К ее удивлению, ряженые заходили в церковь без всякого смущения. Никто не преграждал им путь и не ругал. Они рассаживались в задних рядах, сжимая в руках посохи и ставя на колени корзины со сладостями. Ауэрхан же мягко подтолкнул Урсулу к передней скамье, где уже заняли свои места Кристоф с Агатой.

Урсула предпочла бы остаться сзади, так ей было привычнее. В Оффенбурге милостью местного священника ее семью пускали в церковь, но все равно никто не сел бы рядом с палачом. Считалось, что одно прикосновение заплечных дел мастера или его домочадцев может навлечь беду. Но здесь были другие порядки. Слуги семьи Вагнер, как вполголоса объяснила ей Берта, всегда проходят вперед. Продолжая болтать, кухарка схватила яблоко из корзины одного из ряженых в маске петуха с алым высоким гребнем. Тот очень натурально закудахтал и попытался клюнуть Берту в макушку. Она с хохотом увернулась и пошла вперед, подбрасывая яблоко в руке. Юбки ее неприлично покачивались, и зад в них казался просто огромным.

Наконец все расселись. С первыми звуками псалма двери распахнулись, и в церковь двумя рядами вошли мальчики-министранты, держа свечи высоко над головами. От их белых комжей исходило сияние. Впереди шагал нарядный священник в фиолетовом орнате, расшитом золотом, и с фиолетовой лентой на сгибе левой руки. Лицом он напоминал изображенного на алтарной картине ангела.

В детстве Урсула любила церковь и с нетерпением ждала воскресных дней. Ее успокаивали нежное пение хористов и размеренная проповедь. Но здесь незнакомая община внушала тревогу. Слишком много света и болтовни, да еще эти ряженые…. У себя дома она умела прочесть каждый взгляд, замечала каждую деталь: кто из прихожан вырядился во все новое, а кто выбивается из сил, чтобы придать обноскам приличный вид, кто погружен в свои мысли, а кто, напротив, слишком усердно делает вид, что внимает проповеди… Но все это имело значение там, в ее прошлом мире. Здесь же она ничего не понимала, как будто оглохла и ослепла.

Ауэрхан протянул ей свечу. Священник прошел между рядами, окропляя верующих святой водой. Несколько капель попали ей на лицо, и Урсула встряхнулась, как кошка.

Служба текла красиво и плавно, как река без порогов. Хотя Урсула не понимала ни слова по латыни, она пыталась ощутить всю важность произнесенного. При этом в церкви, как ни странно, не утихал шум: прихожане хрустели яблоками и передавали друг другу посыпанные сахаром крендельки, смеялись и даже ссорились. Один только Ауэрхан сидел неподвижно, благочестиво сложив руки на коленях, и слушал так внимательно, словно понимал латынь. Урсула бы этому не удивилась. Управляющий казался ей человеком ученым.

Преломив хлеб на алтаре, священник простер руки к пастве и, смеясь, оповестил всех:

– Помните: Он радуется, когда радуетесь вы! Он смеется, когда вы хохочете! Не прячьте ваш смех. Пойте, пока не охрипнете, пляшите, пока не сотрете сотню пар железных башмаков! Вот вам хлеб. И вот вино.

Урсула застыла. Мало того, что запричастная молитва была не на латыни, так она вообще не походила ни на что привычное! А вокруг уже толпились прихожане, вскакивали со скамей, торопясь подойти за причастием. Помимо облатки, здесь им давали по глотку вина. Кристоф Вагнер направился к причастию одним из первых, хотя ни накануне, ни сегодня – Урсула знала это точно – он не исповедовался. За ним потянулись и остальные домашние, как будто это было в порядке вещей. Что тут вообще происходит?! Может, в Шварцвальде свои правила?

Урсула осталась сидеть на месте. Откуда-то раздались визгливые звуки хюммельхенов[8] и мягкие переборы цитры. Кто-то уже отстукивал ритм ногой, другие принялись сдвигать лавки к стенам. Откуда ни возьмись, появились дубовые столы, заставленные закусками и кувшинами с вином. Отец Лукас наблюдал за этой суетой с отеческой заботой, временами давая указания. Урсула хотела подойти к нему и спросить, почему тут все так странно, но Харман ухватил ее за локоть:

– Ты куда собралась?

Она раздраженно сбросила его руку.

– Не ходи туда! – предостерег он. – Держись лучше меня, со мной не пропадешь. Ни с кем, кроме своих, не заговаривай и в карты не играй.

От такой наглости у Урсулы даже уши вспыхнули.

– Я что, с ума сошла – в церкви в карты играть? И кто ты такой, чтобы мной командовать?

Харман усмехнулся:

– О тебе же забочусь, дуреха!

Это окончательно разозлило Урсулу. Пара шагов, и она потерялась в толпе. Услышала, как Харман окликнул ее по имени, но не пошла на голос. Еще чего!

Хотя народу в церковь набилось много, никто не толкал ее и даже на ноги не наступал. Кто-то сунул ей в руки кубок, до краев наполненный ароматным вином, и подсказал: «Пей же, ну!» Урсуле не хотелось пить в церкви, но она чувствовала, что на нее нацелены чужие взгляды, и сделала глоток, чтобы не обидеть дарителя. От вина по телу разлилась невиданная легкость. Веселье зазвенело под кожей. Музыка нарастала, поднималась вверх к самой колокольне, и тяжелый колокол посылал по стенам дрожь. Никогда прежде она не плясала в церкви, но тут, видать, люди жили по своим законам. Дома у отца Петруса все волосы повылезали бы от ужаса, если бы он увидел, что здесь творится. Но отец Петрус остался в Оффенбурге, а отца Лукаса, видимо, не смущали ни танцы, ни вино.

Стоило подумать о священнике, как он сам вырос прямо перед ней – высокий, красивый, с пристальным взглядом.

– Вы знаете этот танец? – спросил он, стоя так близко, что Урсула боялась упасть на него, если кто-нибудь толкнет ее в спину. Она прислушалась к знакомому ритму.

– Это же «Град и Унград»!

Этот танец плясали в тавернах, но по секрету. Церковь его не одобряла, уж больно близко танцоры стояли друг к другу. Отец Лукас рассмеялся:

– У нас его называют «Хойбергер»[9].

Больше он ничего не спросил, даже не поинтересовался, хочет ли она танцевать. Одна его рука внезапно оказалась у нее на талии, а другой он крепко сжал ее ладонь. Слишком близко! Никогда еще мужчины не обнимали ее так крепко. От его ризы пахло дымом.

Тело Урсулы повторяло его движения бездумно. От вина и объятий кружилась голова, и лишь чудом ей удавалось ни в кого не врезаться в переполненной церкви. С каждым новым поворотом она собиралась попросить отца Лукаса остановиться, дать ей передохнуть, но никак не успевала. Неожиданно хюммельхены нервно взвизгнули и смолкли. Грохот башмаков прекратился. Урсула ощутила дыхание священника у себя на щеке и подалась назад. Он выпустил ее из объятий, девушка покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась за колонну.

Стало стыдно. Отец Лукас просто хотел ее поддержать, а она напридумывала себе невесть чего! Не нужно всех равнять по себе. Убедившись, что пол перестал качаться у нее под ногами, Урсула открыла глаза – и едва не отпрыгнула, встретившись взглядом с чьими-то глазами.

На нее нежно взирал ангел с надалтарного триптиха. Он казался таким живым, точно вот-вот покинет картину и выйдет прямо к ним, чтобы присоединится к веселью. Его трепетное, как у девушки, лицо было преисполнено решимости.

– Я не напугал вас? – Она вздрогнула, совершенно забыв об отце Лукасе. – Мне показалось, вы падаете, хотел вас подхватить.

Урсула смущенно улыбнулась:

– Простите меня, отче. Голова кругом пошла.

Он кивнул, удовлетворившись этим объяснением. Посмотрел на картину, и на лице у него заиграла улыбка:

– Вам нравится?

Она открыла рот, чтобы ответить «очень», но слова отчего-то застряли в горле.

– Никогда не видела таких. – Урсула не солгала, но и от всей правды удержалась. Ангел был так удивительно, нечеловечески красив, что озноб пробегал по спине. – Кто это рисовал?

Отец Лукас склонил голову, и она догадалась:

– Вы?!

Но не успела больше ничего сказать, как услышала за спиной:

– Отец Лукас, благодарю вас за чудесную проповедь.

Из толпы к ним вышел Ауэрхан. Его Урсула не заметила среди танцующих. Да и Кристофа с Агатой было нигде не видать.

Священник прижал руку к груди:

– Ваша похвала греет мне сердце. Простите, вынужден откланяться. Мои прихожане заждались. Ни в чем себе не отказывайте.

Урсула проводила его взглядом. Снова заиграла музыка, на этот раз быстрее и громче. Девушке показалось, что ряженых в церкви прибавилось. Перед ней мелькали люди в масках козлов и ворон с длинными белыми клювами. Неужели им не жарко? Она заметила Берту, которая отплясывала с высоким уродливым парнем, к макушке которого были привязаны бараньи рога.

– Где Харман? – Ауэрхан с неожиданной силой сжал ее руку и потащил куда-то через толпу. – Он должен был присматривать за вами.

– Он мне не нянька, – буркнула Урсула, надеясь, что Ауэрхан не расслышит ее ответ.

Управляющий усадил ее за длинный деревянный стол, отодвинув блюдо с обглоданной рыбиной. Уцелевшая голова пялилась на девушку мутными белесыми глазами. Впрочем, в мисках оставалось еще немало мелких зимних яблок, кренделей и колбасок. За противоположным концом стола двое мужчин играли в карты.

– Как вам праздник, Урсула?

– Шумно. Я не знала, что в церкви дозволено танцевать.

– Почему бы нет? Царь Давид тоже плясал пред Господом, и пророчица Мириам пела во главе хора танцевавших и бивших в литавры. «Нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем»[10]… А что вы думаете об отце Лукасе?

– Необычный человек.

Ауэрхан бросил короткий взгляд на танцующих и побарабанил пальцами по столу.

– Воистину.

Один из мужчин за картами громко выругался, и Урсула подскочила. А буян встал, сорвал с головы шапку и бросил на стол, затем утер нос рукавом и ушел, оставив своего напарника посмеиваться в бороду.

– Хотите сыграть? – неожиданно спросил Ауэрхан.

Урсула замешкалась:

– Здесь?

– Ох, прошу вас, Урсула. Мы же не ради наживы! «В полу бросается жребий, но все решение его – от Господа»[11]. Бросим кости. Если выигрываете вы, то задаете мне любой вопрос, какой пожелаете. Ничего не буду от вас утаивать, но то же условие действует для меня.

Невольно она стала перебирать все свои самые темные и скверные воспоминания, гадая, какое из них может вылезти на потеху победителю… Но любопытство уже зажглось внутри.

– Идет.

Кость, катясь по столу, издавала приятный стрекочущий звук. В первый раз выиграла Урсула. Ей выпала шестерка, Ауэрхану – тройка. Пока она раздумывала над вопросом, он налил ей разбавленного вина.

– Почему вы решили подарить мне шелк?

Ауэрхана вопрос не удивил. Он откинулся на спинку скамьи, сцепив перед собой руки, и ответил не задумываясь:

– Хотел проверить, на что вы годитесь. Я люблю людей, которые знают, чего хотят, и стремятся к своей цели. Печально видеть, как предлагаешь кому-то его мечту, а он идет на попятный. Нерешительность – второе имя трусости.

Урсула старалась не показать, как ее задели эти слова.

– Кусок шелка – не моя мечта.

Ауэрхан склонил голову набок:

– Но надо же с чего-то начать. Чего желает ваше сердце, Урсула?

– Вы еще не бросили.

Не глядя, он поднял кость со стола и выбросил шестерку. Урсула сделала свой бросок. Единица. Вопрос уже задан. Она долго молчала, перебирая в уме ответы, затем сделала большой глоток из своего кубка, отметив, что вино вовсе не разбавлено, как ей показалось вначале. От выпитого вспотела шея и голова под чепцом зачесалась.

– Я молюсь, чтобы мои родные были живы и здоровы.

Ауэрхан поморщился, как будто она наступила ему на ногу:

– Не лгите, Урсула! Нет никакого смысла в игре, если один из нас будет изображать из себя святошу. Чего вы на самом деле хотите для себя?

Она заглянула в кубок с вином. Ей казалось, что она выпила не меньше половины, но кубок оставался полным почти до краев. Вино походило на кровь. Свечи отражались в его багровой поверхности.

– Хочу научиться шить так, чтобы ко мне приезжали из Вены и Гамбурга! Чтобы знатные дамы выстраивались в очередь, лишь бы заказать у меня платье. Я бы шила для королев и императриц. Одежда – это ведь больше, чем просто тряпки. Ею можно соблазнять и обольщать, покупать, завоевывать…

Ее спутник кивнул, на сей раз довольный. Кинули кости в третий раз, и снова победа осталась за ним.

– Что вы готовы отдать за это?

От этих слов ее окатило жаром. Она долго смотрела ему в лицо, пытаясь угадать, о чем он думает, но в конце концов сдалась.

– За умение шить ничего отдавать не нужно. – Урсула сама удивилась, как жестко прозвучал ее голос. – Ты просто шьешь снова, и снова, и снова… Колешь пальцы иглой, кроишь, сметываешь, распарываешь и сшиваешь заново. Так все устроено.

Ауэрхан медленно кивнул.

– Так почему вы не шьете?

Очередь спрашивать была не его, но Урсула ответила:

– Боюсь испортить шелк.

– А как иначе учиться? Вы сами сказали: снова, и снова, и снова…

– У меня нет столько ткани.

– Будет. О нашем поместье можно сказать много дурного, но ни я, ни господин Вагнер никогда не препятствовали обучению слуг. Я уже объяснил вам: вы получите все, что хотите, если будете нам верны.

На его лицо легли тени, до неузнаваемости искажая черты. Теперь Ауэрхан одновременно пугал ее и чем-то напоминал ангела с картины. Урсула уже выпила слишком много, но отчего-то чувствовала себя совершенно трезвой. Она обвела взглядом церковь. Женщины так высоко задирали юбки, что виднелись чулки. Звероголовых стало как будто больше. Мелькали длинные высунутые языки, осыпались на дощатый пол пестрые перья… Собравшиеся уже не танцевали, а кружились в каком-то безумии, подхваченные музыкой, больше похожей на крики.

Ее сердце колотилось где-то в животе. Она смотрела на Ауэрхана, и ей хотелось спросить: «Кто вы?», но Урсула не была уверена, что хочет слышать ответ. Словно во сне, она протянула руку к кости. Сидящий напротив взял вторую, и их слаженные движения больше напоминали танец, чем то, что происходило вокруг. Урсула разжала пальцы. Кость перевернулась несколько раз, отскочила и упала на пол, закатившись под стол.

Очень медленно, стараясь не дышать, девушка наклонилась. Она уже знала, что там увидит, под столом, но не хотела в это верить. На Ауэрхане не было обуви. Из его штанов торчали покрытые мехом ноги, завершавшиеся черными раздвоенными копытами. Урсула смотрела на них так долго, что у нее затекли спина и плечи. Все тело отвердело, стало неповоротливым, на глаза навернулись слезы. В висках бухало так, словно сердце у нее было не одно, а целая сотня, и они заменяли собой каждый орган: легкие, печень… Мысли рождались в голове и тут же исчезали, как набегающая на песок волна.

Урсула сжала кость в кулаке с такой силой, что ладонь ощутила каждое ребро.

Нельзя провести под столом всю жизнь.

Нельзя вечно бояться разрезать шелк.

Она выпрямилась и протянула кость Ауэрхану, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Оставьте себе, Урсула.

Интерлюдия



Кристоф никогда не мог до конца понять, о чем думает Доктор. Он объяснял это себе очень просто: его жалкому умишке не дано проникнуть в столь великий разум. Но Фауст заново взялся за его учебу с неожиданным рвением. Хотя Кристофу меньше всего хотелось знакомиться с поэзией и историей и он был уверен, что умеет выражать свои мысли яснее ясного без всякой риторики, все же его успехи делали Доктора счастливым. А значит, решил Кристоф, он будет учиться, даже если от этого ослепнет или помутится рассудком.

Наконец Аристотель и Порфирий покорились ему. Тривиум был сломлен, и Кристоф принялся за квадривиум. Свободные науки, трепещите! С каждым новым достижением своего фамулуса Фауст все больше ликовал. Он радовался так, словно не безродному щенку удалось прочесть трактат Боэция по геометрии, а ему самому предложили возглавить университет Виттенберга.

– Зачем вы со мной возитесь? – спрашивал Кристоф. Его глаза уже привыкли к буквам, а слова перестали рассыпаться в труху, стоило на них взглянуть, но ум все еще оставался негибким, как черенок от лопаты. – За то время, что вы потратили на меня, могли бы обучить тысячи студиозусов. Глядишь, они бы и открыли что-нибудь путное.

Фауст взъерошил его волосы.

– Лучше хорошо выучить одного дурака, чем плохо – целую ораву.

– А если и плохо, и дурака?

Ни с кем Доктор не смеялся так громко, как с Кристофом. Видя это, даже Мефистофель пошел на попятный. Кристоф быстро понял, что демон не хочет повергать Доктора в уныние. Напротив, ему нравилось, когда Фауст был весел и легок на подъем, готовый в любое мгновение сорваться с места и мчаться куда глаза глядят.

Один раз у них с Вагнером даже выдался удивительно мирный разговор – один из немногих за все годы их знакомства. Мефистофель презирал Кристофа, но того это, скорее, веселило. Подумаешь, выскочка-черт, который цены себе не сложит. Тоже мне новость! Ты сначала обзаведись душой, а потом ходи с таким видом, как будто тебе под нос насрали! Так что, когда Мефистофель позвал Кристофа выпить с ним пива, Вагнер отнесся к предложению с недоверием.

– Да брось, – подмигнул ему демон, – время нам побрататься.

– Я лучше с кабаном о четырех яйцах побратаюсь…

Но от пива он не отказался. Они уже не первый день кружили по землям Вестфалии, думая, куда бы приткнуться. Февраль 1534 года выдался мерзким, как и любой февраль в этой стране. От дождя и мокрого снега было не спрятаться, одежда и обувь промокали мгновенно. Доктор подхватил простуду, и поэтому троица решила задержаться в трактире. Фауст заверял, что с ним ничего серьезного, но Кристоф все равно тревожился и таскал ему куриный бульон и подогретое вино. Сегодня в кашле Доктора появилась мокрота, горячка спала, и сам он пошел на поправку.

– Ему лучше, если тебе интересно. – Кристоф плюхнулся на стул напротив Мефистофеля, придвинул к себе кружку с пивом и сделал большой глоток. Пиво отдавало хлебными корочками.

Народу в трактире почти не было – постояльцы разбрелись по комнатам. Хозяин оставил на столе перед гостями немного еды и отправился спать. Мефистофеля он побаивался, а иначе бы просто объявил, что не обязан тут допоздна торчать только потому, что кому-то взбрело в голову пожрать на ночь глядя.

– Представь, интересно. Умереть он не умрет, наш Пакт еще не подошел к концу. Если только Доктор не решит повеситься на грязных простынях этой богадельни, у нас есть все шансы уехать отсюда в ближайшие дни.

Мефистофель щедрой рукой подлил Кристофу пиво. Тот поднес кружку ко рту и вспомнил их первую встречу, когда демон навел на него морок, заставив думать, что он пьет мочу. Зубы сжались.

– Чего это ты вдруг такой добренький? Если вздумаешь снова его расстраивать…

Мефистофель примирительно поднял ладони:

– Убереги Денница! Напротив, хочу отблагодарить тебя за то, что ты его развлекаешь. Кажется, наш Доктор снова воспрял духом. Давненько не видел его таким. Не припомню, чтобы другой хорошенький мальчик вызывал в нем столько душевной теплоты.

Кристоф стиснул кулаки. Уж не тебе, мерзость такая, насмехаться! Да захоти он хоть кротов трахать, ты все равно и ногтя на его пальце не будешь стоить со своими ужимками и усмешками!

– Если ты вдруг пожелаешь стать Доктору еще ближе, – продолжил Мефистофель, – я не буду против.

Кристоф убрал руки со стола, подальше от ополовиненной кружки. Жаль будет выплеснуть все пиво в эту харю – только пойло переводить.

– Если это расшевелит его и заставит снова вернуться к исследованиям, – лениво сказал демон, – пускай хоть целыми днями с тобой забавляется. Но прежде чем ты захочешь выплеснуть в меня это пиво, а потом швырнуть кружкой, воспользуйся, пожалуйста, всеми знаниями, что Фауст вложил в твою голову, и обуздай свой гнев. Может, тебя успокоит, что, если ты кинешься на меня с кулаками, мне будет только приятно.

Не в планах Кристофа было доставлять Мефистофелю удовольствие. К тому же…

– С чего мне переводить достойный хмель?

Сказал и сам загордился. Вот так его обучил Фауст – говорить складно, как в университетах! Кто теперь угадает, что он сын шорника, который до семнадцати лет и латыни-то не знал?

– Раз уж ты завел об этом разговор, мой рогатый друг, быть может, я и подумаю над твоим предложением. А чего? Всех шлюх в этом городе я уже перепробовал.

Сказал, и тут же стало от самого себя противно. Как смеет он, сучий потрох из Виттенберга, так отзываться о своем благодетеле? О человеке, показавшем ему свет?

Несколько лет назад их не пустили в Нюрнберг, а позже они узнали об унизительной записке помощника бургомистра, который велел не открывать ворота перед «некромантом и содомитом». Услышав о запрете, Фауст только посмеялся, зато у Кристофа зачесались кулаки. Попадись ему этот лощеный выблядок, уж он бы запихал раскаленную кочергу ему в зад – вот и посмотрели бы тогда, кто тут занимается содомским грехом! Кристоф ничего не спросил у Фауста, но тот заметил его хмурость. «Держи выше нос! – велел Доктор. – Нас всего-навсего выставили из Нюрнберга. Подумаешь, не поедим местных пряников! А ведь могли и сжечь».

Кристоф никогда не интересовался у наставника, что творится в его постели. Учитель иногда не ночевал в своих комнатах, ну так и сам Вагнер был не дурак проторчать целую ночь в общественных банях в компании шлюх. Впрочем, никто никогда не видел Фауста среди продажных девок. Да и Мефистофель чаще шутил о гибких юношах, что, быть может, греют койку Доктора.

Хотя при мысли об этом бросало в жар, Кристоф ненавидел себя за это. Мерзость! Как можно сравнивать тот грязный и влажный разврат, пропитанный запахом кислого вина и горячим паром, что творился в банях, и то, что могло бы произойти между ним и Доктором? Он тряхнул головой и больно укусил себя за язык. Если неймется, так пойди трахни печную трубу!

– Ты мне вот что скажи… На кой черт тебе нужно, чтобы Доктор возвращался к великому деланию? Тебе-то что с того?

Мефистофель сладко зевнул:

– А как ты думаешь, почему я стал прислуживать ему, а не какой-нибудь вшивой ведьме, что ворует молоко у коров и сношается с черным козлом?

За этот короткий ночной разговор Кристоф узнал о демонах больше, чем за все годы их совместных путешествий. Мефистофель рассказывал неожиданно просто, без всякого чванства. Оказалось, что у демонов есть свои чины. Они делятся на высших и низших, как и было когда-то задумано Создателем. «Что от Бога, то приведено в порядок», как сказано в Послании к римлянам. Ведь демоны суть ангелы. Хоть и падшие, они не растеряли своих естественных свойств, а потому строго блюдут правила главенствования одних над другими. Всякая бесовская мелочь охотно является деревенским колдунам и помогает наслать на соседа лишай или сделать так, чтобы его свинья сдохла. Те, что чином повыше, творят беды посерьезнее, вроде неурожая в целом графстве. А уж такие, как Мефистофель…

– Видишь ли, – говорил тот, растягивая слова, – мы способны на многое, но совершенно не умеем созидать. Такими уж нас придумал Господь. Лишенными, так сказать, его искры. Вот такая ирония, друг мой. По сравнению с людьми даже худшие из нас – само совершенство, но вам дано это божественное пламя, а нам – нет. Хотя, не скрою, меня восхищают люди с особой тягой к уничтожению себе подобных, но в настоящее время мои амбиции лежат в иной плоскости. Почетно среди демонов моего ранга заиметь себе человека не просто богатого или знатного, а того, кто по-настоящему на что-то годен. И чем диковиннее его изобретения, тем лучше для меня.

– А Доктору это на руку сыграет? – уточнил Кристоф. – Может, если он придумает такую штуку, что вся страна ахнет, его душу не заберут в ад?

– Сделка есть сделка, – отрезал Мефистофель, – и Фауст не станет ее нарушать, уж я его знаю.

Кристоф вздрогнул. Он тоже знал Доктора. Если учитель что-то пообещал, он от своего слова не отступит. Об этом, впрочем, можно было подумать и позже. Впереди еще целая вечность, так чего лишний раз тревожиться? Перемирие с Мефистофелем тоже лишним не будет. Раньше демон неслабо портил ему кровь, а теперь, значит, предлагает договор о ненападении.

…Когда Кристоф тихо юркнул в спальню учителя, тот крепко спал. У кровати стояла пустая миска из-под куриного бульона. Вагнер осторожно дотронулся до лба Фауста. Лихорадки не было, Доктор спал крепким здоровым сном. Грудь его равномерно поднималась и опускалась. Немного влажно клокотало в горле, но это чепуха, быстро пройдет. Кристоф задернул занавески, чтобы рассеянный лунный свет не тревожил сон, и присел на край кровати. Скрипит, зараза!

Кристоф никогда не ложился с мужчинами. Не то чтобы в этих вопросах он был совсем уж невинен, просто до дела никогда не доходило. Так, душное и смешное тисканье. Но на Фауста Вагнер никогда так не смотрел. Не мог человек, способный творить такие чудеса, обладать телом обычного смертного!

Он вздохнул и улегся на пол у постели Доктора, чтобы всю ночь прислушиваться к его дыханию и кашлю во сне. Так он проведет еще много ночей. От одной этой мысли стало тепло.



Часть 2

Глава 9



Агриппа писал, что Луна помечает человека белым, смешанным с красным. Человек Луны добродушен и общителен, обладает красивой фигурой и круглым лицом в веснушках. В детстве у Кристофа лицо и впрямь обсыпали веснушки, но с возрастом они исчезли. Сам Фауст, конечно, был человеком Меркурия: ни бел, ни темен, высоколоб, длиннонос, жаден до знаний.

Великий ученый Агриппа умер за пять лет до Фауста. Кристоф знал, что они переписывались. Учитель никогда не упускал возможности пообщаться с умными людьми: дружил с Парацельсом, Меланхтоном, Кальвином, поддерживал Лютера. Кристоф Вагнер в этой компании был совершенно лишним. Как Фауст ни силился вколотить в голову ученика хоть толику своих знаний, преуспеть ему было не суждено. Кристоф понимал это с первого дня обучения. Доктор мог взять любого из студентов: тот лил бы слезы счастья, ползал у него в ногах и до конца своих дней благодарил бы за оказанную честь. Почему же он взял такого кретина? Хотел доказать, что даже пуделя можно научить спрягать латинские глаголы?

Для академических штудий Кристоф слишком сильно любил простые радости жизни: вкусно поесть, выпить вина, потрахаться от души… Именно поэтому много лет спустя сам он взял в ученицы девочку, для которой жизнь сделалась невыносимой, чтобы она была только рада спрятаться от всего мира за книгами. Наукам ее обучали Ауэрхан и демоны, которые являлись на его зов. Сам же Кристоф помогал с другой школой. «Вот три вещи, которым тебе нужно научиться, – говорил он. – Слушать. Лгать. Притворяться. Никто не должен знать, о чем ты думаешь. Твоя голова – единственное безопасное место в этом мире».

Агата училась улыбаться, вести беседу и держаться без робости, но с той очаровательной скромностью, которая всегда подкупает негодяев и слабаков. Нужно все понимать с первого раза, не переспрашивать, не тянуть с ответом. «Окружающие, – наставлял Кристоф, – будут видеть то, что ты им покажешь». Агата повиновалась. Она вообще была из податливого теста, как подметил однажды Ауэрхан.

Училась она быстро, но временами словно погружалась в сон с открытыми глазами: водила пальцем по узору на печных изразцах или расковыривала старую ранку. Когда же стряхивала с себя оцепенение, вопросы, которые она задавала, всегда били в цель. Как-то раз за ужином – ей в ту пору было одиннадцать лет – она спросила:

– Вы скажете, кто осудил на смерть мою мать?

Кристофу понравилось, что голос Гвиннер не дрогнул. Что ж, одиннадцать лет – самое время для семейных историй. Он отложил вилку. Они ужинали вдвоем, не считая Ауэрхана, который безмолвной тенью стоял за плечом хозяина.

– Зависит от того, что ты будешь делать с ответом.

Агата на мгновение нахмурила гладкий белый лоб. Нянька одевала свою подопечную, как красивую куклу. Кристофу это нравилось. Агата походила на статуэтку и хорошо смотрелась среди бесчисленных безделушек, наводнявших его дом. Отстраненная, она казалась, скорее, уменьшенной копией взрослой женщины, чем ребенком.

– Зависит от ответа, – медленно произнесла она, взвешивая каждое слово.

– Справедливо. Итак, твоя мать умерла по прихоти человека по фамилии Зильберрад. Рупрехт Зильберрад. Тебе знакомо это имя?

Агата снова нахмурилась и почесала черенком ложки между бровями, словно намечая место для будущей морщинки. Она говорила Кристофу, что события тех дней помнит урывками. Как бы ни старалась она растормошить свою память, образы приходили вспышками: боль, голоса и мельтешащие картинки… Но Вагнер давно готовился к тому, что Агата спросит его о виновнике казни, и теперь с интересом ждал ее реакции.

– Человек с пером? – уточнила она без особой уверенности.

Кристоф Вагнер кивнул, не скрывая своего разочарования.

– Больше ничего не помню, – призналась Агата. – Но вы ведь расскажете мне о нем?

Кристоф мог рассказать о Зильберраде немало. Он познакомился с ним сразу по приезде в Оффенбург, куда его привели дела. Тогда он собирался купить несколько виноградников в Ортенау, а также интересовался серебряными месторождениями неподалеку от Хаслаха. В католических городах Кристоф выдавал себя за богатого землевладельца. Как перед каждым человеком, у которого водились деньги, перед ним открывались любые двери, а сплетни лились в уши вместе с вином, которым наполняли его кубок.

Среди прочего ему рассказали, что старый Георг Лауббах, дед Агаты по матери, и Рупрехт Зильберрад враждуют уже давно. Причиной была должность охотника на ведьм. Она давала такие возможности, что лишь дурак бы за них не ухватился, а Зильберрад дураком не был. Он считал себя человеком прозорливым, и не зря. Надавив там, подмаслив тут, он занял пост первого охотника на ведьм в Оффенбурге. В 1600 году городской совет постановил: любой, кто изобличит ведьму, останется в неприкосновенности и город не возьмет с него никаких судебных издержек даже в том случае, если вину не удастся доказать. Все шло хорошо, мешал только Лауббах: переманивал гильдии на свою сторону и нашептывал бургомистру, что колдунов в Ортенау никогда не водилось. К счастью для Рупрехта, в совете заседал его родной брат и перевес был на его стороне.

Масла в огонь подливало то, что в семье Лауббахов уже была ведьма – родная бабка маленькой Агаты. Ее сожгли в 1597 году, когда она была преклонных лет и совсем выжила из ума. Зильберрад не имел к этому никакого отношения, но и без него в городе никто не сомневался, что старуха Лауббах – ведьма. Сгнивший на корню урожай и падеж скота сделали свое дело, и судьи единогласно объявили ее виновной во всех смертных грехах. В том, что они приняли правильное решение, их укрепили последовавшее за казнью теплое, в меру сухое лето и славный урожай пшеницы.

Так семья Лауббахов стала уязвимой. Все знали, что ведовство передается с кровью, а значит, другие члены семьи тоже попали под подозрение. А когда годом позже от долгой, мучительной болезни умер родственник Рупрехта Зильберрада, тот не стал далеко ходить за виновными и обвинил в колдовстве трех дочерей своего заклятого врага. Внимание суда остановилось на Эльзе. Может, она была самой упрямой, может, самой красивой – кто знает, что сыграло роковую роль?

Кристоф так и не понял, сколько Агата усвоила из того, что он рассказал. Она надолго задумалась, то хмурясь, то покусывая губы.

– Что Зильберрад хотел сделать со мной? Тоже сжечь?

Вагнер откинулся на спинку стула. Есть ему резко расхотелось.

– Думаю, не отказался бы. Это бы ясно дало понять его врагам: пусть сидят смирно, если не хотят, чтобы их дети тоже сгорели. Но его влияния хватило лишь на то, чтобы тебя посадили в темницу. Никто не ожидал, что к делу о ведовстве привлекут ребенка. Таких случаев в Ортенау пока не было. Если бы Эльза созналась раньше…

Он ждал, что она закончит фразу за него, но Агата молчала. Его раздражало, что приходится объяснять такие простые вещи. «Это тебе в наказание, – прозвучал знакомый голос в его голове, – за то, как ты изводил меня, тупица». Кристоф покорился.

– Представь, что мне нужно, чтобы ты сделала что-то неприятное. Например, освежевала и приготовила крысу, а затем съела ее на ужин.

Агата скривилась.

– Отлично. Ты отказываешься. Тогда я возьму твою любимую кошку и скажу, что убью ее, если ты не съешь крысу. Подвешу за хвост к стропилам и дождусь, пока она издохнет от голода.

– У меня нет кошки.

Кристоф закатил глаза:

– Просто представь! Нет кошки – нет воображения? Я мог бы пригрозить тебе смертью любого другого зверя или человека: Урсулы, Берты, Хармана, твоей лошадки или никчемного папаши, который испугался даже попрощаться с тобой. Ради кого ты бы съела крысу?

Она подняла взгляд и впервые посмотрела на него прямо и открыто. Темные глаза улыбались, словно ответ лежал на поверхности. Кристоф подался вперед, с интересом изучая ее лицо.

– Есть кто-нибудь, кто тебе дорог, Гвиннер?

– Вы, – ответила она без запинки.

Кристоф расхохотался и отсалютовал ей вином. «Никого, – думал он, глядя, как Агата сама подливает себе воды из глиняного кувшина и тянется к десерту, – ни одной живой души не осталось у этого мышонка».

* * *

По мере того как воздух теплел, а день удлинялся, Кристоф все реже покидал поместье. Он задергивал шторы и подолгу сидел у камина, укутавшись в халат. Его не радовали ни раннее солнце, ни паркое дыхание оттаявшей земли, ни первые лесные цветы, которыми Урсула украшала комнаты.

Весна 1611 года тянулась дольше, чем все предполагали. Мороз долго не отпускал землю, и яровые начали сеять поздно. В дом проникала сырость и выстуживала стены. Ауэрхан жаловался на плесень в подвале, но Кристоф его не слушал. Он не слушал ничего, кроме собственной тоски, что вгрызалась ему в кости и просачивалась в кровь.

Он даже не шелохнулся, когда дверь кабинета приоткрылась и в нее проникла тьма в форме демона. Ауэрхан вырос у него за спиной, дожидаясь, пока хозяин позволит ему заговорить. Вагнер разжал кулак с тем самым талисманом Агриппы, который он украл у Фауста в день их первой встречи. Серебро потускнело. Когда-то Фауст объяснял, что происходит это из-за того, что в него добавляют примеси – например, медь, которая взаимодействует с серой, что есть в человеческом поту. Забавно, и тут сера! Талисман поймал огненный блик, точно хотел напомнить, что он все еще жив и на что-то годен.

– Как ты думаешь, – задумчиво спросил Кристоф, – почему он выбрал меня? Я ограбил его в нашу первую встречу! Украл у него талисман и отказывался признаваться. Ему следовало отрубить мне пальцы, отрезать язык и избавить меня от ушей. Я все равно не слушал ни черта из того, что он рассказывал. Учитель должен был вырастить будущего великого алхимика, который продолжил бы его дело. Вместо этого ему достался я.

– Если бы ему был нужен великий алхимик, он бы быстро понял, что вы не годитесь на эту роль. Как долго вы служили ему?

– Десять лет, – ответил Кристоф, глядя в огонь, и спрятал талисман в карман. – Но на сей раз я все сделаю правильно.

Эта мысль освежила и встряхнула его. Он даже поинтересовался у Ауэрхана, зачем тот явился.

– Зильберрад разыскивает вас. Внушает городскому совету, что вы обманули их, пообещав отдать девочку на воспитание своей тетке в Вайссенбурге. По его наущению в Вайссенбург отправили лазутчиков и выяснили, что у вас там нет ни имущества, ни родни. В городе не знают никого с вашей фамилией. Вдобавок Зильберрад каким-то образом проведал о поместье в Шварцвальде.

– Так-так, а вот это уже любопытно… И зачем он все это разнюхивает?

– Полагаю, хочет проверить, как вы с Агатой поживаете.

Кристоф откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Мне стоит беспокоиться?

– Никогда не стоит беспокоиться. Но, возможно, будет нелишним приготовиться к встрече.

* * *

Одни люди хотели, чтобы Агата была хорошей – богобоязненной, послушной, доброй христианкой. Тогда, говорили они, она останется жить. Другие, наоборот, желали, чтобы она была плохой: это дало бы им право обращаться с ней как угодно и не чувствовать при этом вины. Лишь книги ничего не хотели от нее и ничего не отнимали, а только давали. Поэтому, едва научившись читать, она стала целые дни проводить в библиотеке.

Некоторые фолианты давались легко, над другими приходилось попотеть. Книги объясняли друг друга, словно связанные неназываемым братством. Из них Агата узнала, что планета, на которой они живут, вовсе не центр вселенной, а тело человека состоит из тех же элементов, что и окружающая природа. Она часами разглядывала схемы, где было изображено устройство мира: над всем царит Бог, нарисованный в виде зеленого треугольника, а в центре, подобно фениксу, воскресает из пепла Иисус. Ее завораживала мысль, что движение планет порождает музыку сфер, и она несколько ночей провела в саду, прислушиваясь к небу над поместьем.

Книги объясняли все: человека, Бога, ангелов и демонов… Демоны, как учила церковь, суть самые грязные и омерзительные создания, когда-либо ходившие по земле. Они совращают праведников, толкают их на грех и приводят в ад. Именно поэтому жить среди демонов оказалось проще, чем среди людей. Они не ждут, что ты будешь хорошей, а значит, с ними можно быть какой угодно. Ладить с ними легко: надо лишь найти к каждому свой подход. Это как правила игры, которые никогда не меняются. Раз усвоив их, дальше только оттачиваешь мастерство.

Высшие демоны, как Ауэрхан, были наделены блестящим умом, притворялись людьми и обладали властью над демонами помельче. Низшие больше походили на бродячих собак и были горазды на всякого рода пакости: могли прикинуться змеей на подушке или крошечным вихрем блуждать по комнате, разбрасывая мелкие вещи. Обычно они не вредили, а только пугали. Достаточно было перекрестить их, чтобы они убежали с противным визгом. Имелись в хозяйстве и бесы средние: эти чаще принимали вид собак или коз. Им не хватало хитрости Ауэрхана, но до них можно было дотронуться, а зубы их были остры, как у настоящих зверей. Такими бесами управлял Кристоф вместе с Ауэрханом – их они слушались.

…Под крышей дома Кристофа Вагнера день Агаты был расписан с небывалой точностью. После пробуждения у нее было четверть часа на сборы. В обычные дни она носила два темных платья без всяких украшений: одно коричневое, другое синее. Урсула долго сопротивлялась, когда Агата просила ее сшить одинаковые платья, которые отличались бы друг от друга только цветом. Но ей не хотелось тратить время на выбор, а потому она три дня носила одно платье, затем три дня второе. Всегда на один манер заплетала волосы. С утра на кухне Берта оставляла ей завтрак, прикрытый белой тряпицей. Всегда в одном и том же углу стола и всегда одно и то же: теплый хлеб, молоко, вареное яйцо и немного вяленого мяса.

После завтрака Агата отправлялась в библиотеку, где ее уже ждал Ауэрхан. Демон заведовал ее обучением и свои обязанности исполнял с усердием, достойным лучшего применения. Поначалу он был ее единственным учителем, если не считать редких появлений Кристофа Вагнера, который врывался на уроки, вносил в нее сумятицу и исчезал. Ауэрхан ничего не говорил на этот счет, а лишь терпеливо восстанавливал порядок, расставлял книги по местам и складывал тетради в стопки. Так рачительный хозяин не проклинает ураган, что уничтожил его дом, а просто принимается за починку.

Лишь один раз Агата отказалась даже прикасаться к книге, которую ей предложил Ауэрхан.

– Я не стану это читать, – твердо заявила она и убрала руки под стол. – Это плохой перевод.

– Это хороший перевод, – удивился Ауэрхан, придвигая к ней Библию.

– Было бы странно, если бы вы сказали что-то другое.

Будучи католичкой, Агата поначалу отказывалась вообще читать Писание – делать это полагалось священникам, а не мирянам. Наконец Ауэрхану удалось убедить ее, что надо выучить Слово Божье. Но Агата твердо стояла на том, что не осквернит себя лютеранскими бреднями и будет изучать Библию только на латыни. В этом споре она победила.

Когда ей исполнилось двенадцать лет, Ауэрхан и господин Вагнер впервые уступили место другому учителю. Агата хорошо помнила день, когда вошла в библиотеку и не обнаружила Ауэрхана на положенном месте. Вместо него у грифельной доски стоял высокий угловатый мужчина с горбатым носом и залысинами в форме рогов по обе стороны головы. Одет он был во что-то, напоминающее истрепанную королевскую мантию. Горностаевая шерсть местами была мокрой, а в воздухе висел запах рыбы.

Ауэрхан и Кристоф тоже были здесь. Кристоф сидел на стуле, закинув ноги на стол, вспотевший и уставший, а Ауэрхан стоял недалеко от незнакомца. Когда вошла Агата, ее представили. Гость не шелохнулся, только поднял на нее мутный взгляд. Ей показалось, что на мгновение его глаза подернулись пленкой и тут же вернулись в прежнее состояние.

– Агата, знакомься: перед тобой маркиз Форнеус, управляющий двадцатью девятью легионами ада. Обращаться к нему следует «ваша светлость». Он начнет учить тебя риторике и языкам. Тебе пора освоить древнегреческий и иврит.

Собравшись, Агата слегка присела, опустив взгляд, чтобы гость не сумел прочитать ее страх. Она ругала себя за испуг: Форнеус был не первым демоном, которого она встретила. Она ведь пять лет жила бок о бок с Ауэрханом и никогда его не страшилась, если не считать первой встречи. Так чего вдруг теперь задрожала? Много позже тот же Форнеус объяснил ей, что люди часто испытывают нечто подобное рядом с демонами. Иногда это страх, иногда ненависть, иногда накатывает внезапная плаксивость или тоска, а в голову лезут дурные мысли. Если перетерпеть, вскоре острота чувств пройдет, останется только зудящее беспокойство. Но и к нему можно привыкнуть.

Форнеус оказался прав. После него у Агаты были и другие учителя. Одни выглядели как старики, другие как дети, но липкий страх сопровождал каждого. Было у демонов и еще кое-что общее: во время урока они всегда оставались в кругу. Вырезанный из девственного пергамента с написанным на нем заклинанием вызова, круг казался надежной защитой. К тому же Ауэрхан никогда не спускал глаз с визитеров.

Во время урока Форнеус оставался неподвижным. Объяснял он хорошо, а голос его звучал, как морской прибой, утешая и убаюкивая. А еще Агата заметила, что он не моргает. Однажды она целый час не сводила взгляда с его глаз, чтобы убедиться, что учитель никогда их не закрывает. Вместо этого на глазу появлялась мутная пленка и тут же исчезала.

– Фройляйн Гвиннер, – вздохнул Форнеус, – вас так поразило то, что я рассказываю об accusativus duplex, или ваша голова занята другим вопросом?

Агата смутилась. Бросила быстрый взгляд на Ауэрхана – разозлился? Но демон стоял у окна совершенно неподвижно. Тогда она решилась:

– Простите, ваша светлость. Я просто пыталась понять… когда вы моргаете.

Форнеус растянул губы в улыбке:

– Ах, вот что вас отвлекло! Что ж, пожалуй, мой долг как учителя разъяснить это. Как вы, должно быть, знаете, у всякого демона имеется и человеческий, и иной облик. Лично я предпочитаю являться людям в более привычном для них виде, но оставшееся время нередко провожу в воде. Не вдаваясь в подробности, хочу отметить, что в своем морском образе я способен находиться как в воде, так и на суше. Разумеется, Он мудро предусмотрел мое удобство в этом вопросе. Пленка, которую вы видите, называется мигательной перепонкой, membrana nictitans, от латинского слова «nictare», которое означает…

– Моргать, – послушно закончила Агата, завороженная его словами.

Ведь и правда, как ловко все придумано! Форнеус довольно кивнул:

– Мигательная перепонка защищает мой глаз и позволяет мне увлажнять его так, чтобы я не прекращал видеть. Не удивительное ли изобретение? Membrana nictitans есть и у водных животных, скажем у крокодилов… Вы когда-нибудь видели крокодила? Нет? Жаль. Когда-нибудь я вам его покажу. У вас самой, Агата, между прочим, есть своего рода «воспоминание» о третьем веке. Вот тут, красное в уголке глаза…

Он указал на место рядом со своей переносицей, когда его мигательная перепонка снова шевельнулась.

– Можете подойти и взглянуть поближе, если хотите. Буду рад послужить для вас учебным пособием.

Она встала со своего места и подошла вплотную к кругу. Форнеус сидел не шелохнувшись и смотрел перед собой. Руки с длинными бледными пальцами, между которыми тянулись полупрозрачные перепонки, покоились на коленях. Агата сощурилась, вглядываясь в непроницаемые блеклые глаза цвета речной гальки. Раз – снова пленка, быстро туда-сюда… И еще раз! Вот бы узнать, какая она на ощупь? Что будет, если кинуть ему в лицо песком? А если дунуть? Их разделяло не больше двух локтей. Агату окутал тяжелый рыбный запах, как на рынке. Еще один крохотный шажок, и внезапно мир перевернулся…

Кто-то схватил ее за воротник и отшвырнул назад. Она грохнулась на пол, больно ударившись плечом. В голове звенело. Ауэрхан теперь стоял у самого круга, высокий и напряженный, а Форнеус остался там же, где сидел, так что Агата сперва даже не поняла, что произошло. Только потом увидела небольшой пыльный след от своей туфельки на краю круга. Форнеус посмотрел туда же.

– Ты стал медлительным, мой дорогой друг, – обратился он к Ауэрхану. – За то время, что ты приближался, я бы успел разорвать ее на тысячу кусков, отобрать среди них самые вкусные и полакомиться ими.

Форнеус вздохнул.

– Я случайно, – шепнула Агата, не зная теперь, чего ей бояться: описанной казни или расправы, которая последует от Кристофа.

– Я чрезвычайно ценю, что вы этого не сделали, ваша светлость, – ответил Ауэрхан.

– А теперь, пожалуй, позови своего человека, чтобы он восстановил круг. Ты знаешь, мне нравится учить девочку, но мое терпение не бесконечно.

Даже много лет спустя Агата помнила, с какой оттяжкой высек ее после урока Ауэрхан по приказу Кристофа Вагнера. Сам Кристоф стоял рядом и наблюдал, ничуть не смущаясь вида ее оголенных бедер. Когда тебя сечет демон, ты никуда не можешь спрятаться от своей боли. Розги словно бросали ее в пламя – то самое, которое пожирало ее перед сном. Они полыхали во всем теле яростными высверками, и Агате казалось, что это никогда не закончится…

Но все заканчивается. Даже если рубцы еще долго напоминают о себе, порка все равно не длится вечно.

С тех пор Агата стала умнее. Она больше не приближалась к кругу и не давала учителям себя околдовать. Позже Кристоф поведал, что демоны являются к ней не по своей воле. Их вызывает он сам при помощи колдовства и Ауэрхана. Существуют специальные ритуалы и заклинания: для вызова, для связывания, для благодарения… Одни демоны охотно соглашались оказать маленькую услугу старому товарищу. Дьявольский юрист – ценный партнер в делах, с ним лучше дружить. Другие давным-давно ходили у Ауэрхана в должниках и теперь были счастливы рассчитаться, но третьи упрямились и отказывались сотрудничать. Последних полагалось бить можжевеловыми прутьями, на которых написаны особые слова. Эти демоны делились своими знаниями неохотно и, едва кончался урок, растворялись в клубах серного дыма.

Агата научилась примиряться с их внешностью и манерами. Одни имели устрашающий вид, другие – диковинный и даже милый. Например, герцог Алоцес являлся в облике львиноголового всадника. Копыта его огромной лошади почти касались края круга. Он учил ее астрономии. От него Агата узнала, что планеты движутся вокруг Солнца, а не наоборот, и что их вовсе не шесть, как считается, а куда больше. Вместе они смотрели в зрительную трубу на ночное небо, и он спрашивал, как она полагает, бесконечно ли число звезд… «Думаю, нет, – отвечала она неуверенно, – ведь тогда на небе не осталось бы темных участков».

Великий губернатор Буэр появлялся, только когда Солнце входило в знак Стрельца. Он всегда носил при себе лук и стрелы и преподавал Агате натурфилософию и логику, а также учил распознавать душевные расстройства и отделять их от расстройств физических. Князь Столас отказывался принимать человеческий вид и оставался гигантской длинноногой совой в короне из чистого золота. Несмотря на причудливый облик, он был очень учтив и посвятил Агату в тайны трав и растений.

Демоны делали Агату Агатой. С каждым новым уроком, с каждым полученным знанием она чувствовала, как внутри нее растет что-то огромное. «Однажды, – думала она, лежа в кровати, – оно станет больше, чем я, и тогда мое тело больше не будет моим телом. Оно разорвется на тысячи мелких клочков, которые устремятся к небу, чтобы занять свое место где-нибудь в созвездии Пегаса».

Книги и штудии были ответом на все ее вопросы. Агата опасалась как уныния, так и чрезмерного веселья – этому ее учил Ауэрхан. «Оставайся сдержанной, – говорил он. – Заполняй свою голову мыслями, а не чувствами. Плети паутину собственных теорий, проникай разумом в формулы, не останавливайся. Каждый лишний час сна отнимает у тебя драгоценное время, которое можно было посвятить урокам». Иногда голос Ауэрхана становился ее собственным голосом, а ее руки превращались в его руки – тогда она засыпала спокойным мирным сном без сновидений.

* * *

Урсула ни о чем не жалела.

То самое Сретение 1602 года переменило все. Жизнь обрела новые краски. Наутро после праздника девушка достала из сундука отрез изумрудного шелка, раскроила его и принялась шить. Она испортила ткань тут же: слишком близко поднесла к свече, чтобы рассмотреть стежки, и не заметила, как шелк занялся. На следующее утро изумрудная материя, нетронутая, ждала ее в сундуке. Сколько Урсула ни портила ее, сколько ни дырявила ножницами и ни ошибалась в крое, каждое утро шелк лежал на своем месте. До тех пор, пока она не сшила из него платье.

Почему-то первым, кому ей захотелось показать готовую работу, был Ауэрхан. Не Агата, днем редко покидавшая библиотеку или кабинет своего опекуна, не Берта, которая любила обновки не меньше самой Урсулы, и даже не Харман, который с той ночи относился к ней с какой-то особенной бережностью. Урсула нашла демона в саду. Он любовался весенним солнцем, нежным, как персиковый цвет. Сквозь снег пробивались первые пучки травы, мокрой и взъерошенной, как собака, попавшая под дождь.

Ауэрхан вежливо и внимательно оглядел Урсулу с ног до головы, изучил вышивку на лифе и кружево на рукавах.

– Хорошо, – прозвучал его вердикт. – Но вы сумеете лучше.

– Я знаю. – Урсула не лгала. Она считала, что это платье – лишь первый шаг к ее триумфу. Пройдет совсем немного времени, и жены бургомистров и членов совета, герцогини и любовницы королей выстроятся в очередь за ее работой.

Они пошли прогуляться по саду, но вскоре Урсула замедлила шаг. Ауэрхан поинтересовался, чем она обеспокоена.

– Скажите, я… продала душу дьяволу? Поэтому у меня все получилось?

Ее спутник поднял брови. Урсула не знала, не оскорбил ли его этот вопрос.

– Когда, по-вашему, вы это сделали? – вежливо уточнил Ауэрхан.

– Когда отправилась на пляски. Когда не ушла, увидев ваши…

Она вспомнила нечисть со звериными головами, стрекот костей и тяжелый кислый запах вина.

– Урсула! – Голос у него был такой мягкий, что в нем хотелось утонуть. Ауэрхан никогда не прикасался к ней первым и держал пристойное расстояние во время беседы. – Поверьте старому демону. Невозможно продаться, как вы изволили выразиться, дьяволу и не заметить этого. Поинтересуйтесь как-нибудь у господина Вагнера, когда у него будет настроение. Сие действие сопряжено с большим количеством бюрократии и длительными переговорами. Мы же не на рынке, в самом деле. К тому же, чтобы что-то продать, заинтересованность должны проявить обе стороны.

Поразительно, как одна фраза может успокоить и обидеть одновременно. Ауэрхан снова протянул ей руку, предлагая продолжить прогулку.

…То утро положило начало их рассветным вылазкам, о которых не знала ни одна живая душа. Урсула и Ауэрхан встречались в саду, едва начинался день. Ей хотелось знать больше о его жизни, но любой вопрос, который она могла задать, завел бы ее в тупик. Поэтому они часто говорили на отвлеченные темы: обсуждали последнюю охоту Вагнера или то, как размыло дорогу, восхищались цветущими яблонями или сетовали на дождливое лето… Урсуле льстило деликатное внимание домоправителя, которое, кроме нее, не доставалось больше никому. Разве что господину Вагнеру, но завидовать ему было все равно что завидовать ветру.

Временами ей казалось, что Ауэрхан – единственный, кто понимает ее в этом доме. Кристоф Вагнер обычно не обращал на нее внимания, Харман осыпал непрошеными советами, а Берта то набивалась в подруги, то отстранялась и чаще болтала с Гвиннер, чем с ней… Один Ауэрхан был неизменно учтив и внимателен. Никогда не переходил черту, никогда не допускал грязных шуток в ее адрес. При этом он всегда чутко подмечал любые изменения ее настроения. Однажды спросил, чем она опечалена, и Урсула созналась: ее тяготит мысль, что она так и не выйдет замуж.

– Я должна вырастить Агату. Когда она станет достаточно взрослой, чтобы найти себе мужа, мне уже будет далеко за двадцать. Даже с хорошим приданым я мало на что могу рассчитывать, учитывая мое происхождение…

Об этом легко забыть, когда живешь в роскошном поместье, каждый день ешь досыта, а в твоем сундуке никогда не заканчиваются запасы парчи и жемчужных нитей. Но кое-что не изменят ни роскошные одежды, ни смазливое личико. Родственники палачей обречены искать суженых себе под стать. Никто не желает с ними знаться, кроме других палачей. За счастье почиталось выйти замуж за кого-то из других «грязных» гильдий, вроде мясников или кожевников.

– Палач нынче – самый нужный в государстве человек, – напомнил ей Ауэрхан. – Взять, скажем, ныне покойного, но при жизни вполне благополучного Йорга Абриеля[12] из Шонгау. Он нажил целое состояние, прославившись как превосходный ведьминский дознаватель. Достаточно было одного его слова, чтобы подсудимую отправили на костер.

Урсула передернула плечами. Иногда, когда отец возвращался домой, от него пахло потом, дымом и кровью, как в лавке мясника.

– Сколько таких, как Йорг Абриель?

– Поверьте, со временем их будет все больше.

Втайне она рассчитывала, что однажды Ауэрхан сделает ей предложение. Урсула была уверена, что ежеутренние прогулки и разговоры, его обходительное обращение – это все не просто так. Конечно, пришлось бы отказать. Никакие молитвы не спасут ее, стань она женой демона… Но тот Ауэрхан, с которым она бродила по саду, вздрагивая от росы, так ни разу и не заикнулся о свадьбе.

Он никогда не вел себя неподобающе. Только в ее снах. Поначалу во сне демон представал перед ней таким, каким она видела его изо дня в день: опрятно одетый, подтянутый, с непроницаемым лицом. Но чем ближе он подходил, тем сильнее менялся. Потом он кусал, а не целовал ее губы, тело его покрывала шерсть, а длинный язык проникал в такие глубины, о которых сама Урсула не догадывалась. Кожа ее горела под его руками, полыхала от укусов. Ауэрхан вторгался в нее, такой горячий, что она вскрикивала. Это всегда было больно и жарко. Урсула просыпалась в поту и бежала вниз, чтобы убедиться, что Ауэрхан не изменился. Вот он, совершенно обычный, без копыт и хвоста…

Она ждала ночи и боялась ее. Однажды, когда сны стали изводить ее слишком часто, решилась поговорить с Агатой. Не найдется ли в книжках ответа, что делать, когда тебе постоянно кто-то снится? Агата, сидя над очередной рукописью, подняла на нее свой темный изучающий взгляд и переспросила:

– Хочешь, чтобы он перестал?

У Урсулы пересохло во рту. Она кивнула, надеясь, что Агата не станет допытываться, о ком речь. Но Гвиннер только опустила взгляд обратно на текст и дернула уголком губ.

– Попроси его.

– Что?

Агата вздохнула:

– Не хочешь, чтобы он тебе снился, – попроси не делать этого.

Никогда в жизни Урсула не отважилась бы сказать такое в глаза Ауэрхану. Да и откуда он мог знать, какие блудливые мысли приходят ей в голову! Он сам когда-то объяснял ей, что демоны не искушают людей: те грешат самостоятельно, достаточно лишь подождать. Все же, перед тем как отойти ко сну, вместо молитвы она пробормотала: «Ауэрхан, прошу тебя, перестань мне сниться». Радуясь, что никто не услышал ее, Урсула уснула.

Она проспала всю ночь и встала отдохнувшая и свежая. Так повторялось ночь за ночью, и к Урсуле вернулось чувство, что тело снова в ее власти. Ушли страх и стыд, но с ними ушло и нечто другое: ожидание. Раньше всякий раз, опуская голову на подушку, она дрожала в предвкушении. Ненавидела себя за это ожидание, но ничего не могла с собой поделать. Теперь же ей казалось, что ее подогревают на медленном огне. Тело требовало то, что у него отняли. Оно хотело Ауэрхана.

Однажды Урсула от отчаяния даже позволила Харману себя поцеловать. Это случилось на конюшне, неуклюже и глупо. В тот же вечер она попросила мелких бесов наполнить бадью, залезла туда и терла кожу, пока та не покраснела. А потом расплакалась. Она никому не могла этого рассказать. Не было никого, кто стал бы слушать.

* * *

С Гвиннер было что-то странное. Временами Урсуле казалось, что в девчонку вселяется какой-то дух – быстрый, молчаливый и кровожадный, который только прикрывается лицом милой девочки. Затем это глупое чувство проходило так же, как наступало. Урсула только ругала себя за трусость.

С Бертой дела обстояли еще более странно. Сперва они неплохо ладили – но ровно до того дня, как кухарка заметила внимание Ауэрхана. Как-то раз Урсула дожидалась Агату с прогулки, стоя у ворот и вглядываясь в сумеречный лес. Вдруг на плечи опустился теплый плащ. Она вздрогнула – не слышала, как Ауэрхан подошел.

– Идемте в дом, – сказал он. – Берта подала ужин.

– Не могу, я должна дождаться Агату. Темнеет. Думаете, стоит пойти поискать?