– Я хочу, чтобы ты накормил их.

То, с каким нажимом Фауст это произнес, подсказало Кристофу, что разговор ведется не в первый раз. Мефистофель вздохнул и откинулся на стуле, переплетя перед собой пальцы.

– Почему я должен это сделать?

– Потому что я приказываю тебе! – Фауст неожиданно трахнул кулаком по столу так, что вся оловянная посуда на мгновение подлетела, а Кристоф вздрогнул. Он мог пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда Доктор повышал голос.

– Я с радостью исполню этот приказ, накормив тебя. Достану лучшее вино, свежайшие фрукты, даже чесночную колбасу, хотя я терпеть не могу ее запах. Потому что мы подписали соглашение. А с этими бродягами я соглашения не подписывал. Пакт так не работает, Иоганн. Ты можешь просить все, что угодно, но только для себя.

– Господин, а вы сами не можете наколдовать? – робко поинтересовался Кристоф. – Вы же создавали всякие кушанья в Эрфурте.

В тот раз он видел своими глазами, как прямо из стола лилось вино. Деревянные ножки оплетала виноградная лоза, поднимаясь все выше и выше… Но Фауст отмахнулся:

– Это иллюзия. Наколдованными пирогами сыт не будешь. Людям только кажется, что они едят, а на деле животы остаются пустыми.

– Всяко лучше, чем мучиться от голода, – заметил Кристоф. Он предпочел бы ощутить у себя во рту сочный персик, даже если тот так и не доберется до желудка.

– Нет. Мы сделаем кое-что получше.

То, как это прозвучало, Кристофу не понравилось. Еще больше ему не понравилось, когда Фауст произнес вслух то, что задумал.

– Мы полетим на плаще за городские стены и украдем зерно у солдат. Но я для таких приключений стар, так что мне понадобится твоя помощь.

– Да вы с ума сошли! – ужаснулся Кристоф.

– В кои-то веки согласен с этим идиотом, – заметил Мефистофель.

– А если нас поймают?

– Улетим.

– А если в нас будут стрелять? Вы-то останетесь невредимы, у вас Пакт, а если они в меня попадут?!

Но Фауст был тверд в своем решении.

…В обычные дни Кристоф любил летать на плаще. Хотя поначалу было страшно, постепенно он привык, и страх сменился восхищением. Ему нравилось любоваться с высоты зеленой шерстью леса и сверкающими лентами рек. Воздух наверху был свежим и прохладным.

Но этой ночью он впервые не получил ни малейшего наслаждения от полета. Не радовало даже то, что с ними не было докучливого демона. Мюнстер внизу был тих и темен. Несколько часовых с факелами вяло двигались по улицам. Зато за пределами городских стен мир был залит огнями. Кристоф насчитал около сотни костров и сбился со счету. Белоснежные стены шатров напоминали неприступные скалы. Создавалось впечатление, что за пределами Мюнстера живет еще один город, куда более процветающий и мощный. Он гудел, как пчелиный улей, бряцал оружием и щерился дулами аркебуз.

– Как мы узнаем, куда приземлиться? – шепотом, как если бы тут, наверху, их мог кто-нибудь услышать, спросил Кристоф.

– Я уже знаю куда.

– Когда успели? – Он прикрыл рот рукой. – Вы что, уже летали сюда один? А если бы вас кто-то заметил?

Доктор усмехнулся. Интересно, это Пакт делает людей такими беспечными?

– Мы спустимся у обоза с зерном. Я отвлеку стражу, а ты сгрузи на плащ как можно больше мешков.

– А плащ сможет поднять как можно больше мешков?

Фауст задумался.

– Сбросим лишнее, если потребуется.

Они мягко приземлились в темноту поодаль от жилых шатров. Кристоф разглядел две телеги, груженные мешками, под охраной пары стражников с аркебузами. Он рассчитывал, что в этот час они будут сонными, но ничего подобного: солдаты азартно бросали кости, временами поглядывая на мешки, точно те могли сбежать. Кристоф и Фауст стояли всего в сотне локтей от них, так что, если бы игроки прислушались, они различили бы шорох листьев под подошвами сапог.

К счастью, Фауст не дал им такой возможности. Он взмахнул рукавами, и оба парня немедленно подняли головы, вслушиваясь. Один толкнул другого в плечо и показал куда-то в противоположную сторону.

– Стоять! – крикнул он и, подскочив, побежал в темноту. Второй последовал за ним. Кристоф не видел, какую иллюзию придумал для них Доктор, но знал, что скоро миражу придет конец. Торопливо он расстелил красный плащ перед телегами. Давненько он не поднимал ничего тяжелее собственного сапога! Хотя Кристоф всегда считал себя крепким малым, мешки были словно камнями набиты. Ругая себя за слабосилие, он кое-как переволок две штуки на плащ. Третий мешок развязался у него в руках, и часть зерна высыпалась на землю. Еще два – и места на плаще почти не осталось. Фауст схватился за шестой, но Вагнер его остановил.

– Не взлетим! – громким шепотом предупредил он.

Немного поколебавшись, Фауст кивнул. Вдвоем они кое-как устроились между пыльными мешками. Доктор произнес заклинание, и углы плаща затрепыхались, но сам он остался лежать на земле, придавленный неподъемным грузом. Без колебаний Кристоф столкнул один мешок на землю, и плащ стал медленно подниматься в воздух.

Хотя затея Доктора увенчалась успехом, полет с четырьмя мешками зерна стал самым страшным в жизни Кристофа. Плащ летел определенно не как обычно и часто кренился вбок, так что Вагнеру удавалось держаться на месте, только вцепившись обеими руками в ткань. У самого дома плащ сдался и резко пошел вниз – слишком резко, по мнению Кристофа! Он хотел спихнуть еще мешок, но Фауст остановил его резким жестом. Лишь чудом они приземлились в целости и сохранности.

– Надеюсь, оно того стоило, – выдохнул Кристоф.

– Стоило, если это поможет людям, – твердо ответил Фауст.

* * *

Кристоф знал, что все пойдет не так.

Мефистофель знал, что все пойдет не так.

Один лишь Фауст до сих пор тешил себя сказками о благородстве человеческой души. Но Кристоф усвоил твердо: если ты раздаешь что-то бесплатно, это закончится кровопролитием. Так оно и вышло.

Рано утром Фауст явился на рыночную площадь с четырьмя мешками зерна. Спрыгнул с лошади, сдернул с телеги рогожу и громко объявил: «Бесплатное зерно! Возьмите по миске на каждого члена семьи. Не жадничайте. Знайте меру». Народ, зачарованный видом зерна и голосом Доктора, послушно выстроился в очередь с деревянными мисками и тряпичными сумами в руках. Женщины твердили, что дома у них дети – пятеро, нет, шестеро! – и все при смерти. Те, что стояли за ними, злобно шипели: «Да как же! У нее в том году первенец родился!», но кричать опасались: а ну как завопишь и зерна вовсе не дадут?

На мгновение Кристоф даже поверил, что он ошибся и что все и впрямь пройдет гладко. Но потом крупный грязный детина отпихнул стоявшего перед ним старика и принялся грести зерно горстями, ни на кого не обращая внимания.

– Сколько человек у тебя в семье? – поинтересовался Доктор.

Детина сплюнул себе под ноги.

– Один он остался, – пояснил кто-то, – жену свою со свету сжил.

– А ты пасть закрой! – взъярился наглец.

– Если ты один, можешь взять не больше одной миски, – Фауст сделал шаг вперед.

– А кто мне запретит?

Кристофу хорошо были знакомы такие типы. Они тупые, но быстрые и пронырливые, и у них всегда при себе нож. Он успел прыгнуть вперед, становясь между подонком и Фаустом. Детина сделал выпад, но промахнулся. Толпа заволновалась, только Доктор остался спокоен. Одной рукой он отодвинул Кристофа и пошел прямо на мужика с ножом без всякой опаски. Тот сперва только хмыкнул, но затем глаза его округлились, с лица сошла краска, и он попятился. Кристоф видел такое много раз: Доктор навел морок, и теперь кто знает, что так сильно напугало детину? Может, мамку свою увидел. Смутьян отбросил нож и покорно двинулся в конец очереди.

Но когда всем уже казалось, что порядок восстановлен, кто-то исподтишка разрезал один из мешков, и зерно полилось на землю, как пиво из дырявой бочки. Теперь толпу было не сдержать. Кристоф чудом успел схватить Фауста за руку и, работая локтями, вызволить из толчеи. Доктор порывался что-то сказать, но когда обернулся на то место, где стояла телега, только вздохнул и прикрыл глаза.

Люди бросились к вожделенным мешкам, не разбирая, кто сват, кто брат. Они толкали и отпихивали друг друга. Кто-то попытался уволочь мешок в одиночку, но на него тут же набросились пятеро, повалили на землю и принялись пинать с таким остервенением, что только ребра захрустели. Молча Кристоф с Фаустом наблюдали, как вчерашние подруги с визгом таскают друг друга за волосы, как мужики колотят всех без разбору, выбивая изо ртов последние оставшиеся зубы, а дети в давке падают на землю и больше не поднимаются, затоптанные чужими башмаками. Разбросанное по земле зерно смешалось с кровью, и крови было больше.

– Им бы хватило, если бы они взяли по одной миске, – тихо произнес Фауст.

– Нет, – возразил Кристоф. Он-то никаких иллюзий относительно людей не питал, да и знал по себе: окажись он среди этих несчастных, попытался бы своровать зерно, не успела бы телега доехать до площади. – Ну, может, им хватило бы на один скудный ужин. Так завтра-то все равно брюхо потребует своего. Они так только голоднее будут.

– Что ты предлагаешь? – сверкнул глазами Доктор.

Кристоф вздохнул и предложил то, о чем твердил уже месяц: улететь отсюда к чертям собачьим. Вот только на этот раз Фауст согласился.

Видеть его потухший, опечаленный взгляд было больно.



Часть 3

Глава 13

1611 год, Эльванген

Все жители поместья давно привыкли к тому, что настроение хозяина меняется в соответствии с временами года. Весной он пребывал в мрачности, зато летом впадал в беспокойное оживление и не успокаивался, пока не находил себе дело. В этом году стадия оживления настала раньше обычного. Агата ожидала, что до Пятидесятницы опекун не воспрянет духом, но он всех удивил.

А вот на Урсулу, напротив, напала странная меланхолия. За иглу она теперь бралась, только если требовалось что-то починить, а все остальное время помогала Берте на кухне или выполняла мелкую домашнюю работу, для которой годились и бесы. Агата наблюдала за ней внимательно и терпеливо. Отмечала, как постепенно взгляд служанки погружался внутрь и делался бессмысленным, как у слепой старухи. Говорила она совсем мало и, как выяснилось, прекратила гулять с Ауэрханом по утрам. Сперва Агата решила, что Урсула поссорилась с демоном, но последний заверил ее, что после отъезда Зильберрада они ни разу не беседовали. Тогда стало ясно, что девушка занедужила.

Должно быть, причина лежала в переизбытке черной желчи. Возможно, на нее так влиял Сатурн…

– Все просто, – сказал Кристоф Вагнер, у которого всегда все было просто. – Ей скучно, а скука, как известно, хуже любой болезни. Надо немедленно отправляться в путь. Вот увидите, она тут же придет в себя! «К нам, братья, к нам, народ бездельный! Держали путь мы корабельный»[23]…

Агата сомневалась, что Урсулу развеселит поездка в чумной город, но спорить с Вагнером, когда он в таком настроении, было бессмысленно. Ее беспокоило только, как бы им не пасть жертвами собственной глупости. Но оказалось, что Вагнер продумал и это. Он решил прибегнуть к помощи великого губернатора ада, демона Марбаса, который способен как насылать болезни, так и ограждать от них. По такому случаю Вагнер даже смахнул пыль с «Книги о служебных обязанностях духов»[24], прогнал всех, кроме Ауэрхана, и погрузился в работу.

Это были редкие дни полного единодушия всех обитателей поместья, за исключением его хозяина. Все, кроме Вагнера, страстно мечтали, чтобы путешествие не состоялось. К сожалению, переговоры с демоном (очевидно, ошеломленным такой просьбой) прошли успешно, и он изготовил для Урсулы и Агаты сигилы – демонические печати, которые должны были оградить их от чумы. Теперь причин откладывать поездку больше не было.

В первый день их путешествия Кристоф Вагнер наконец поделился со спутниками своим грандиозным планом во всех деталях. «Во-первых, лес, – говорил он. – Древесина и смола – вот главные ценности Эльвангена. На этом можно разбогатеть! Ведь сейчас, в разгар чумы, для работы на делянках не сыщешь людей, и владельцы (если они, конечно, еще живы) продадут свои участки за бесценок».

– Правильно ли я понимаю, – уточнила Агата, стараясь говорить как можно сдержаннее, – что мы едем в Эльванген, чтобы купить лес? Из Шварцвальда?

– Совершенно верно, мой ангел! – обрадовался Кристоф. – Но не только!

Вторая его цель была куда смелее. Кристоф Вагнер жаждал стать владельцем замка. Он мечтал обозревать с башен поля и виноградники, бродить по широким галереям и наслаждаться свежим воздухом, не смешанным с городским смрадом. До их поместья в чаще леса городской смрад тоже не долетал, но это было совсем другое.

Выбор Вагнера пал на Эльвангенский замок, что служил резиденцией князей-пробстов. Нынешний владелец Иоганн Кристоф фон Вестерштеттен совсем недавно занялся его ремонтом, так что замок, можно сказать, был как новенький. По счастью для такого ловкача, как Вагнер, на город напала чума, и в замке – да и в самом Эльвангене, если начистоту, – теперь никто не желал жить. Город стремительно нищал. По задумке Кристофа, ему оставалось только явиться внезапно, как демон из горшка царя Соломона, и заявить, что он готов купить эту разнесчастную, никому не нужную громадину. «Князь-пробст будет рыдать от счастья!» – заверял он Ауэрхана и Агату.

* * *

Поездка выдалась тяжелой. На третий день зарядил дождь, который сопровождал их до самого Эльвангена. Колеса увязали в грязи, кони пугались грома и отказывались идти по бездорожью. На подъезде к городу они заплутали. Капли барабанили по крыше кареты и сквозь щели просачивались внутрь. Привыкшая к сухости библиотеки Агата предпочитала протекающей крыше протекающее небо. Они с Кристофом, который тоже устал от заточения, пересели на верховых лошадей и поскакали вперед, едва разбирая дорогу. Шум дождя был так силен, что переговариваться они могли только криком. Ауэрхан взял у Хармана поводья, а возничего отослал отогреваться внутрь. Только когда земля вздыбилась холмами и между ними показались алые замковые башни, путники перевели дух. Значит, сегодня они заночуют в тепле.

Князь-пробст Иоганн Кристоф фон Вестерштеттен обладал исключительно добродушным лицом. Круглые румяные щеки, спокойные глаза в подушечках дряблых век, аккуратно подстриженные усы и кокетливые завитки у висков придавали ему сходство со сказочным мудрецом, который приносит подарки хорошим детям. Но он занимал должность князя-пробста Эльвангена вот уже восемь лет и пока в качестве подарков принес городу только голод, рост цен на зерно, холеру и чуму. Правда, построил в Эльвангене несколько новых кузниц и плавильных печей, но едва ли они покрывали весь нанесенный ущерб.

Агата забавлялась, представляя, как князь-пробст достает из мешка уродливых кукол с перекошенными рожами и раздает плачущим детям. Тучный, как Гаргантюа, гостей он принял со сдержанным удивлением, но вежливо. Держался прохладно, но поговорить о продаже замка неожиданно согласился. Агата подумала, что, пожелай он выставить их на улицу, она вцепилась бы в косяк и ни шагу бы не сделала в эту гнусь.

Их накормили горячим ужином и разместили на ночлег. За трапезой фон Вестерштеттен упомянул, что перестроил замок в итальянском духе: добавил несколько угловых башен и прекрасный арочный двор. Приложенными усилиями он гордился и сожалел, что теперь не может здесь жить.

– Вы ведь бо́льшую часть года проводите в Айхштетте, не так ли? – уточнил Кристоф Вагнер.

Ужин ему не нравился. Погода ему не нравилась. Да и сам фон Вестерштеттен ему тоже не нравился. Но так быстро отказываться от планов на замок Вагнер не желал.

– Все верно, – сдержанно подтвердил князь-пробст.

– Я слышал о ваших блестящих перспективах.

– Вот как? – удивился тот.

– Разумеется! – горячо заверил его Кристоф. – Говорят, со дня на день вы станете князем-епископом в Айхштетте. Что вам за дело будет тогда до этого городишки?

– Ну пока этого не произошло, я забочусь о вверенном мне Господом и кайзером Эльвангене, – пробсту явно ретивость гостя пришлась не по душе. – Мне больно смотреть на то, какая беда приключилась с нами. Надо думать, все дело в ведьмах.

Агата отложила ложку. Опять во всем виноваты ведьмы, ведьмы, ведьмы… Говорят, что они насылают неурожай и чуму, служат Сатане и хотят истребить весь род человеческий. За это их истязают и калечат, отрубают руки и сжигают на кострах живьем. А тем временем настоящий слуга Сатаны сидит напротив князя-пробста и льет в его уши льстивые речи подобно сирене, что своим голосом искушала Одиссея.

Агате хотелось уйти. Все эти истории о ведьмах она слышала сотни раз. Но, разумеется, это было невозможно.

– Взять хотя бы наше недавнее происшествие, – продолжал фон Вестерштеттен. – Прямо во время пасхальной службы колдунья выплюнула гостию! Хорошо, что священник сразу заметил. Страшно представить, какое проклятие старуха могла наслать на наши несчастные души!

– Ваше преосвященство, а что, если она просто не смогла проглотить гостию из-за старости или болезни?

Вообще-то Агата не собиралась ничего говорить. Слова вырвались из нее прежде, чем она успела как следует подумать. В конце концов, Кристоф же хотел, чтобы она вела светские беседы?

Князь-пробст посмотрел на нее так, словно прямо сейчас с ним заговорил осел. Такой человек, как он, не привык, что женщины находятся рядом, смотрят прямо, не опуская глаз, и говорят человеческим языком, а не бубнят себе под нос и не кричат.

– Если я не ошибаюсь, – учтиво продолжила Агата, – в миссале есть наставления о том, как быть, если Плоть Христова по неосторожности или случайности упала на пол. Зачем же сразу подозревать бедную старуху в намерении осквернить причастие?

Князь-пробст подождал в надежде, что Кристоф поставит на место свою воспитанницу, но тот молчал.

– Боюсь, вы не знаете, о чем говорите, фройляйн, – после длинной паузы ответил фон Вестерштеттен. – Да будет вам известно, что законники никогда не подходят к таким процессам спустя рукава. Исследуются все обстоятельства дела и репутация подозреваемых. А у нас каждая собака знает, что Барбара Рюфин – ведьма. Еще двадцать три года назад – старики помнят – она напустила мор на скотину. Страшное было время! Коровы валялись на пастбищах и гнили, как выброшенная из моря рыба. И все указывало на Рюфин. Если бы мой предшественник тогда принял меры, нас бы не постигли нынешние бедствия.

– Ваше преосвященство, вы верите, со смертью Барбары Рюфин чума уйдет из города? – спросила Агата напрямую.

Князь-пробст переплел пальцы, переводя взгляд с нее на Кристофа и обратно.

– Я верю, что Господь сам решит участь Эльвангена. Моя задача – всего лишь избавить город от греха.

«Тогда вам придется потрудиться», – хотела сказать Агата, но не успела. Кристоф обернулся к ней и улыбнулся одними губами, как умел только он:

– Ты устала, дитя. Пойди приляг.

– Я устала, – повторила она, вставая. Ножки стула с отвратительным звуком проскрежетали по деревянному полу. – Мне нужно прилечь. Прошу меня простить.

Она злилась на этого борова, который – она знала точно – отправит на костер еще не одну несчастную душу. Злилась на себя за то, что не сдержалась и не сумела вовремя промолчать. Но больше всего Агата злилась на Кристофа, для которого все это было не больше чем игрой.

* * *

Кроме фон Вестерштеттена в крепости проживали его канцлер, доктор Карл Киблер и еще сорок вооруженных солдат. Не желая ни с кем из них сталкиваться нос к носу, Агата преодолела путь между столовой и спальней по открытой галерее. Дождь прекратился, и сумерки затянули небо. У одной из колонн стояла Урсула и, укутавшись в шаль, смотрела перед собой. Не на город и даже не на небо, а просто вперед. Рядом, подобно верному псу, что следует за хозяйкой повсюду, застыл Харман. Должно быть, он не хотел оставлять Урсулу одну в замке, полном солдат.

Им с Урсулой отвели комнаты в западном крыле. Тут царили холод и сырость, по полу бежали сквозняки. Даже в разгар мая стужа заползала в каждый угол, сколько бы слуги ни подбрасывали дров в камин.

Харман любезно проводил девушек до их покоев и предупредил, что заночует неподалеку. «Просто чтобы вам было спокойнее», – добавил он. Это звучало нелепо: даже если обитатели замка решат вдруг напасть, что может один конюх против толпы вояк? И что может толпа вояк против демона? Одного Ауэрхана было бы достаточно, чтобы защитить их. Но Агата все равно заперла двери. Она устала и эту ночь хотела провести спокойно. Если бы в свое время Олоферн, вместо того чтобы пировать с Юдифью, сказал ей: «Иди вон из моего шатра, женщина! Я хочу спать!», то остался бы при своей голове.

Но не успела Урсула расшнуровать на Агате корсаж и распустить ей волосы, как явился Кристоф Вагнер и забарабанил кулаком в дверь:

– Открывай, мерзавка!

Агата знала, что он придет, но Урсула вздрогнула и засуетилась.

– Чем ты его так разозлила? – прошипела она, и это были, пожалуй, первые слова, которые Агата услышала от нее за последние дни. В ответ она только махнула рукой: мол, пустяки, ничего особенного.

– Я сказал, немедленно открывай!

– Я не одета, – предупредила Агата, подойдя вплотную к двери, но так и не дотронувшись до задвижки.

– Какое мне до этого дело?

– Ступайте спать! Если бы не вы, мы бы сейчас прекрасно проводили время дома, а не торчали в чумном городе. А теперь представьте, что подумает хозяин замка, если увидит, как вы ломитесь в спальню к своей воспитаннице!

– Она права, – раздался за дверью вкрадчивый голос Ауэрхана.

– Завтра ты выйдешь оттуда, – пообещал Кристоф, – и я на тебе живого места не оставлю. Ненавижу тебя!

– И я вас, – заверила его Агата.

Ответом ей были гневные шаги и грохот двери. Сейчас Ауэрхан утешит его: демону всегда удавалось быстро тушить пламя хозяйской злости. Впрочем, как уже выяснила Агата, по природе своей Кристоф был вовсе не гневлив. Долго сердиться ему было скучно. Раздражение, полагал он, только мешает вкушать удовольствия, что приготовила жизнь.

– Так чем ты его разозлила? – повторила Урсула.

Больше месяца прошло с их последней ссоры на конюшне, и с тех пор они едва ли сказали друг другу пару слов. Сперва Агата не обращала внимания на молчание служанки, а потом как-то затосковала. Разумеется, она не испытывала к Урсуле привязанности. Просто за время жизни вместе они выстроили вокруг себя некое подобие шатра, внутри которого были веселая болтовня и глупые шутки, понятные только обитателям зачарованного поместья. Когда Урсула сидела за шитьем, а Агата – за книгой, часы текли размеренно и, несмотря на тишину, приносили странное удовольствие. После ссоры Агата обнаружила, что сидеть за книгой в одиночестве – совсем не то же самое. Она попыталась найти то, что давала ей Урсула, в других домочадцах, но без толку. Кристоф не мог усидеть на месте, Берта не в силах была помолчать даже чуточку, Ауэрхан придирался к выбору книг, а Харман не одобрял чтение как таковое.

Агата откинула крышку дорожного сундука, который доставили в ее комнаты, и достала гребень:

– Я надерзила князю-пробсту. Жирный боров рассердился.

В любое другое время Урсула цокнула бы языком, или закатила глаза, или поджала губы. Но сейчас она только хмыкнула, и этот знак одобрения удивил и обеспокоил Агату.

В поездке прислуге вроде Урсулы полагалось спать на полу или на сундуке, но в спальне стоял такой холод, что об этом и речи не было. Агата позвала ее к себе, и они вдвоем залезли под одеяло. Простыни были сырые и ледяные. Здешние слуги даже не подумали принести медную грелку с углями, чтобы нагреть постель. Не сговариваясь, девушки повернулись друг к другу лицом. Урсула подложила ладонь под щеку, как будто у нее болел зуб. Агата отметила, что выглядит она не ахти. Похоже, недуг так и не отпустил ее.

– Еда тут преотвратная, – неожиданно созналась Урсула. – Я ни кусочка не съела.

Агата нахмурилась. Кормили их за ужином вполне пристойно. Даже она, избалованная лучшей стряпней Берты, не смогла бы придраться. Конечно, слугам наверняка дают что поплоше, но все-таки…

– Меня чуть не стошнило. – Урсула облизала пересохшие губы и поморщилась. – Ну ладно, стошнило.

– А что Харман? – спросила Агата.

– Уплетал за обе щеки.

Они полежали молча. Что-то вертелось в голове Агаты, но она никак не могла ухватить мысль. Неожиданно Урсула шепнула:

– Мне кажется, я больна.

Агата дотронулась до ее щеки. Теплая, но жара нет. Урсула дернулась от прикосновения, на мгновение ее глаза расширились, как от испуга.

– Мне и дома в последнее время ничего в рот не шло, кроме квашеной капусты, – продолжила она. – Так ее хотела, что едва полбочонка не слопала в подвале. А тут порченое все, как сам этот гнусный город. Поскорее бы убраться отсюда! Не приведи бог кровь начнется, я в этой сырости совсем умру.

Вот оно! Агата резко села. Пламя свечи рядом с кроватью колыхнулось.

– Как давно у тебя была кровь?

Хоть бы догадка не подтвердилась! Урсула уловила подозрение Агаты и задрожала сильнее, чем от холода. Она принялась считать, загибая пальцы, но несколько раз сбивалась и начинала заново.

– В то воскресенье отец Лукас читал проповедь о том, как Иисус накормил своих учеников. Я сама не пошла из-за крови, Берта мне пересказала.

«Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда..» Это читают на четвертое воскресенье Великого поста. Два месяца назад!

На лице Урсулы ошеломление сменилось ужасом. Она перевернулась на спину и схватилась за шею, как будто задыхалась.

– Это ребенок Хармана? – напрямую спросила Агата.

Урсула резко покачала головой.

– А чей тогда?

Наверняка речь шла о каком-нибудь юнце из соседней деревни, с которым Урсула познакомилась в церкви. Но девушка упорно молчала.

– Думаешь, он не захочет жениться? – догадалась Агата. – Не переживай. Как только вернемся, Ауэрхан поговорит с парнем и его родителями. Ему сложно отказать… Почему ты молчишь? Он что, уже женат?

Урсула не ответила ни да, ни нет. Неподвижная, с расширенными глазами, она казалась мертвой.

Агата тоже была растеряна. Конечно, она знала, что женщины беременеют и рожают, была знакома с анатомией и натурфилософией, читала эпитому De Humani Corporis Fabrica[25], знала, что, вопреки всеобщему мнению, сердце, а не печень, питает все тело кровью… Но все это было очень далеко от настоящей жизни, где в теле Урсулы день за днем рос незаконный плод. А если она связалась с женатым мужчиной, этот грех уже не получится прикрыть поспешным браком.

– Ты ничего не скажешь господину Вагнеру?

Голос у Урсулы был совсем слабый, как у умирающей кошки. За последние недели она сильно похудела. «Вот оно как, – думала Агата, – сперва младенец высасывает из тебя все соки, а затем разбухает внутри, как хлеб, брошенный в воду».

– Он меня прогонит, если узнает.

Агата не думала, что Кристоф выставит Урсулу за дверь. Его настроение менялось, как погода в мае, и зависело от множества обстоятельств: от того, что он ел, сладко ли спал, не стало ли ему скучно… Скорее всего, он позволит Урсуле остаться, но ей придется безвылазно сидеть в поместье, чтобы никто не увидел живот и не донес властям. Штраф за незаконнорожденного ребенка можно заплатить, но что делать с позором, если известия дойдут до Оффенбурга? Рожать тоже придется тайно, без повитухи, а потом сразу подбросить младенца куда-нибудь или…

Неожиданно для самой себя Агата сдавила плечо Урсулы и слегка встряхнула, чтобы та взглянула на нее.

– Это можно исправить прямо сейчас, слышишь?

Не с первого раза, но Урсула разобрала ее слова.

– Ты знаешь как? – ее голос был едва различим.

«Понятия не имею», – подумала Агата, но вслух бодро ответила:

– Конечно. Завтра мы все уладим.

Глава 14

Она не сомкнула глаз всю ночь. Вспоминала, как в детстве так же до утра лежала в кровати, прислушиваясь к звукам поместья. Тогда Агата выучила каждый шорох, каждый скрип половиц и легко отличала крысиную возню от игрищ мелких бесов. Эти звуки дарили ей утешение и спокойствие. Но Эльвангенский замок молчал тяжелой, каменной тишиной. Он накрывал их, точно огромный колокол.

Урсула спала урывками: часто просыпалась и вставала, доставала ночную вазу, ворочалась с боку на бок, вздыхала. Агата лежала молча и думала, что скажет Кристоф Вагнер, если обо всем узнает. Наверняка сначала разозлится. Для него, как и для тысяч мужчин в этом мире, не существовало последствий. Может, и его отпрыски бродили где-то по земле, хотя сам он уверял, что, не считая времен разгульной юности, с женщинами ложился крайне редко. Насчет Ауэрхана она не была так уверена. Что, если это он соблазнил глупышку Урсулу? Нет, едва ли. Демон сам бы нашел способ все уладить.

Кто бы ни был отцом ребенка, избавляться от плода им предстояло самим. Агата перебрала в уме все известные ей способы вызвать выкидыш. В медицинских текстах, что она читала, это обходили умолчанием. Даже князь Столас, что знакомил ее с полезными свойствами трав, если и упоминал абортивные свойства какого-нибудь растения, то лишь вскользь. Это знание не для высоких ученых умов. Подобным ремеслом владеют лишь те, кто сам не раз попадал впросак: женщины. А женщины не пишут трактатов, они действуют.

О том, как вытравить плод, Агате когда-то рассказывала Берта. «Бери болотную мяту, – говорила она. – Рута тоже сгодится. А лучше всего, если под рукой окажутся пижма, душица, что зовется материнской травой, можжевельник, зверобой, да еще кое-что…»

К пробуждению Урсулы Агата уже подготовилась. Она слышала, как за окном пробуждается Эльванген, похожий на огромный нарыв на теле страны. Как бы худо ни жил город, как бы ни страдал, пока в его стенах обитают женщины, они будут беременеть и рожать – или избавляться от детей.

Урсула просыпалась медленно, точно ночь в замке вымотала ее похуже тряского путешествия.

– Я приготовила нам плащи, – сказала Агата. – Недавно прошел такой дождь, что не удивляйся, если мы встретим Ноев ковчег.

Уже у самой двери Урсула вдруг схватилась за живот, совершенно плоский, а другой рукой дотронулась до плеча Агаты.

– Как думаешь, он может как-то сам исчезнуть?

– Никогда о таком не слышала, – призналась та. – Полагаю, если бы такое происходило часто, женщины не искали бы способ изгнать плод.

Урсула кивнула. Ответ ее не удивил.

* * *

Еще два месяца назад Урсуле казалось, что она усвоила урок, который преподал ей Господь. Она была тщеславна и позволяла себе обманываться. За это Бог отправил к ней Зильберрада, который надругался над ее телом. Затем пришел недуг, и Урсула решила, что это еще один урок. Она ощущала болезнь как пиявку, что присосалась к ее внутренностям. Все время клонило в сон, бросало то в жар, то в холод, от запаха кухни мутило, и только квашеная капуста – хрусткая, с привкусом бочки – приносила облегчение.

Урсула знала, что сама заслужила это. Дура! Она ведь мечтала, что ее заметят. Хотела выйти замуж за богача с собственным огромным домом, где она станет хозяйничать, как Агата в поместье. Ее муж не будет вонять кровью и потом, как отец. Не будет приходить домой пьяным и буянить. Он будет умен и красив, как Кристоф Вагнер, и бережлив, как Ауэрхан.

Но когда в поместье прибыл Зильберрад, Урсула на мгновение впустила в свой ум развратную мысль и позволила ей там задержаться. Неспроста ведь она надела свое лучшее платье! Не случайно наклонялась и опускала взгляд! «Женщина, оголяющая себя перед мужчиной, все равно что прелюбодействует»… Эти слова врезались ей в память и не покидали ни днем, ни ночью.

Как оказалось, от него остались не только слова. Урсула чувствовала себя совершенно раздавленной. Если Агата не поможет ей, то не поможет никто. Только зачем это Агате? Они никогда не ладили, а в последнее время особенно сильно отдалились друг от друга. Единственное объяснение, что пришло Урсуле на ум, – девчонка хочет посмотреть, как тело исторгнет плод, и потом забрать его себе, чтобы разрезать и изучить. Если так, подумала Урсула, она не против. Пускай Агата делает, что хочет. Пусть хоть оживит его при помощи своего колдовства, лишь бы этот выродок никогда не приближался к ней.

…Из замка они выскользнули незамеченными, низко надвинув на головы капюшоны, как преступницы. Дождь недавно прекратился, но небо все еще сочилось сыростью. Отовсюду капало: с карнизов, деревьев, крыш. Копыта лошадей утопали в грязи по самые бабки. В воздухе разносился тяжелый колокольный звон.

Город производил гнетущее впечатление. Окна домов были плотно закрыты, а местами целые этажи заколочены досками. Людей на улицах было совсем мало, да и те прятали лица, отворачивались, не желая встречаться взглядом с незнакомцами. Прохожие шагали медленно, точно спящие, шаркали ногами, сутулились. У одного из домов Урсула заметила телегу, накрытую рогожей, из-под которой торчала нога в поношенном сапоге. Рядом с телегой стоял высокий человек в широкополой шляпе, одетый во все черное. Он повернулся, и Урсула ахнула: на нее смотрел ворон с длинным острым клювом. Она поняла, что это всего лишь маска, когда Агата бросила через плечо:

– Это чумные доктора. Не приближайся к ним.

Урсула и не собиралась. Клюв медленно поворачивался вслед за ними, и на мгновение ей показалось, что человек-ворон сейчас подпрыгнет и взлетит, разбивая оловянное небо взмахами крыльев.

На рыночной площади по сравнению с прочими улицами царило какое-никакое оживление. Квохтали куры в клетках, блеяли козы, стучала мерка, которой торговец отмерял муку. Агата спешилась, и по подолу серого платья немедленно разлетелись грязевые капли.

– Жди меня здесь.

Далеко, впрочем, она не ушла – послонялась по рядам, заговаривая то с одной, то с другой женщиной. Лицо ее по возвращении оставалось мрачным. Усевшись в седло, она коротким движением пяток отправила коня вперед. Урсула поехала следом. Она боялась о чем-либо спрашивать. Только когда они пересекли реку по мосту, Агата заговорила:

– Я думала, что женщины знают, к кому обратиться. В любом городке найдется бабка, которая умеет справляться с такими неприятностями. Здесь была Барбара Рюфин, но ее сожгли. Наверняка есть кто-то еще, но все напуганы, никто не хочет говорить. Дочь пивовара посоветовала мне отправляться за городскую стену, там есть лазарет.

Агата вздохнула и откинула капюшон. Черные волосы были не прикрыты чепцом, и тугая прическа из кос с вплетенными в них жемчужинами напомнила Урсуле клубок змей.

* * *

Лазарет за стенами города представлял собой небольшое, окруженное лесом двухэтажное здание с пристройкой. Из труб валил густой дым. Окна пристройки были открыты нараспашку. Здесь, в отличие от остального Эльвангена, царило почти радостное оживление. Множество нищих отдыхали, расстелив на мокрой траве одеяла и подставив грязные лица небу без единого солнечного лучика. Выглядели они при этом почти беззаботно. Мужчины и женщины прогуливались вдоль живой изгороди: кто-то опирался на трость, кто-то баюкал руку или подволакивал ногу… Лица со следами оспы, голода, в шрамах – все они несли сюда свою беду, потому что больше нести ее было некуда.

С больными во дворе возился цирюльник[26] – его легко было узнать по фартуку, тазу с окровавленными тряпками в руках и загнанному виду. Помогали ему монахи-иезуиты, должно быть, из местного монастыря. Девушки оставили коней у коновязи. Урсулу замутило от густого запаха немытых тел и болезни. Пришлось прикрыть рот и нос краем плаща. Только решительность Агаты не давала ей повернуть назад.

– Прошу прощения, – обратилась Агата к цирюльнику, – где я могу найти доктора?

Мужчина остановился и бросил настороженный взгляд на Урсулу.

– Пациентов с чумой тут не принимают.

– У нас нет чумы, – заверила его Агата. – Но мне нужно поговорить с врачом.

Урсула убрала с лица плащ, чтобы показать, что кожа у нее чистая, без бубонов. Цирюльник нахмурился:

– Дамочки, сегодня больница принимает нищих, нам и так рук не хватает. Если вы не помираете, лучше приходите через неделю.

При мысли, что ей придется терпеть до следующей субботы, Урсуле сделалось плохо. Уж лучше она спрыгнет с лестницы, чтобы вызвать выкидыш, чем будет ждать так долго! Агата, не привыкшая, что с ней спорят, ответила:

– У нас безотлагательное дело. Я заплачу вам рейхсталер, если проводите меня к доктору, а ему – три талера, если даст то, что я попрошу.

Цирюльник еще раз внимательно осмотрел их платья и прически. Агата производила впечатление девушки из благородной семьи и пришла не одна, а со спутницей. Мало ли какие обстоятельства могли привести ее к лекарю… Вероятно, их собеседник пришел к тому же выводу. Он вздохнул и, взяв у Агаты серебряную монету, кивнул в сторону двери, у которой толпились бродяги в лохмотьях.

– Я проведу, но не могу обещать, что доктор вас примет. И не вздумайте предлагать ему деньги! Тогда точно будете ждать до следующей Пасхи.

Интересно, подумала Урсула, следуя за провожатым вдоль здания. Никогда она еще не встречала человека, который добровольно отказался бы от денег.

Цирюльник представился Адрианом Рихтером и пояснил, что больница состоит из «оспенного дома», где пациенты проходят длительное лечение, и бань, где они принимают гваяковые ванны[27]. Пока в городе свирепствовало чумное поветрие, бани временно закрыли. Соседнее здание – лазарет для немощных, которые нуждаются в постоянном наблюдении. На втором этаже доктор принимает пациентов. Раньше в помощники ему полагалось два цирюльника, но теперь остался один Рихтер на все про все.

– Большой лазарет для такого маленького города, – отметила Агата.

– И не говорите, фройляйн! – весело подтвердил Рихтер. Серебряный рейхсталер определенно поднял ему настроение. – За все надо благодарить доктора Рудольфа ам Вальда! Точнее, деньги его отца, но только не напоминайте ему об этом. Он тогда выходит из себя.

– Так он из знатной семьи?

– Из благороднейшей, я бы сказал. Его отец и дед преподавали медицину в Ингольштадтском университете, а сам он получил докторскую степень. Можете себе вообразить?

– Впечатляет, – сухо ответила Агата. – Никогда не слышала, чтобы кто-то с докторской степенью марал руки о пациентов в бесплатной лечебнице.

Рихтер улыбнулся в аккуратно подстриженную бороду и подмигнул:

– Об этом тоже с ним не заговаривайте.

– Не говорить об ученой степени, не упоминать о семье, не предлагать денег… Я поняла.

В здании лазарета неожиданно оказалось свежо и сухо. Никакого запаха плесени, который так остро ощущался в замке. Через большие окна внутрь проникало много света. Краску на стенах обновляли совсем недавно. В конце длинного помещения, заставленного рядами кроватей, висело внушительное деревянное распятие. Весь город словно гнил заживо, а это место сохранило чистоту и свежесть, несмотря на толпу бездомных у порога.

Рихтер провел их на второй этаж и остановился у двери. Помявшись, он напомнил:

– Я обещал проводить вас к доктору, но не обещал, что он примет.

– Это жульничество! – возмутилась Урсула.

– Все в порядке, – улыбнулась Агата одними губами, – господин Рихтер так и сказал. Не переживай. Дальше я сама.

Она толкнула дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.

* * *

Кабинет разочаровал Агату. Рихтер так расписывал достоинства лекаря, что она ожидала увидеть хотя бы анатомические рисунки и скелет. Вместо этого перед ней открылась небольшая скучная комнатка, где были лишь стол, стул да скромный шкаф с лекарствами. На стуле сидела дебелая женщина в сбившемся набок чепце. На коленях перед ней, крепко держа ее ногу в руках, стоял мужчина – такой же скучный, как и все, что его окружало. Когда они вошли, он, увлеченный осмотром, даже не повернул головы в их сторону, продолжая изучать ногу своей пациентки. Надавливал то там, то тут, поворачивал толстую щиколотку в одну и в другую сторону, затем покачал головой и встал, оказавшись гораздо выше, чем Агата себе представляла.

– Дорогая Дора, я не вижу никакой беды с вашей щиколоткой. Ваши ноги так же крепки и изящны, как двадцать лет назад, уверяю вас.

От его комплиментов пациентка залилась румянцем до самой шеи. Речь его отличалась быстротой и какой-то особой сухостью, которая Агате неожиданно пришлась по душе. Он назвал женские ноги изящными таким тоном, словно поведал пациентке, что пересчитал все косточки в ее ступне и теперь готов назвать ей цифру.

– А вот ваш кашель мне не нравится. Либо у вас в легких накопились гнилостные вещества, либо вы пьете слишком много холодной воды. Как бы там ни было, я бы предпочел, чтобы вы ненадолго остались в лазарете и я мог за вами понаблюдать.

Только когда Дора встала и направилась к двери, он повернулся к гостье. Слушая его голос, Агата думала, что он молодой, но на вид лекарю было не меньше тридцати пяти. Кожа бледная, а глаза очень светлые, почти прозрачные. Длинные русые волосы перехвачены лентой, под которую тщательно убрана каждая прядь. Ам Вальд был широкоплечий, высокий, с сильными руками и крупными ладонями. Если бы не камзол и белая сорочка, Агата, скорее, подумала бы, что перед ней плотогон, а не лекарь. Неприветливый, колючий взгляд скользнул по ее лицу, шее, рукам. «Он изучает мои кожные покровы, – поняла Агата, – ищет чумные бубоны и гниющие от болезни пальцы».

– Зачем ты их привел? – спросил он Рихтера, заглянувшего в приоткрытую дверь.

Совсем не таким голосом он говорил с Дорой. Рихтер вздохнул. «Я же предупреждал», – говорил его вздох. Но ответить он не успел, потому что доктор уже обратился к Агате:

– Вы умираете?

– Нет, я…

– А вы? – Он резко повернулся к Урсуле, застывшей на пороге. Она молчала, оробев под его напором. – Полагаю, нет. Не вижу ни одного тревожного симптома, который убил бы вас через час. Я также не припомню вас среди пациентов, которые ждали со вчерашнего вечера, чтобы попасть ко мне. В этой больнице есть правило: неважно, как сильно воняют твои лохмотья, тебя все равно примут, когда подойдет очередь. Вы не в лохмотьях. От вас не воняет. Но очередь вы не занимали. Негодяй Рихтер привел вас в виде особого одолжения. Я бы выгнал его, но тогда мне придется заниматься всеми больными одному. Так что прошу вас немедленно уйти и вернуться после того, как я приму остальных.

Агата опешила. С тех пор как она попала под опеку Кристофа, никто, кроме самого Вагнера, не смел говорить с ней в таком тоне. Она так растерялась, что даже отступила, когда ам Вальд шагнул к ней.

– Мне не нужен осмотр, – попыталась пояснить она, – всего лишь некоторые травы из ваших запасов.

– Сходите к аптекарю.

– Он умер!

– Тогда вам все равно придется ждать. А теперь вон отсюда.

Он напирал все сильнее, заставляя Агату отступать к двери, пока она не уперлась спиной в косяк. Только это заставило доктора остановиться и сделать шаг назад. Лицо у него при этом оставалось непреклонным.

– Простите, но правило есть правило. Если я разрешу одному вломиться ко мне без очереди, всем захочется проскользнуть вперед соседа. Начнется свара.

Она открыла рот, но он остановил ее резким движением руки:

– Даже не пытайтесь со мной торговаться. У вас все равно нет того, что заставило бы меня поменять мнение.

Несколько долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза.

К каждому человеку есть ключик. Главное – знать его истинное желание, выяснить, что нужно ему прямо сейчас.

– Если вы дадите то, что мне нужно, – сказала Агата, – я помогу вам с пациентами.

Глава 15

Кристоф Вагнер считал, что иметь в услужении демона чрезвычайно удобно, особенно в путешествиях, где сырость и сквозняки могут настигнуть тебя где угодно. Ауэрхан очень старался не разочаровать хозяина. Тело демона даже в лютый мороз горячо, как адские котлы. Ауэрхан с большим тщанием согревал простыни господина перед тем, как тот на них ляжет. Зато внутренняя суть демона холодна, как колодезная вода. Она остужала незримый огонь Кристофа, и тогда Ауэрхану казалось, что он спасает Вагнера от него самого – от пламени, которое легко выжгло бы его разум, если его не потушить.

В ту ночь Ауэрхан долго размышлял о том, почему все идет не так. Год Кристофа Вагнера обыкновенно делился на равные части. Самое темное время начиналось весной, с первым днем Великого поста, и длилось до Пятидесятницы. В это время разум Вагнера погружался во мрак. Иной раз Ауэрхану даже казалось, что он никогда больше не найдет пути назад и навсегда останется бродить в застенках своих страданий, повсюду встречая призрак Фауста. В это время обитателям поместья запрещалось открывать окна и впускать холод. Ауэрхану запрещалось говорить без дозволения. Миру запрещалось радоваться.

Потом наступало лето и ломало лед. Кристоф делался легким на подъем и веселым. Он не мог усидеть на месте и все рвался куда-то, заполняя пустоты в своей душе вкусной едой и сладким вином, занятными разговорами и любовными утехами. Осенью его одолевали безумные идеи: к Михайлову дню он успевал несколько раз проиграть последнюю рубашку и потратить целое состояние на пару безделушек.

Зимой лихорадка стихала, и к Рождеству от азарта оставались лишь тлеющие угли. Они-то однажды и подстегнули Вагнера взять под свое крыло Агату Гвиннер – дочь женщины, которой он обещал свободу взамен на жизнь девчонки. Согласись Эльза заключить сделку, Кристоф позволил бы Ауэрхану расправиться с девочкой, как ему угодно: хоть проглотить ее целиком, хоть зажарить на вертеле. Такова была плата. Ауэрхан обязан был служить Кристофу Вагнеру до истечения Пакта, но другим он помогал только взамен на что-то по-настоящему для них ценное. Таковы были правила.

Годами тоска, веселье, безумие и спокойствие сменяли друг друга все в том же порядке. Но потом Зильберрад явился без спроса и разворошил разум Кристофа, как осиное гнездо. Из-за этого все полетело вверх тормашками, и они оказались в Эльвангене. Город демону приглянулся, он был бы не прочь задержаться здесь подольше. Многие его собратья любили города, разрушенные войной, где в воздухе висит острое надрывное горе, но Ауэрхан предпочитал голод и мор – блюда, что долго томятся в собственном соку. Горящие заживо люди напоминали острый соус, дополнявший основное лакомство. Вот только пойдет ли Эльванген на пользу Кристофу Вагнеру?

Имелось и еще кое-что, беспокоившее Ауэрхана уже который месяц. Агата росла. Развивался не только ее ум, который они с Кристофом отточили и отшлифовали, но и дух. Если не найти на него управу, девочка превратится в копию своей матери.

Он завел этот разговор с Кристофом в полдень, когда тот только проснулся и выпил горячей воды, сидя прямо в постели. Расслабленный и разомлевший после сна, Вагнер пребывал в добром расположении духа, а потому не стал возражать, когда Ауэрхан поинтересовался его планами на Агату.

– Мне казалось, мы уже говорили об этом, – поморщился он. – Хочу, чтобы Агата посвятила себя наукам. Жаль, конечно, что у нее совсем нет тяги к алхимии, зато она недурно разбирается в натурфилософии и медицине. Просила меня отправить ее в Падую, чтобы посмотреть на анатомический театр.

– Она все равно не сможет стать профессором медицины и преподавать в университете, – заметил Ауэрхан. – Едва ли научные работы, написанные женщиной, кто-то воспримет всерьез.

– К чему ты клонишь? Хочешь меня разозлить или расстроить?

– Напротив. Хочу сделать ваш план еще лучше. – Ауэрхан опустился на стул рядом с кроватью. – Агата Гвиннер обладает всеми задатками для того, чтобы совершить великие дела. Она сообразительна, и у нее чудесная память. Но она растет, и однажды ей потребуется муж.

– Муж?! – Кристоф поперхнулся. Он выплюнул это слово с таким отвращением, словно в рот ему попал гнилой зубчик гвоздики. – Да ты в своем уме?! Что мы будем делать с ее мужем? Поселим его в поместье и позволим наделать ей дюжину детей, чтобы загубить все наши труды?

– Вы правы. Нельзя подпускать к Агате постороннего.

– То-то же! – выдохнул Кристоф.

– Но нельзя и дозволить ей прозябать в неизвестности. А это произойдет неизбежно, если она не выйдет замуж. Участь старой девы – угаснуть в тишине и одиночестве. Какие бы открытия она ни совершила, ее только на смех поднимут. Разве пожелал бы Доктор такой участи для своей ученицы?

Вагнер поджал губы.

– Если мы хотим, чтобы об Агате Гвиннер помнили, а открытия ее остались в веках, – продолжил Ауэрхан, – ей нужен муж, который сможет ввести ее в ученое общество. Под его защитой она не подвергнется насмешкам, а его имя на ее книгах придаст им вес. Никто не подойдет на эту роль лучше вас.

– Меня? Дьявол тебя помилуй, Ауэрхан! В последний раз я оказался в одной кровати с женщиной спьяну, а потом отступать было уже как-то невежливо. Да я скорее затащу в постель Хармана, чем прикоснусь к Агате!

– Вам и не нужно к ней прикасаться.

Решение Ауэрхана, когда Кристоф соизволил выслушать его, было простым и изящным. Раз Агате требуется муж, правильнее всего взять на эту роль ее опекуна. Поскольку он не будет делить с ней ложе, Гвиннер не придется тратить время на воспитание детей, и она не рискует умереть от родильной горячки. Вместо этого она под руководством супруга посвятит себя экспериментам, а Кристоф при необходимости выдаст себя за их автора. С ним Агата сможет путешествовать, слушать лекции и встречаться с учеными мужами, не нарушая приличий. Так они продолжат дело Фауста.

А что может быть важнее этого?

* * *

Доктор ам Вальд показался Урсуле большим и пугающим, как медведь. Рядом с ним Агата напоминала бельчонка. Раздавить подобного зверька проще простого. Но едва Урсула смирилась с поражением, как лекарь внезапно смягчился. Агате удалось его подкупить, хотя поначалу он еще ворчал:

– Ну и чем вы мне поможете? Хотите сказать, что умеете наносить ртутную мазь, вправлять вывихи и прижигать раны? Справитесь, если придется смывать грязь и гной?

Но Агата не собиралась отступать. Урсула подумала, что ее воспитанница много лет прожила в твердой уверенности, будто мир вертится вокруг нее. Ради нее каждый год зацветает сад, светит солнце и Шварцвальд заметает снегом. Кристоф и Ауэрхан внушили ей эту мысль и убедили бедняжку, что она должна пойти против своей природы и Бога – сидеть над книгами, вместо того чтобы стать женой и матерью. Теперь Агате даже в голову не приходило, что она может с чем-то не справиться.

…Неизвестно, как Агата объяснила доктору, зачем ей нужны травы. Должно быть, наплела что-то, как она умела. В замке они не встретили ни Кристофа, ни Ауэрхана – те отправились куда-то по своим делам. Какие дела могут быть у слуги Сатаны и его демона в чумном городе, Урсула понятия не имела. Но так было даже удобнее: никто не помешает.

Агата велела слугам князя-пробста натаскать горячей воды для мытья: мол, без ванны невозможно согреться в такую сырость. Те неохотно подчинились. Когда деревянная бадья, установленная посреди спальни и застеленная простыней, была наполнена, Агата отослала прислугу и задвинула дверь засовом. Чтобы никто не подсмотрел в замочную скважину, она установила вокруг бадьи еще и ширму.

– Вот мы и закрыли Сусанну от старцев, – улыбнулась она.

Урсулу поразило ее спокойствие. Лицо Агаты вспотело, под мышками растеклись темные пятна, но выглядела она при этом совершенно беззаботно.

– Что еще за Сусанна? – спросила Урсула, желая оттянуть миг, когда придется разоблачаться. Пока она неохотно расшнуровывала корсаж и развязывала тесьму на платье, ее спутница ровным голосом рассказывала историю о том, как двое развратников застали молодую девушку за купанием и захотели заняться с ней непотребством. «А иначе, – говорили они, – мы всем расскажем, что ты встречалась здесь с любовником». Сусанна, не желая покоряться, стала звать на помощь. Ее арестовали, оговорили и едва не казнили за прелюбодеяние, но в дело вмешался пророк Даниил, и вместо девы казнили самих клеветников.

– Что было бы с Сусанной, если бы пророк не явился? – Урсула знала ответ и без Агаты, но все равно спросила.

К бадье приставили маленькую ступеньку, чтобы удобнее было залезать. От горячей воды, лишь слегка разбавленной холодной, валил пар. Опустив одну ногу, Урсула ахнула и чуть не выпрыгнула из бадьи: кожу обожгло, как огнем.

– Возможно, ее отымели бы еще и стражники, – пожала плечами Агата.

Урсула вздрогнула. Каждый раз, глядя на бывшую воспитанницу, она видела второго Кристофа Вагнера с повадками уличного мальчишки, скрытыми под внешним лоском и образованием.

– Тебе придется сесть, – сказала Агата. – Если хочешь добиться желаемого, нужно, чтобы вода закрыла живот.

Стиснув зубы, Урсула медленно опустилась в воду. Агата сняла с нее чепец и положила на стул, к остальной одежде.

– Потерпи, – велела она, – скоро привыкнешь.

Урсула терпела, хотя ей мерещилось, что вот-вот на коже вздуются волдыри. Лицо покрылось испариной. Она старалась дышать мелко и часто – казалось, что это поможет охладиться.