что-то плел ей, доказывал, убеждал. Но, по-видимому, или куры дохли недостаточно быстро, или вакцина нуждалась еще в какой-то проверке, – во всяком случае Бурцев принудил девушку отравить воду в третий раз. После опыта Дуся решила сознаться в своем преступлении и сказала о своем решении Горохову. Тогда новый опыт он про­извел над самой Дусей. Способ для этого найти было нетрудно… Когда в совхозе началось следствие, фельдшер Горохов находился совсем в стороне. Он только издали присматривался к происходящему, убежденный в том, что ему не грозит никакая опасность. Не вызвал у него опасений и приезд ревизора из Москвы… Бурцев сумел сдержаться даже тогда, когда услышал о приезде Полторацкого, хотя встреча с Полторацким означала его разоблачение. Он решил бежать в Москву, сдать изготовленную вакцину и потребовать, чтобы его оставили в покое. Со станции он послал телеграмму, извещавшую о выезде, – к сожалению, адрес его корреспондента остался нам неизвестен, телеграмма была отправлена до востребования, – и на вокзале в Москве передал вакцину лицу, ожидавшему Бурцева на перроне.

— Он мёртв? — глядя на сына, холодно осведомился хозяин угодий.

Пронин поднял и переставил тяжелое пресс-папье, точно поставил заключительную точку.

Будущий доктор наклонился, приложил руку к шее банкира, попробовал пульс и заключил:

– Не так ли? – спросил он Бурцева.

– Так, – подтвердил тот, голос его прервался, и он попросил: – Дайте мне воды…

— Exitus lethalis.[50]

– Виктор, – распорядился Пронин, – будь любе­зен…

Клим снял кепку. Его примеру последовали остальные.

Виктор налил в стакан воду и поставил перед Бурцевым, но тот не прикоснулся к воде, точно сразу за­был о своем желании.

Появился пастор. Поняв, что на мостках лежит труп, квакер снял шляпу, начал причитать и, воздев очи горе, принялся шептать молитву. Его лоб покрылся испариной, а с кончика носа свисала капля пота.

– А теперь вы нам скажете, – произнес Пронин, – кто был этот человек.

Ардашев поднял с деревянного настила трёхстволку с одним развороченным стволом и внимательно осмотрел её. Его заинтересовала щель между цевьём и стволом. Затем он стал осматривать мостки и подобрал ровный, точно отрезанный под линейку, кусок латунной гильзы.

– Я никого не знаю, – ответил Бурцев. – Оставьте меня в покое.

— Даже представить сложно, как такое могло случиться. Ружья этой марки отличаются исключительной надёжностью. Это был мой подарок Эдварду, — нервно сглатывая слюну, промолвил лорд Аткинсон.

– Но Гороховым вы были, вакцину приготовляли, Цареву убили, – это же факты? – спросил Пронин.

– Я признаюсь во всем, – равнодушно сказал Бур­цев. – Я производил преступные опыты, я отравил кур. Но мне никто ничего не поручал. Саквояж у меня украли.

— А вон и карета подъехала, — объявил пастор.

Пронин усмехнулся.

— Джентльмены, позвольте я закончу осмотр. А уж потом мы погрузим в экипаж тело.

– Я ручаюсь вам, – сказал он, – что с вашей помощью вор отыщется…

— А что тут вам неясного, господин студент? — жёлчно вопросил Джозеф Эшби. — Вам ещё не надоела игра в частного сыщика? С минуты на минуту сюда явится супруга покойного. Вы хоть её пожалейте.

Он не договорил и, опрокинув вазу с карандашами, перегнулся через стол. Но Бурцев еще быстрее успел поднести руку ко рту, что-то проглотить и отхлебнуть из стакана воды. В следующее мгновенье Пронин уже вышиб стакан из рук Бурцева…

Не произнося ни слова, Ардашев извлек из патронташа покойного четыре патрона, находящиеся по обе стороны от двух уже пустых ячеек. Затем он снял куртку и накрыл тело. Осмотрев патроны, студент сказал:

– Врача! – закричал он Виктору. – Какая глупость…

Он схватил Бурцева за руки.

— Прошу обратить внимание, джентльмены, на эти четыре патрона. Как вы только что изволили видеть, они были вставлены в ячейки, расположенные по обе стороны от тех, которые были заряжены в трёхстволку. Взгляните на латунные гильзы. Две из них — вполне нормальные, а вот другие две имеют насечки с четырёх сторон. Но и это ещё не всё. — Клим достал перочинный нож и длинным тонким лезвием принялся копаться в одном из патронов с расточенной гильзой. Наконец, он вынул пыж, аккуратно высыпал на доску картечь и немного пороха. — Прошу заметить, в расточенной гильзе находилась не дробь для охоты на селезня, а картечь, используемая для добычи крупного зверя. Но давайте исследовать дальше. Порох имеет зеленовато-серый цвет. — Ардашев достал спичечный коробок, зажёг спичку и поднёс её к кучке с порохом. Вспыхнув, он прогорел, но дыма не было. — Это бездымный порох. При горении он выделяет больше энергии, нежели его дымный собрат. И твёрдых частиц после этого совсем не остаётся, зато присутствуют газообразные. В дымном же — наоборот. Дымный порох — это смесь угля, селитры и серы. Формула бездымного сложнее. В неё включаются нитроцеллюлоза и нитроглицерин. Он намного взрывоопаснее. Патрон с рассечённой гильзой был начинён двойной порцией бездымного пороха и картечью. Но даже эту нагрузку великолепная трёхстволка фирмы «Шмидт и Габерман» смогла бы выдержать, если бы в её стволы не насыпали песку. А ведь перед этим ружьё скрупулезно готовили к охоте. Оно тщательно смазано. Именно поэтому в углублении между цевьём и стволом остались частицы песка, приклеившиеся к маслянистым частям оружия. Это говорит о том, что убийца успел воспользоваться песком уже после того, как вчера вечером лорд Аткинсон демонстрировал мне великолепное изделие немецких оружейников из Зуля. Чтобы не быть голословным, я разберу ещё один патрон, не имеющий никаких насечек. — Клим уже с большей ловкостью явил на свет горстку мелкой утиной дроби и немного чёрного пороха. Он поджог его. Порох вспыхнул и надымил. — Quod erat demonstrandum.[51] Таким образом, мы с вами разгадали способ убийства мистера Раймера. Поднесённое к глазам охотника казённая часть ружья, разорвавшись, убила его. Для этого хватило одного патрона и одного ствола. Признаюсь, я сразу заметил отсутствие дыма после этого рокового выстрела, а раздавшийся после этого крик, уже подтвердил мои самые плохие предположения. Оставшийся патрон с двойной порцией бездымного пороха, картечью и расточенной гильзой во втором стволе — вещественное доказательство преступления. Полагаю, надобно срочно снестись с полицией. Сдаётся мне, что было бы правильней сообщить о случившемся в Скотланд-Ярд непосредственно инспектору Джеббу.

– Отпустите, – сказал Бурцев. – Ведь я тоже… врач…

– Кто? Кто вас встречал на вокзале? – закричал Пронин…

Ардашев огляделся. У самого помоста собрались почти все, кто приехал на охоту. Волной прокатился голосовой ропот. Неожиданно толпа затихла и расступилась. К телу устремилась миссис Раймер. Она всхлипывала по-детски, и по её щекам уже немолодой женщины совсем невысокого роста и далеко не аристократической внешности катились крупные слёзы. Упав на колени, она сняла с мужа чужую куртку. Убитая горем вдова не закричала, не завыла на всю округу, и даже не отпрянула назад, увидев кровавое месиво на месте родного лица. Она принялась поправлять растрёпанные на ветру и окровавленные выстрелом волосы человека, с которым прожила три десятка лет.

Но Бурцев ничего не ответил. Глаза его стали какими-то стеклянными, и он безвольно поник в руках у Пронина…

11

«Господи, — подумал Клим. — А ведь как она его любит! Смотрит на мёртвого, как на живого. Она до сих пор не может поверить в его смерть… Выходит, любовь — это не выдумка, и не одно лишь плотское наслаждение».

Вечером, дома у Пронина, он и Виктор подробно разбирали все обстоятельства дела Бурцева… Виктор задавал вопросы, и Пронин отвечал.

Глава 11

– Когда мне стало известно об эпидемии, поразившей в совхозе птицу, я склонен был считать эпидемию, случайностью. Куры погибли от случайно занесенной инфекции, подумал я, и дело администрации найти, виновника и строго взыскать с него за оплошность. Сомнение возбуждало лишь одно странное обстоятельство – локализация инфекции, если так можно выразиться. Зараза точно была сосредоточена в одном месте, внезапно в определенном месте уничтожала всех кур и так же внезапно исчезала. Можно было, конечно, предположить вредительство. Известны десятки случаев, когда кулаки, пробравшись в колхозы и совхозы, травили птицу, животных, поджигали конюшни, овчарни, коровники и, наконец, вносили заразу, пуская в здоровое стадо больных животных. Возможность отравления была исключена, – результаты исследования говорили совершенно ясно: куриная холера. Предположить, что к здоровым курам подбросили больных, тоже было трудно. В совхозе – учет, наблюдение, определенные породы… Это ведь не деревенские пеструшки. Да и болезнь в таком случае распространялась бы медленнее. Можно было предположить худшее, и к тому имелись некоторые основания. Однако следователь обязан перебрать и проверить все возможные гипотезы… Я решил выехать на место происшествия в совхоз в качестве обычного ревизора. Слухи обо мне быстро распространились, и я стал ожидать визита преступника, в том случае, конечно, если вообще здесь имело место преступление. Преступник обязательно захочет, думал я, убедиться, насколько реальна грозящая ему опасность. Поэтому-то я так решительно отклонил предложение директора совхоза устроить собрание, – преступник познакомился бы со мной, а сам остался бы в тени… Со мной встречались десятки людей. Они высказывали различные предположения, иногда остроумные, иногда глупые, иные справедливо указывали на недостатки в работе совхоза, некоторые сплетничали, все ожидали моих расспросов, и я осторожно расспрашивал и убеждался в том, что все мои собеседники сами встревожены и озадачены загадочным происшествием. Меня интересовал собеседник, который не столько будет показывать себя, сколько пожелает выяснить, что же из себя представляю я… Таких оказалось трое. Во-первых, это был директор совхоза Коваленко. О нем имелись отличные отзывы, и после обстоятельной беседы Коваленко и на меня про­извел впечатление честного человека и хорошего работника. Вторым был зоотехник. Он задавал мне преимущественно вопросы специального характера, – по-видимому, он действительно растерялся и нуждался в помощи более опытного товарища. Наконец, ко мне явился местный фельдшер Горохов, и я даже не могу считать это оплошностью Бурцева, потому что не может быть такого положения, когда человек откажется поинтересоваться, грозит ли ему какая-нибудь опасность. Он очень осторожно беседовал со мной, пока не убедился, что если перед ним и не болван, то во всяком случае человек неопытный и недалекий. Тогда Горохов стал убеждать меня в том, что в комнате Царевой необходимо срочно произвести дезинфекцию. То, что фельдшер проявляет по такому поводу законную тревогу, было естественно и похвально… Сделать это было нетрудно. Я съездил за следователем, и дезинфекция была произведена. Но перед тем как послать за Гороховым, я тщательно осмотрел комнату Царевой. Фельдшер хочет произвести дезинфекцию, резонно, ну а если что-нибудь еще интересует фельдшера в этой комнате, подумал я, и решил предварительно сам все осмотреть. Я облазил пол и стены, заглянул в нетопленую печь, пересмотрел все вещи, все безделушки, раскопал мусор у двери, и мое внимание привлек осколок ампулы, валявшийся в тумбочке между бус, шпилек и пуговиц, который, по-видимому, даже не заметили при первом обыске. У меня даже мелькнула мысль – не отравилась ли девушка и в самом деле сама. Однако я оставил ампулу на месте. Затем из деревни пришел Горохов, и мы втроем принялись все пересматривать и составлять опись тому, что находилось в комнате Царевой. Тут Бурцев совершил первую свою ошибку. Осколок ампулы незаметно исчез, когда мы стали разбирать вещи в тумбочке.

Инспектор Джебб

Дождавшись, когда в замок въедет последняя карета охотников, лорд Аткинсон распорядился закрыть главные ворота и никого не выпускать до приезда полицейских без его согласия.

Первыми прибыли два местных стража порядка — сержант и констебль. Они слушали Ардашева с подозрением и недоверием. Им в нём не нравилось абсолютно все: и его осведомлённость о бездымном порохе и способе убийства, и акцент, и национальность, и, самое главное — молодость. Но когда, закончив рассказ, Клим попросил полисменов отбить телеграмму в Скотланд-Ярд, они заметно подобрели, и сержант с плохо скрываемой радостью от понимания того, что заниматься убийством лондонского банкира будут другие, приказал констеблю срочно отправиться на почту и отправить послание для инспектора Джебба. И последний, на удивление всех, не заставил себя долго ждать. Уставший от дороги, детектив явил себя лорду Аткинсону с таким величием, с каким бы только фараон Хеопс мог спуститься с вершины собственной пирамиды.

– Да, – повторил Пронин, – опасно возвращаться за оставленными уликами, но такова уж психология преступника, будь он профессор или громила. Потеряв пуговицу, он воображает, что все сейчас же заметят его потерю, хотя десятки людей одновременно теряют десятки одинаковых пуговиц… Я обратился к следователю с просьбой увезти с собою Горохова и задержать его, чтобы быть гарантированным от неожиданного возвращения фельдшера домой. Всю ночь я провел в амбулатории и не нашел там подобных ампул. Осмотрел комнату Горохова, и тоже безрезультатно. Зато в чулане, позади комнаты, я нашел маленькую и скромную, но самую настоящую лабораторию. Нашел несколько коробок с пустыми ампулами, и в особом хранилище – семьдесят три наполнен­ных. Меня заинтересовало их содержимое, и перед поездкой в Москву я взял одну ампулу с собой, но, чтобы не вызвать у владельца подозрений, наполнил одну из пустых ампул водой, запаял на спиртовке и положил к остальным. Кроме того, я обратил внимание еще на одну подробность. Коробки с ампулами были завернуты в газету «Вечерняя Москва», – подробность эта была важной потому, что в течение нескольких лет Горохов никуда не уезжал из деревни и не получал никаких посылок. Следовательно, кто-то доставил эти ампулы в деревню… Ведя самые безобидные разговоры, нетрудно было узнать, что месяцев пять–шесть назад пункт обследовал какой-то инспектор из здравотдела. На мой же запрос – когда обследовался фельдшерский пункт, здравотдел ответил, что фельдшерский пункт подчинен заведующему участковой больницей и непосредственно здравотделом не контролируется. В общем, это был странный фельдшер, украдкой занимающийся какими-то странными опытами… Тем временем ты посещал бактериологов и, сам того не подозревая, искал подтверждения моей гипотезе. Конечно, бактериологов в нашей стране множество, но хоть какая-нибудь ниточка да должна была попасться в Москве… Ты рассказал мне о своих поисках, и я сначала подумал, не может ли кто-нибудь из прежних сотрудников Бурцева продолжать его опыты. Но таких не оказалось, и тогда у меня возникло предположение – не может ли это быть сам Бурцев… Лабораторное исследование обнаружило, что в ампуле содержится чрезвычайно сильная холерная вакцина, и тут меня осенило: куры в совхозе болели не куриной холерой, безопасной для людей, не азиатской холерой, распространителями которой они не могут быть, а каким-то неизвестным холероподобным заболеванием, еще более страшным и равно опасным и для кур, и для человека… Проверить все эти предположения было нетрудно, следовало лишь столкнуть Горохова с кем-либо из его старых знакомых. Я сообщил ему о приезде Полторацкого, и Бурцев совершил вторую ошибку. Не дожидаясь приезда Полторацкого, который не мог не узнать своего бывшего ученика, Бурцев удрал в Москву… Со станции Бурцев отправил в Москву телеграмму до востребования на имя какого-то Корочкина, извещая того о своем выезде. Конечно, я тут же послал вслед распоряжение установить наблюдение за лицом, которое эту телеграмму получит. Но телеграмму так никто и не получил, и она до сих пор числится в списке невостребованных депеш. По-видимому, на телеграф являлся некто с похожей фамилией и самый факт наличия телеграммы на имя Корочкина был условным извещением о выезде Бурцева… Все было ясно: Бурцев ехал в Москву и собирался там с кем-то встретиться. Но тут последовала ошибка с моей стороны. Я не мог предположить, что встреча произойдет тут же, в вокзальной толчее, и встречающиеся сумеют даже не подать вида, что знакомы друг с другом… С Бурцевым покончено. Но есть некто, гораздо более опасный и ловкий, умеющий принимать всевозможные личины и ускользать от нашего внимания.

– А гипотеза? – спросил Виктор. – Какая же это была гипотеза?

— Инспектор Джебб, Скотланд-Ярд, — выбравшись из коляски с саквояжем в руке, рекомендовался полицейский. Ну рассказывайте, сэр, кто тут у нас труп и почему лучший сыщик Лондона должен, бросив все остальные дела, несколько часов трястись в экипаже?

– Видишь ли, мы должны отлично знать, как готовятся империалисты к войне, – объяснил Пронин. – Так вот, в одном иностранном военно-медицинском журнале некий полковник Арене в своей статье о бактериологической войне открыто писал, что ареной бактериальной войны явится глубокий тыл противника. На территории враждебного государства, в глубоком тылу, утверждал Арене, следует создавать небольшие бактериологические лаборатории, которые легко могут быть законспирированы, с тем чтобы начать действовать в нужный момент. Ну а как нам с тобой хорошо известно, теория и практика друг от друга неотделимы.

— Пожалуй, будет лучше, если вам всё объяснит один молодой человек. Я уже послал за ним.

— Я вас не пойму, сэр. Причём здесь молодой человек? — Он вынул из кармана скомканный лист бумаги и протянул его лорду. — Тут написано: «В имении лорда Аткинсона совершено убийство. Просим срочно прислать на место преступления инспектора Джебба по просьбе вышеозначенного лица».

Хозяин замка пожал плечами и ответил:

— Телеграмму не я составлял. Да и фамилию вашу я не знал, пока вы не представились. Насколько я понимаю, послание отправил местный констебль по просьбе мистера Ардашева.

— Кого? — изумился полицейский.

— А вот и он, — кивая в сторону приближающегося молодого человека, выговорил лорд.

— Добрый день, мистер Джебб, — вымолвил Клим, не протягивая руки, как этого требовали правила приличия при встрече с более старшим по возрасту.

— Как я понимаю, он не совсем-таки добрый.

Agave mexicana

Инспектор протянул руку и мужчины обменялись рукопожатиями.

Сидя у себя за столом в служебном кабинете, Пронин неторопливо вычерчивал цветным карандашом на листе бумаги то синие, то красные квадраты. Но Виктор не был спокоен – он то и дело садился на диван, вскакивал или начинал расхаживать по комнате.

— Что ж, рассказывайте, мистер Ардашев, что тут случилось и как вы здесь оказались.

– Я не понимаю вас, Иван Николаевич! – воскликнул он не в первый раз, едва скрывая раздражение. – Вы знаете, что где-то среди нас в Москве скрывается преступник, и относитесь к этому безучастно.

– Ты повторяешься, – сказал Пронин. – На все лады повторяешь одну и ту же фразу, и я не вижу в этом большого смысла. Я в сердцах читать не умею, и никакой Рентген не изобрел еще аппарата, с помощью которого можно было бы просветить всех людей на предмет выявления зловредных личностей, существование которых так тебя беспокоит. Некто получил от Бурцева сумку с вакциной… Виноват, каюсь, не уследил. Бурцев мертв, и у меня нет никаких дан­ных… Найди своего водопроводчика! Не можешь? Вот и я не могу найти, и оставим об этом разговор. Конечно, нет спора, преступника найти нужно, но самое важное в нашей работе – профилактика, предотвращение преступления.

— Лорд Аткинсон пригласил меня поохотиться на селезня. Среди гостей находился и мистер Раймер — управляющий банка «Голдсмит». Приглашённые съехались ещё вчера. Егеря лорда Аткинсона подготовили ружья, снарядили патроны для каждого охотника и, согласно табличкам с фамилиями, они висели в охотничьей зале. Доступ туда совершенно свободен. Зала не закрывается, и оружие стоит в пирамидах. Преступник сумел незаметно заменить четыре патрона в патронташе сэра Раймера, предварительно зарядив их картечью вместо дроби и двойной порцией бездымного пороха, который в несколько раз сильнее дымного. Не забыл он и сделать насечки на гильзах и сыпануть песка в стволы. Естественно, при первом же выстреле из ружья, один из стволов разорвало и, учитывая близкое расстояние между казённой частью ружья и лицом, мистер Раймер был убит.

– Вот об этом я и говорю!.. – воскликнул Виктор. – Преступник разгуливает на свободе, и в руках у него такое страшное средство…

— Сколько было патронов в патронташе?

– И тем не менее приходится ждать, – упрямо повторил Пронин. – Тебе не хватает терпенья.

— Тридцать.

Они бы еще долго спорили, потому что Виктора не так-то легко было остудить, но беседу их прервал телефонный звонок.

— А заменил четыре?

– Да, – сказал Пронин. – Слушаюсь, – он положил трубку. – Начальство вызывает, – объяснил он Виктору. – Покамест будем заниматься другими делами. А то так можно всю жизнь проговорить. – Он взялся за ручку двери. – Ты подожди меня, – сказал он на прощанье.

— Именно.

Вскоре Пронин вернулся – деловитый и напряженный.

— Откуда преступник мог знать, что банкир возьмёт один из четырёх патронов?

– Что там? – нетерпеливо спросил Виктор.

— Злодей, как я понимаю, тоже любитель душегубства фауны. Ему известно, что первые патроны для стрельбы охотники берут обычно спереди, то есть с середины поясного патронташа, образно говоря, от пупка. Зная эту привычку добытчиков, достаточно было подменить всего два патрона, но для верности, он подложил четыре.

– В одном учреждении, – сказал Пронин и назвал это учреждение, – пропал документ, имеющий государственное значение. Оттуда только что звонил один ответственный работник… Щуровский! – Пронин усмехнулся. – Вот нам с тобой и придется вместо живого человека заняться поисками бумажки!

Спустя десять минут Пронин и Виктор уже стояли перед подъездом названного учреждения.

— Согласен.

Они предъявили вахтеру свои удостоверения, поднялись по широкой лестнице на четвертый этаж, легко нашли кабинет Щуровского, постучали, и на стук в двери тотчас же задергалась узорная бронзовая ручка, щелкнул замок, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянул сам Щуровский.

— Я хотел бы осмотреть ружьё и ружейную залу.

Это был высокий плотный человек, отлично и вместе с тем скромно одетый.

— Прошу, джентльмены, проследовать за мной, — вымолвил хозяин имения.

– Наконец-то! – озабоченно сказал он, увидев незнакомых посетителей в военной форме. – Прошу!

Идя через анфиладу комнат, инспектор шепнул Климу:

И широко распахнул дверь, отступая в кабинет.

— А что тут делают вдова профессора Пирсона, её малахольный пастор-квакер и лаборант Эшби?

Пронин и Виктор вошли, Щуровский быстрым, казалось бы, несвойственным ему движением сейчас же захлопнул бесшумно закрывшуюся дверь. Мягко щелкнул английский замок.

— Их, как и других, пригласил мистер Пирсон.

Вошедшие очутились в просторном кабинете, обставленном старинной резной мебелью и устланном коврами. Громадный, обтянутый зеленым сукном стол больше походил на биллиардный, чем на письменный. Кабинет скорее напоминал место для отдыха и бесед с друзьями, чем комнату для работы.

— Послушайте, господин студент. Я родился в Лондоне и живу в этом городе уже пятый десяток лет. Но до сегодняшнего дня я не был лично знаком ни с одним членом палаты лордов. Вы — иностранец. Находитесь здесь всего несколько дней, и вас уже приглашает поохотиться человек лично знакомый с королевой Викторией. Вы привезли рекомендательное письмо сэру Аткинсону от русского государя?

Виктор обвел комнату глазами, и Щуровский заметил его недоумевающий взгляд.

— После того, как меня выпустили из здания коронерского суда, я оказался свидетелем попытки ограбления сына мистера Аткинсона — Роберта. Мне пришлось ввязаться в драку, и мы хорошенько поддали наглецам. Они ретировались. Позже Роберт познакомил меня с отцом. Как видите, наше знакомство случайное.

– Это для приемов, – поспешно сказал он. – Мы пройдем в мой рабочий кабинет…

Инспектор покачал головой.

Они вошли в следующую комнату, обставленную много проще. Два шведских бюро, несколько шкафов, несколько стульев, столик с пишущей машинкой… Чувствовалось, что здесь действительно работа­ют. В одну из стен был вделан громадный несгораемый шкаф, и внимание Пронина привлек сравнительно молодой человек, стоявший возле шкафа. Он был так бледен, что в лице его не было ни кровинки.

— Слишком много случайностей.

При виде вошедших он не сдвинулся с места, только вопросительно взглянул на них и ничего не сказал.

— Вот потому я и попросил сержанта вызвать вас.

– Мой секретарь – товарищ Иванов, – назвал его Щуровский.

— Откровенно говоря, я рад, что удалось вырваться за город, но почему вы решили, что именно я должен заняться расследованием этого дела?

Но Иванов по-прежнему не сдвинулся с места и ничего не сказал.

— Вы же сами заметили, что в деле слишком много случайностей. Убитый банкир, как и покойный профессор Пирсон — члены попечительского совета Лондонского института.

– Да, я и забыл вас познакомить, – спохватился Пронин и в свою очередь представил Виктора. – Мой помощник – Железнов.

— И что с того? Сколько человек входит в этот совет?

Пронин прошелся по комнате…

— Точно не знаю. Думаю, человек десять-пятнадцать.

– Может быть, присядем? – предложил он и сел. Сели и Щуровский, и Виктор. Лишь Иванов продолжал стоять.

— И по-вашему Скотланд-Ярд должен расследовать смерть каждого?

Тогда Пронин указал на стул рядом с собою.

— Боюсь, что это преступление — лишь звено в цепи злодеяний, начавшихся с убийства мистера Пирсона в тоннеле под Темзой.

– Садитесь, товарищ Иванов, – сказал он.

— На чём основано ваше мнение?

И внезапно Иванов точно ожил, щеки его вдруг залила краска, он отошел от шкафа и послушно опустился на указанный стул. И тут Виктор заметил, что Иванов красив, – и круглое открытое лицо его, и курчавые черные волосы, и украинская вышитая рубашка – все в нем понравилось Виктору.

– Мы вас слушаем, – сказал Пронин, устремляя взгляд куда-то в потолок и как бы подчеркивая этим взглядом свое беспристрастное отношение к собесед­никам.

– Собственно говоря, рассказывать больше нечего, – сказал Щуровский. – Исчез документ колоссальной важности. Содержание его известно немногим, и я вам не могу его изложить. Однако дальновидные политики могли подозревать о существовании документа. А некая иностранная держава весьма заинтересована и в том, чтобы его заполучить. Здесь надо добавить, что копии, снимки и прочее не имеют решительно никакой ценности. Имеет значение только оригинал с подлинными подписями и печатями. Существует он в природе только в двух экземплярах, – один хранится в ином месте, другой временно находился здесь… И вот этот экземпляр исчез!

— Пока я не могу этого сказать.

Щуровский провел ладонью по лицу, точно смахивал с глаз какую-то пелену.

– Вы понимаете?!

– Мы слушаем, продолжайте, – сказал Пронин. – При каких обстоятельствах?

— Вот с этого и надо было начинать. У вас нет прямых доказательств, что смерть мистера Пирсона и мистера Раймера связаны. Да, возможно, сегодня произошло убийство. Начнётся коронерский суд, и я не уверен, что этим делом займётся Скотланд-Ярд. И запомните на будущее: предчувствие, предположение, догадка — слова чуждые сыщику, его враги. Факт, улика, прямое или косвенное доказательство, мотив, показания свидетелей, способ совершения преступления — друзья детектива. Ими и следует руководствоваться в любом расследовании. И последнее — никогда не стройте гипотез на домыслах. Когда вы достигнете моего возраста и станете известным сыщиком, — а это вне всякого сомнения — вспомните старика Джебба, учившего вас премудростям сыска в далёком 1888 году. — Инспектор улыбнулся и добавил: — И не забудьте выпить за моё здоровье пинту пива, хотя не уверен, что доживу до той поры.

– Да, при каких обстоятельствах, – повторил Щуровский. – Доступ к этому сейфу имеют немногие, и, как вы видите сами, замок здесь столь сложного устройства, что никакое лицо, не знающее секрета, не может его ни открыть, ни взломать. Вчера, несмотря на выходной день, мы провели его на службе, занятые срочной работой. Вечером мне понадобилось привести в докладной записке несколько фраз из злополучного документа. Было очень поздно. Товарищ Иванов вызвал Петренко, сотрудника, у которого хранятся ключи. Шкаф открыли, в присутствии Иванова и Петренко я достал документ, и шкаф вновь заперли, Петренко был отпущен, я сел за свой стол, Иванов за свой, и около часа мы работали. Документ все время находился у меня на столе. Затем Петренко был вызван опять, я вложил документ в пакет, шкаф открыли, и я передал пакет Иванову, чтобы он положил его на место, Петренко запер шкаф и ушел. Мы же поработали еще некоторое время и часов около трех отправились домой. Надо вам сказать, что Иванов, когда мы засиживаемся до глубокой ночи, ночует иногда у меня в квартире, особенно если утром предстоит рано вернуться в учреждение. Отчасти это делается для того, чтобы не беспокоить по ночам домашних Иванова, тем более что живет он на другом конце города, а главным образом в тех случаях, когда бывает очень срочная работа и я нуждаюсь в том, чтобы Иванов постоянно был у меня под рукой. Так было и на этот раз. Мы приехали на квартиру, – со мной вместе живет сейчас только домашняя работница, жена и дочь находятся на юге, – она встретила нас, мы наскоро поужинали и легли спать. Я у себя в спальне, Иванов рядом в кабинете на диване. Встали рано, позавтракали, Иванов вызвал машину и поехали сюда. Ни вчера вечером, ни сегодня утром никто, кроме Петренко, в кабинет не входил. Заходила, впрочем, уборщица, но она была всего минут десять-пятнадцать, – на это время я вышел в соседнюю комнату, а Иванов вообще не покидал каби­нет. Вскоре документ понадобился мне еще на несколько минут, был вызван Петренко, мы открыли шкаф, я взял пакет и на глазах Иванова и Петренко вытащил из пакета вместо документа… чистый лист бумаги!

— Благодарю за науку. А вот и ружейная зала. И как видите, я оказался прав.

Щуровский привстал и положил руку на телефон, точно хотел позвонить, но оказалось, это был только жест, иллюстрирующий его слова.

Лорд Аткинсон, инспектор и Ардашев остановились, не дойдя до пирамиды с оружием всего несколько шагов. Прямо перед ними, на полу, углем была нарисована примитивная, кривоватая роза. А внутри неё лежало разорванное ружьё управляющего банка «Голдсмит».

– Хотя результат можно было предвидеть заранее, ради очистки совести мы с Ивановым перерыли всю комнату. Затем я немедленно позвонил вам…

Он развел руками и замолчал.

— Что это за шутки? — дрогнувшим голосом проронил лорд Аткинсон. — Ещё несколько часов назад я наведывался сюда и никаких художеств на полу не было.