Был вечер по случаю вручения премий, устроенный London Evening Standard, его показывали по телевидению, в прямом эфире. Этот человек все сделал потрясающе, когда я за несколько месяцев до того устраивала концерт в честь Сержа, сбор от него пошел в Royal Free Hospital, на лечение рака ободочной кишки. Дерк Богард вышел из своего уединения, чтобы рассказать о Серже и обо мне, объяснить английской публике, кем мы были. А я, чтобы показать значение Сержа и его сочинений, попросила всех известных людей Франции, Миттерана, Ланга, Ширака, Годара, Бардо, Кардинале, Ива Сен-Лорана, в общем, людей, которых англичане не могут не знать, чтобы они написали мне по две строчки о том, что Серж для них значил. Вооружившись этим, я вернулась в Англию, мы напечатали брошюру со всеми этими цитатами, в том числе словами, кажется, Ширака, сказавшего: «Мы потеряли нашего Бодлера, нашего Аполлинера», вот так… И все это для вечера, устроенного Габриэль, она пригласила мадам Тэтчер, и вот я здесь, и наш вечер показывают по телевизору, как вручение оскаров или сезаров.

* * *

Этот вечер был одним из самых чудовищных в моей жизни: я все провалила. И единственная причина, по которой я туда пошла, – доставить удовольствие Майклу Оуэну (театральный критик из London Evening Standard), потому что он был так доброжелателен ко мне во время концерта в «Савое». Я так тряслась, бедняга был в ужасе оттого, что я сижу за его почетным столом, среди лордов. Я и сегодня еще вздрагиваю. Я не сказала того, что хотела сказать, делала все не так, боялась тратить время на рассказ о себе. Я не поблагодарила Габриэль, не сказала, что это благодаря ей я вернулась в Англию ради концерта памяти Сержа. Я бормотала что-то бессвязное и упустила возможность поблагодарить ее публично, по телевидению, где люди узнали бы ее саму и услышали бы, что ее папа гордился бы ею. Я написала «Габриэль» на своей бумажке, но, в панике оттого, что вышла на сцену, не подготовив речь, я все забыла: даже «Evening Standard», даже сказать «Ваше королевское высочество».

* * *

Национальный театр, Андромаха в «Троянках» с Розмари Харрис, постановка Анни Каслдайн



В субботу все хорошо, в пятницу и в понедельник так себе. Спектакль для прессы. Я так боюсь их суждения о том, как я говорю по-английски, а если у меня нет эмоций, у меня не остается ничего, это все равно что быть импотентом, стараешься-стараешься, и ничего не происходит. Какой ужас быть мужчиной и каждую ночь испытывать этот страх, беспокойство в любом случае все бы прекратило.

«Надо призвать память и заставить их это почувствовать». Анни Каслдайн вчера сказала мне это, как умный врач. Она психолог и хирург, ее рецепты помогают, вот почему я боюсь критики. Она говорит, что из-за деревьев не всегда можно видеть свет. Я обожаю ее громкий смех, ее скромность, ее воображение.

После этой пьесы я напишу свою собственную комедию ошибок и сама ее поставлю.

Когда-нибудь все это покажется мне таким далеким, страх, ощущение, что завтра меня будут судить, что я рискую жизнью, отчаяние ожидания. Я могу пережить разочарование, но Анни… вся ее надежда – на меня, это все равно что вернуться в школу, страх перед судом и разочарованием.

– Мы её уже подготовили, так что можете входить, и сразу начнём, – говорит врач и добавляет: – Вторники обычно дни спокойные, если такие дни вообще бывают.

Когда я пришла на прослушивание для «Троянок», она рассказала мне, как старалась не знать, кто я и откуда. Сказала, что дает мне двадцать четыре часа, чтобы подумать над ролью Андромахи, но я ответила, что хочу начать работать с ней немедленно и двадцать четыре часа мне не нужны. «You are Andromaque!» («Вы – Андромаха!») – закричала она.

Он показывает им раздевалку в конце коридора, где висят зелёные халаты, которые нужно надевать поверх одежды. Харриет всё время поглядывает на Леннарта и повторяет за ним. Он показывает ей, как правильно закрепить на носу зажимы, и протягивает голубую медицинскую маску.

Джон Вуд[168] смотрел генеральную репетицию и сказал, что я хороша. Мы стараемся создать ощущение страшной утраты, это кошмар, предательство, страдание, которое мы должны терпеть, мы – женщины Трои. Папочка, Серж, смотрите и знайте, что вы – часть меня, всегда.

– Возьми мою сумку, – говорит он и кивает в сторону металлического чемоданчика серебристого цвета. – Там всё, что необходимо для снятия отпечатков пальцев и взятия материала из-под ногтей, – продолжает он и привычно нажимает на бутылку со спиртом для дезинфекции рук, которая висит над раковиной.



Такси едет мимо Чейн-Гарденс. Впервые за девять лет я снова вижу дом. Детство показалось мне таким близким, что я позвонила Линде, чтобы успокоиться, она была так нежна, я пошла в винный магазин за шампанским для всех.

Харриет кивает. Леннарт пользуется локтями, чтоб открыть дверь, ведущую в секционную. Судебный медик уже стоит в зале, одетый в белый халат и перчатки, волосы спрятаны под медицинской шапочкой. Комната светлая, но холодная. Такое ощущение, будто входишь в холодильник. Вдоль одной из стен большое окно, выходящее на задний двор. Три секционных стола из нержавеющей стали. Харриет обращает внимание на магнитофон, стоящий на подоконнике.

«Наверное, есть кто-то, кого вы очень любите», – сказал продавец, и я подумала – да, это правда! Папочку.

– Магнитофоном пользуются уборщики. Они включают музыку, когда наводят здесь порядок после аутопсии, – говорит судебный медик и добавляет: – Мы не такие, как Ганнибал Лектер, который включает классическую скрипичную музыку и режет трупы ради своего удовольствия.

Я чувствую себя так глупо. Я такого навыдумывала про Джона Вуда, решила, что он в меня влюблен и хочет ограничить мою свободу, и что он ревнует к журналисту, который хотел сегодня вечером пригласить меня на ужин. Мне так надоели ранимые и обидчивые люди, мне только и хочется вернуться в Париж.

Он смеётся под медицинской маской.

* * *

– Это мой ассистент.

Я целый час писала письмо Джону Вуду, запершись в туалете ресторана, хотела ему все это объяснить, а он вытаращил глаза и сказал мне: «But I like men!»[169]

Врач показывает на ещё одного мужчину в белом халате, который входит с торцовой стороны комнаты. Он вкатывает каталку с большим продолговатым серым мешком.

* * *

– Можем открывать? – спрашивает патологоанатом, глядя на Леннарта, который кивает в знак согласия.

А потом – хлоп! Мне рассказали, что в жизни Жака появилась другая. Мое место занято. Женский голос, который так сильно испугал меня вчера вечером, когда я звонила насчет Лу. Он же говорил, что больше никогда не сможет любить, что больше никогда ни с кем жить не будет, ему необходимо одиночество. Он был так нежен по телефону, я все еще чувствовала, что мы вместе, почему мне раньше не сказали? Кейт сказала Габриэль, а она сказала мне. У нее есть имя, тело и душа, и Лу сейчас с ней и Бетти[170]. Все кончено.

Врач осторожно расстёгивает молнию. Взору открывается тело Лауры. Харриет узнаёт её с трудом. Кожа стала зеленоватой, от чего рыжие волосы засияли ещё больше. Тело методично перекладывают на стол для вскрытия.

* * *

– Вам мешок вернуть, он понадобится? – спрашивает патологоанатом.

9 мая

– Нет, спасибо, обойдёмся, – отвечает Леннарт.



Хотя он шутит нарочно, чтобы её подбодрить и отвлечь, Харриет не может оторвать глаз от Лауры. Голова её покрыта запёкшейся кровью, в некоторых местах кожа стала темно-зелёной, кое-где видны стекловидные подтёки.

Возможно, Лу будет сниматься с Депардьё. Она будет совершенно изумительна, и это такой хороший режиссер. Так что прощай наш отпуск на Цейлоне со слонами. До чего странная жизнь! Шарлотта с Иваном в Венеции, идут той же дорогой, по которой мы с Сержем прошли так давно. Иногда я чувствую себя призраком – не то чтобы несчастной, просто в другой жизни, глядя на нас как в «Amour des feintes» («Притворной любви»).

– Это трупные пятна, – шепчет Леннарт сквозь маску.

* * *

– Одежда и скотч, которым было заклеено лицо, где всё это? – осторожно спрашивает Харриет.

Вскоре после смерти Сержа Шарлотта встретила Ивана Атталя, они снимались во «Влюбленной» Жака Дуайона в Канаде, потом в другом фильме, «У всех на виду» Эрика Рошана, с тех пор они много путешествовали вместе по всему свету, и я знала, что она счастлива. Она наконец нашла человека, который ее поддержит, у них трое детей, и это счастье длится двадцать пять лет.

– Мы их сняли сразу на месте и отправили скотч на анализ, – говорит Леннарт и продолжает: – Я сниму отпечатки пальцев и возьму материал из-под ногтей для анализа ДНК, прежде чем мы начнём.

* * *

Он открывает серебряный чемоданчик и достаёт длинную палочку с ваткой на конце.

Лондонский национальный театр, за двадцать минут до последнего представления «Троянок»

Ассистент в это время уходит и возвращается со столиком на колёсиках, на котором лежат медицинские инструменты.



– Когда ты закончишь, мы её помоем и проведём внешний осмотр, – говорит врач.

Мои бывшие учительницы английского, мисс Стейнс и мисс Стори, пришли на меня посмотреть. Я так гордилась тем, что через столько лет могу им показать, что, может быть, неплохо справилась благодаря им. Я сказала Лу, что мадам Стейнс была для меня мисс Джин Броди[171]. Теперь я даже задумываюсь, знают ли они, до какой степени они повлияли на мою жизнь, стали вдохновляющей силой, обаяние ангорской шали и большой кожаной сумки. Мадам Стори выглядела такой хорошенькой и свежей. В то время она казалась мне холодной, солидной и немного пугающей. Странно, что сорок лет спустя они все еще вместе и так же дружны. «Осторожнее с воротами гаража, они могут совершенно неожиданно захлопнуться!» – говорила мне мисс С., и так оно и было. А потом они вот так и ушли из моей жизни, через ворота гаража Национального театра. Может быть, когда-нибудь кто-нибудь напишет пьесу, в которой люди входят на сцену так полно, так глубоко, а потом исчезают, уходят с незавершенными жестами, как пассажиры в скрывающемся из вида поезде.

Харриет зажмуривается. Выдержит ли она это?

* * *

Леннарт достаёт диктофон и устанавливает его у секционного стола из нержавейки.

Без даты

– Всё пойдёт в протокол, но его составление может занять несколько недель, – поясняет он и поворачивается к Харриет. – Если понадобится, прерывай нас.

* * *

Леннарт заканчивает с соскобами и вставляет ватку с палочкой на конце в пробирку, наполненную жидкостью. Ассистент берёт шланг душа и начинает тщательно обмывать тело. Харриет неотрывно смотрит на розовую от крови воду, которая стекает вниз к сливу на полу. Пока что всё идёт хорошо, уговаривает она сама себя, когда у бортика секционного стола застревает сгусток крови. Патологоанатом методично изучает всё тело, документируя каждый синяк. Останавливается на височной ране.

В театре был телефон-автомат, он заглатывал много монет, мне сказали звонить из кабинета, никто не узнает, но я боялась навлечь беду…

– Похоже на проникающее ранение, – продолжает он, исследуя рану.

* * *

Врач с ассистентом переглядываются.

Я поговорила с Жаком, бросив в щель 25 пенсов, он был нормальным и спокойным, и у меня уже заканчивались монеты, когда он сказал, что надо бы встретиться, когда он вернется со съемок своего фильма. Он как раз говорил «целую», когда связь прервалась. Я знала, что он ужинает со своей подружкой, которая печет пироги с ревенем, и что Лу у них дома. Может быть, он наткнулся на записку, которую я месяц назад написала и положила в чемодан Лу, чтобы она взяла ее с собой в Северную Африку. Может быть, Лу сказала: «Маме хотелось бы, чтобы ты позвонил».

– Тогда вскрываем череп, – принимает решение врач.

* * *

Харриет чувствует, что у неё темнеет в глазах. Она вряд ли сможет смотреть на то, как будут разрезать Лауру. В голове у неё шумит, по спине течёт холодный пот, заставляя её дрожать в этом прохладном зале. Подойти к Леннарту, постучать по плечу и сказать, что ей нужно выйти на воздух? Тишину прерывает жужжащий звук, и появляется ассистент с включённой электропилой.

После возвращения в Париж мы вместе поужинали, было мило… а потом я вернулась одна на улицу Ла-Тур, где ждала Лу… Зазвонил телефон, это был Жак, я думала, он хотел узнать, благополучно ли я вернулась… У него будет ребенок… Как все в жизни повторяется…

* * *

– Я сделаю маленький перерыв, – вворачивает в этой паузе Харриет. – То, что мне особенно хотелось бы знать: была ли височная рана причиной смерти и является ли повреждение ноги новой, свежей травмой. И, по возможности, примерное время смерти. Сможешь выйти за мной, когда вы дойдёте до этого?

Леннарт поднимает глаза, кивает, а она выбегает из комнаты.

Я не знаю, кто я. Я не пытаюсь угодить мадам Стейнс, папочке, Джону или Сержу, не пытаюсь избежать недовольства Жака, не пытаюсь ни восхищаться ими всеми, ни побаиваться иногда того, что они обо мне думают. Я словно компас, потерявший магнит, стрелка у него крутится без остановки, если ее крепко держать – она укажет на то место, куда ты хочешь пойти, но если ее задеть, она двинется неизвестно куда.

Она сидит на скамейке в раздевалке и таращится на известковую стенку. Уже давно затихли звуки электропилы, а она продолжает сидеть. Как она ни клялась себе, что выдержит, всё-таки не смогла. Хотя воспитана она в том духе, что нельзя сдаваться перед трудностями, скорее наоборот. Работу надо заканчивать, когда всё сделал, а не когда устал – таков был девиз Эушена, когда Харриет звонила ему и жаловалась на школьные уроки или домашние задания. Сам он никогда не делал никаких перерывов в работе. Даже летними вечерами он не ложился спать, а сидел и работал на кухне, после того Харриет и Пол уже засыпали. Может быть, именно поэтому ей так тяжело смотреть на него, видя, как его покидают силы? Она делает несколько глубоких вдохов, снова надевает маску и толкает дверь в секционный зал. Она себя переборет.

Актеры переодеваются в гримерках напротив, Джуди Денч за прозрачной занавеской, я вижу цветы с премьеры, иногда люди улыбаются. Я написала «merde»[172] на своем зеркале. Девушка в неглиже грызет ногти, она в лифчике, скоро она опустит жалюзи.

Из репродуктора доносятся волны криков, наш спектакль начался, печальные скрипки, голос зовет:

Войдя, она застаёт ни на что не похожую картину. Врач отвернул кожу Лауры от разреза на груди и животе, внутренние органы лежат на соседнем столе. Как ни странно, теперь, когда она уже больше не выглядит реальным человеком, перенести это зрелище оказывается легче, размышляет Харриет.

«Женщины хора, ваш выход, “Троянки”».

– Смерть наступила примерно между часом и пятью утра в субботу. Причина – височное кровотечение. Рана нанесена, по всей вероятности, ножом или другим острым предметом. Разрез в семь сантиметров длиной и пятнадцать сантиметров глубиной. Скорее всего, она была в бессознательном состоянии в момент нанесения удара. Я полагаю, что скончалась она там, где её и нашли, в хлеву. Имеются признаки, указывающие на то, что в момент нанесения раны она лежала. Мы сделали рентген переломов её правой ноги. Это старая травма.

Начинается грустная музыка, которая будет забыта навсегда.

Харриет закрывает глаза. То, что говорит судебный медик, означает, что убивший Лауру воткнул нож ей в висок, когда она была совершенно беззащитна. Убийца должен быть лишён всяческих чувств, чтобы это совершить. Что же такого было в Лауре, что вызвало такую ненависть? Она вспоминает приклеенные скотчем веки, не дававшие её глазам закрыться, застывший взгляд лежавшего у трактора тела. Что же случилось с ней в последние часы её жизни? Что такого она сделала, чем заслужила такой страшный конец?

Ад, вызов за пять минут до выхода на сцену. «Richard II, would everyone come on stage please?»[173] Вызов через репродуктор на другую сцену Национального театра.



На этом бетонном заводе, в Лондонском национальном театре, десятки раз шумно спускают воду.



Совершенный ад, beginner’s call[174].

* * *

Холод секционного зала пробрался ей под кожу. Во время вскрытия, по крайней мере тех частей аутопсии, при которых она присутствовала, Харриет была так сосредоточена, что не думала о холоде, а вот теперь часы, проведённые в морге, отдаются ознобом во всем теле. Харриет поворачивает отопление в машине до максимума и включает подогреватели сидений на выезде в сторону Ландскруны. Вообще не надо было ездить в Лунд к судебным медикам, вместо этого надо было остаться в участке и настоять на проведении допроса с Кеннетом Йонссоном. Это было бы лучше. Ментоловый аромат от американских зажимов Леннарта, смешанный с жуткой вонью трупа, разъедает ноздри. Никогда в жизни Харриет не нуждалась в бокале вина так отчаянно. Уже вторая половина дня, нет никакого смысла возвращаться в участок. Большинство полицейских всё равно разошлись по домам, а сама она слишком потрясена, чтобы сесть за стол и записать свои наблюдения или начать делать что-нибудь новое. Поэтому, когда в поле зрения попадает ивовая аллея, ведущая к Хенрикехиллу, она сворачивает. В отеле на самой верхушке холма есть бар и красивая веранда с видом на пролив. И до Лервикена отсюда можно дойти пешком. Превосходно. Когда Харриет была маленькой, дети часто играли в дворцовом парке. Тогда это было популярным местом прогулок, а теперь парк используют чаще всего для свадеб и ежегодного томатного фестиваля, куда собираются фермеры, которые выращивают помидоры, со всего полуострова Бьере.

30 мая

Журналисты, кажется, пока не нашли сюда дорогу, и Харриет занимает укромное место у столика в баре, заказывает бокал красного вина и просит пароль от вай-фай.



– А можно воспользоваться вашей сетью вай-фай, если я не живу в гостинице? – спрашивает она осторожно.

– Если заполните вот этот бланк, – отвечает бармен, хорошо одетый мужчина в рубашке и жилете, вынимая из кармана блокнот, отрывая верхний листок и протягивая его Харриет.

Я в поезде, еду в Лондон. Я пригласила на ужин одного журналиста, Р. В., и так смущалась, что, знакомя его с Лу, не могла вспомнить его имя. Я волновалась, она возвращалась с урока музыки и не ожидала его увидеть, он мог бы написать «Одинокая женщина в Париже с подростком», меня это беспокоило. Я нервничаю из-за нашего тет-а-тет. Все было хорошо, когда мы вдвоем сидели в лондонском ресторане, он подарил мне свою книгу. Лу была странная, она вела себя как главная и выглядела избалованной, потом стала удивительно обаятельной, расспрашивала его о книгах, которые он написал, затем позвала в свою комнату смотреть телевизор. Она задавала ему очень хорошие вопросы и что-то нашла для него через минитель. Мы удобно устроились и стали смотреть late news[175] про Югославию. Мне было неловко оттого, что я с ним в комнате одна, и оттого, что я так мало знала про Сараево. Я попыталась добиться встречи с Бюэбом на следующей неделе, но это казалось таким наивным. Мне не терпелось, чтобы он ушел, мне будет по-прежнему неловко, но в одиночестве. Я уже не знаю, как себя вести с кем бы то ни было. Р. В. был очарователен, он сказал, что, возможно, ему лучше уйти, мне надо складывать вещи, и я сразу же встала. Лу вышла из туалета и, казалось, была очень разочарована, все так быстро закончилось. Я подоткнула ей одеяло, и она сказала мне, что он ей очень понравился. Впервые за два года с нами ужинал мужчина. Это было странно, и ей тоже должно было показаться странным. Я, наверное, напоминала паучиху с ее детенышем в их липкой паутине. Венсан Перес, актер, от которого Лу без ума, приходил в полдень, чтобы встретиться с Джоном Вудом, и сказал: «Дом у Джейн похож на музей!»

– В наше время к нам чаще приходят ради доступа к интернету, чем ради комнат отеля, поэтому я должен записывать пользователей, – поясняет он.

* * *

– Может быть, всё ещё изменится, – отвечает Харриет с напускной бодростью и тут же жалеет о произнесённой реплике. Было бы прекрасно, если бы Лервикен остался тихим и спокойным местечком. Ничего другого она не желает, особенно сейчас.

Лондон

Бармен на секунду останавливается и рассматривает бланк заказа, который она только что заполнила.



– Харриет? Красивое имя, мою мать тоже так звали, – говорит он.

Черт, я только что увидела свое лицо, у меня рачьи глаза! Завтра у меня дневной спектакль и мамин день рождения.

Эндрю не умолкая говорит о квантовой теории, и он обижен тем, что я принесла в жертву Манки, то есть символ нашего общего детства.

Харриет кивает и достаёт телефон, чтобы уклониться от разговора. У неё нет больше сил ни на какие беседы сегодня вечером. Бармен, похоже, намёк понял и быстро исчез. Харриет отпивает глоток вина и откидывается на спинку стула. Я приеду домой поздно, через пару часов. Ужинай без меня, – пишет она эсэмэску отцу. Она надеется, что этим она заодно напомнит ему, что пора поесть, хотя дочери нет дома.

Я надеялась, что Манки можно будет похоронить вместе со мной. Но я думала и о трех своих дочерях: которая из них должна была бы унаследовать Манки? Пришлось бы мне разрезать его на три части или сохранить как божество? Но это было до смерти Сержа и, может быть, до смерти Бога. Может быть, я уже не верила в Манки…

* * *

Что имел в виду Леннарт, когда сказал, что он не думал, что Маргарета берёт на работу вольнонаёмных? И об этом знают все её коллеги? Харриет исходила из того, что если она хорошо себя проявит, то заслужит доверие Маргареты, но если та принципиально не собирается брать в штат «гражданских» следователей, то будет трудно. Маргарета не похожа ни на одного из полицейских, с которыми Харриет встречалась раньше, и она внезапно осознаёт, что абсолютно ничего не знает о своей новой начальнице. Она быстро пишет в строке поиска «Маргарета Блад + следователь». Телефон несколько секунд пережёвывает информацию и выдаёт длинный список попаданий. Первой идёт ссылка на журнал профсоюзов. Когда она кликает по ссылке, возникает портрет Маргареты с пажеской стрижкой и красной помадой на губах. Харриет невольно выпрямляет спину. Такое впечатление, что она сидит по другую сторону письменного стола и смотрит на неё с экрана телефона. Ещё никогда Харриет не прочитывала статьи с такой скоростью. «Я против того, чтобы вольнонаёмным участникам расследования преступления увеличивали полномочия и платили более высокую зарплату. Им не хватает того опыта, который имеем мы, получившие специальное полицейское образование, и это противоречит фундаментальному принципу правового государства», – настаивает Маргарета в качестве представителя профессионального союза полицейских.

31 мая

«Я хочу видеть как минимум полицейского инспектора, когда нанимаю людей на работу. Хороший полицейский, поездивший в радиофицированной патрульной машине, даст фору любому «гражданскому» следователю, у которого нет такого опыта».



Харриет откладывает телефон, её плечи опускаются. Будто весь воздух вышел из неё, как у сдувшегося воздушного шарика. Как она могла быть такой идиоткой, что даже не проверила, куда попадёт, прежде чем соглашаться на эту работу? Пол повторял ей это тысячу раз. Всегда проверяй будущего шефа, это так же важно, как и твои трудовые обязанности. Но интервью с ней в Стокгольме проводил более высокий начальник, отвечающий за весь Южный регион Швеции. А когда стало ясно, что она получила место в Ландскруне, то Харриет так обрадовалась, что даже и не подумала поближе приглядеться к новому рабочему месту. Теперь ясно, что Маргарета в жизни не взяла бы её на работу. Наверное, её заставили взять Харриет в связи с реорганизацией, и, разумеется, она этим недовольна.

Мамин день рождения. Розмари Харрис и Маленький Дэвид[176]. Линда была очаровательна, а Габриэль постриглась и стала похожа на прелестного маленького мальчика. Слезы на маминых щеках, когда вытащили спрятанный под столом торт. Сверху на нем была маленькая фигурка, напоминающая Жозефину Бейкер, совершенно черная, с торчащими над лицом фазаньими перьями, Габ сходила в библиотеку, нашла фотографию соловья[177] и тоже положила ее на торт. Со всех сторон была написано «happy birthday Judy»[178], смешно придумали. Мы хохотали до слез, когда мама попыталась отрезать нос у фигурки. Мама тоже плакала, она не поняла, что шоколадная фигурка – это украшение, она увидела только приятные слова и соловья, она от всего была в восторге. Линда сделала мороженое, мы запекли семгу. Они потратили на подготовку кучу времени. Я мыла посуду вместе с Розмари и актером, которого я обожаю, это Алан Кордуна. Он все перемыл два раза, а потом сложил остатки семги в пакетики с лимоном и помидорами черри. «Надо оставить им в пакетах немного украшений». Мы с Аланом вытерли все стаканы. Он твердо верил, что надо брать в руки полотенце!

* * *

Да, должно быть, именно так всё и произошло. Она и раньше слышала о случаях, когда более высокие шефы вынуждают тех, кто ниже их по должности, к проведению штатных изменений. Наверное, Маргарета у кого-то «на крючке», в чем-то провинилась, поэтому и не могла противиться, а теперь у Харриет такое чувство, будто вина за всё это лежит на ней.

Франсис Бюэб – тот человек, который создал «Париж–Сараево» во время осады города, благодаря ему и французским войскам можно было попасть в осажденное Сараево через гору Игман на бронетранспортерах, прихватив французскую литературу и информационные материалы. Благодаря ему Патрис Шеро смог поехать в Сараево, чтобы показать «Короля-льва» детям, до того никогда не видевшим фильмов. Патрис рассказал мне об этом, и я тоже захотела туда поехать. После нескольких лет осады мы чувствовали такую вину перед этими людьми, до которых можно было долететь за два часа, а мы для них ничего не делали. Мне казалось, что идея Бюэба создать «культурную цепочку» может спасти нашу честь, он считал, что для учащихся очень важна французская литература, и, возможно, был прав. Мы договорились о встрече в баре отеля «Лютеция», и именно там я познакомилась с этим удивительным человеком. Бюэб дал мне список того, что надо купить: фонари, супы, походную плитку, я не имела ни малейшего представления о том, куда еду, какая там погода, я туманно говорила продавцу – да, наверное, что-то вроде того, я думала, что везде были шпионы и что мне ничего нельзя разболтать, я чем-то напоминала себе папу во время войны. Бюэб был совершенно потрясающий, кажется, у него был книжный магазин Fnac в Страсбурге, он привозил туда Сержа, и он все свои деньги вложил в это дело, хотя у него, кажется, не было никаких особенных связей с Югославией, ему казалось чудовищным и невозможным то, что никто ничего не делает. К тому времени он занимался этим четыре года, и потом еще десять лет продолжал. Мы взяли с собой портрет Андре Мальро, которого он считал великим человеком, вот такой он был, Бюэб – сопротивление, литература. Безупречный!

Харриет осторожно почёсывает лоб. Без поддержки начальницы её никогда здесь не примут как свою, как равную. Того, что она понравилась Конраду и Леннарту, абсолютно недостаточно.

* * *

Мобильный жужжит и дрожит на столе. Скрытый номер. Она смотрит на часы. Ещё нет и восьми, это вполне может быть Маргарета, жаждущая получить её рапорт после вскрытия или просто проконтролировать, где она находится и почему не вернулась в участок. Внутреннему взору Харриет представляется, будто она действительно слышит спокойный и одновременно совершенно чёткий голос. Это я руковожу этим расследованием. Ты ни на что не годишься. Ты некомпетентна. Я в тебе не нуждаюсь.

30 июня, накануне отъезда в Югославию



Харриет сглатывает, прикладывает телефон к уху и готовится получить взбучку.

– Алло.

Рюкзак Лу, на военной базе в Сплите невыносимо жарко. Перед отъездом я посадила Лу в такси, я не хотела, чтобы она уезжала последней, пустой дом – это всегда грустно. Кейт и Шарлотта вчера вечером такое устроили. Кейт нравятся только подлинные истории реальных людей, а Шарлотта любит только вымышленные. Кейт раскричалась, она не могла этого стерпеть, и тогда Шарлотта мягко и пылко рассказала ей о страсти женщины в ее книге, и до какой степени это забавно, и почему люди плохо или совсем не читают эту книгу[179]. Кейт продолжала пересказывать мне книгу мадам де ла Тур дю Пен. Она подсматривала за жизнью через замочную скважину, и Кейт воспламенилась точно так же, как Шарлотта перед тем. Лу встряла в разговор, рассказав о том, как видел Париж Жюль Верн, и я подумала, что у меня «книжные дочки»!

Проходит несколько секунд, прежде чем в телефоне слышится слабый женский голос.

Кейт раздражал Роман, но это был первый день каникул. Он увлеченно пытался играть в йокари и кидал в окно bean bags[180]. Бетти впала в оцепенение.

– Это Харриет?

Иван ушел спать, прихватив Зази, у него была бессонница с тех пор, как они вернулись из страны Гогена. Три райских недели вблизи Таити – похоже, это очень вдохновляет, и в самом деле его вдохновило!

У Харриет перехватывает дыхание. Голос тонкий, но решительный, и она его не узнаёт.

Так что вечер был замечательный, Лу тыкалась мордочкой, будто козочка, и хрюкала, Шарлотта удивилась, но включилась в игру, может быть, немного смущенная, но с удовольствием, значит, ей такие вещи не чужды. Кейт этого терпеть не может. Лу начала хрюкать в такси, потому что я ее щекотала, и Кейт сказала: «Это совершенно невыносимо!» Моя козочка сильно удивилась, потому что Лола тоже любит потыкаться мордочкой! Боже, я надеюсь, что это не моя вина. У меня с Лу и правда очень животные отношения. Мне нравится запах ее пота, ее волос, как у домашней зверюшки. Я сохранила ее пуповину и съела бы ее, если бы нашла на полу в ванной. Может быть, я меньше обнимала, целовала и почесывала двенадцатилетних Кейт и Шарлотту, но я так давно живу одна с Лу, и с Романом тоже. Им не пришлось терпеть и намека на какого-нибудь мужчину. Господи, я надеюсь, что не вызвала у Кейт стойкого отвращения. Не знаю другого ребенка, который так любил бы прикосновения, как Лу, это совершенно потрясающе, и мне от этого весело.

– Да.

– Встретимся у котлована в полночь. И лучше, если ты придёшь туда в таком же одиночестве, в котором ты сейчас сидишь… Харри. У меня есть что рассказать. Об убийстве.

Я слегка разозлилась на Лу, потому что хотела собрать чемодан и поспать после Бреста, обеда с дистрибьюторами фильма и сумасшедшей беготни за сараевскими покупками, потом я была у Шарлотты, я совсем вымоталась, а досталось бедняжке Лу, она хотела показать мне факс от Жака, который просил быть осторожнее. Лу очень хитрая, разумеется, он нас не застал. Факс от него пришел два дня назад. Вчера вечером он заходил, оставил мне записку, сегодня утром звонил, коротко поговорили. Лу вопила из-за «летающего муравья» в кухне, и я злилась, потому что моя голова была занята снайперами и другими куда более страшными вещами, но сразу успокоить ее не удалось, мы легли спать вместе, а перед тем она выдернула волос у меня на подбородке, как я выдергивала у Жозефины.

* * *

Харриет ещё раз смотрит на часы и засовывает руки в карманы куртки. По прохладе вечернего воздуха чувствуется, что приближается осень. На часах 23:48, но никого не видно и никаких звуков не слышно. Мёртвые высохшие вязы окружают заполненный водой котлован, отпечатываясь на небе чёрными скелетами. Днём на голых ветвях обычно отдыхают вороны, но сейчас кроны деревьев пусты, а кусты замерли.

Париж – Загреб, для Лу

Чёрт, наверное, она всё-таки не должна была приходить сюда одна. У неё не хватает ни опыта, ни образования, чтобы найти выход из ситуации, когда может быть применено физическое насилие. Но если эта женщина действительно может рассказать что-то об убийстве, что-нибудь, что выведет их на верный след, то это того стоит?



Стой так, чтобы тебе было видно и чтоб тебя было видно, повторяет про себя текст инструкции Харриет и делает осторожный шаг в сторону поляны рядом с котлованом, где лунный свет позволяет ей лучше видеть. Край пропасти всего в нескольких метрах. Вода черна, как уголь, а стены котлована отливают ржаво-красным цветом. Стены пористые, как песок-плывун. Кто туда свалится, никогда не выберется.

Моя Лу!

Мы в самолете, чемоданы в багажном отделении, там и кофе, и сахар, которые ты упаковала, и пробники, и ночные рубашки, так что, как видишь, ты со мной, моя Лу. Спасибо за открытку, и спасибо за раздавленные шоколадки в моей сумке, они растаяли, какой ужас!

Муниципальные власти должны были бы поставить здесь забор, котлован не виден за верхушками холмов, и только тот, кто знает, где он находится, может найти сюда дорогу.

Не ходите к котловану, – говорил им Эушен, когда они были маленькими. Но несмотря на страх, она не могла удержаться от улыбки, вспоминая этот антипедагогический призыв, столь типичный для отца. Потому что первое, что они с братом сделали, услышав предостережение, это, конечно же, помчались к этому месту соревноваться, кому из них хватит смелости подобраться ближе к краю обрыва. Потом они лежали на животе, бросали вниз камни и считали, сколько пройдёт времени, прежде чем послышится всплеск от удара камня о поверхность воды.

Мы прибываем в Загреб. Я только что купила духи для девочек. Бюэб говорит мне, что надо получше спрятать деньги, но моя сумочка с бумагами в багаже. Мы приземлимся в Загребе, потом поедем в Сплит, я счастлива, что дойду до конца, никогда не забывай, что я люблю тебя. Этот дневник – для тебя, моя девочка. Ой, мы попали в зону турбулентности, это неприятно! Но я не боюсь, потому что у меня нет воображения. Я хочу приехать к девушкам[181], и меня ничто не остановит… До чего же болтает! Я вполне могла бы обойтись без вопроса Эрнестины[182], которая сегодня утром ничего лучше не придумала, чем спросить про завещание! Все будет хорошо. Потому что ты – в моем сердце, ты бегаешь по Парижу, идешь на концерт Rolling Stones, я с тобой, когда тебе весело и когда невесело. Может быть, я сама вчера была не очень радостной, мне было тревожно, не люблю с вами расставаться. С Кейт, Шарлоттой, Романом, тобой. Я не хотела снимать в саду, не хотела, чтобы такими я вас видела в последний раз…

Это просто маразм назначать здесь встречу. Если бы не то, что манера женщины говорить показалась Харриет странно знакомой, она никогда бы сюда не потащилась.

Мы прибыли в Загреб. Моя Лулу, мне кажется, нас принимают за сумасшедших! В аэропорту мы видели Игоря и девушку из «Врачей без границ», они не могли опомниться от того, что мы едем туда, говорили, что это опасно, у нас машина не бронированная, в горах стреляют.

Поводок вокруг кисти натягивается, когда Като садится и смотрит на неё, будто вопрошает, чем она собирается заняться.

Короче, я впервые испугалась. Я говорю тебе об этом, потому что это не факс, и ты только потом все прочтешь. Но один журналист, создатель 99, сараевского политического радио, знакомый Бюэба, который нам встретился, сказал, – потому что сам он ехал в другое место на побережье, – что, если нам удастся туда добраться, у него есть надежда, что и он туда вернется. Позавчера взорвали телевидение, он говорит, что это, может, и к лучшему. Желает нам удачи и благодарит. Я понимаю, что мы двигаемся против течения, то есть все, у кого есть дети, пытаются сбежать. Я уже рассказывала о тебе, о том, что вчера вечером ты сказала: «Я хочу, чтобы ты была со мной, но они тоже тебя хотят, так что…» Им это очень понравилось. Мы взяли свои пленки для радио, на случай, если доберемся до Сараева, они на багажной полке, вместе с духами. Наши рюкзаки в туалете. Стюардесса говорит, что она их запрет, полет слишком короткий, можно и не пописать! Странно видеть группу детей, которые едут на каникулы в Сплит, к морю. Люди от всего этого устали. До войны отсюда полчаса лету, в общем, я ничего не понимаю…

Женщина в телефоне вообще-то сказала, чтобы Харриет приходила одна, но взять с собой собаку не должно было быть проблемой. Като к тому же её прикрытие, ведь вечерняя прогулка с овчаркой вызывает меньше вопросов.

Игорь очень настроен против сербов, он нарисовал мне карту. «Невозможно оставаться друзьями, как раньше, слишком много воспоминаний, преступлений, ножей». Он сделал красивый жест, тебе бы очень понравилось! Это ненависть. Он отмечает для меня места, захваченные сербскими националистами, показывает море и говорит: «Здесь у них ничего нет и ничего не будет». Гордо заявляет: «Они – это сербы. У нас эмбарго, но все приходит по морю», широкий жест, показывающий бессилие военных против него, боснийца. Девушка из «Врачей без границ» напоминает мне про наши ролики «против этнической зачистки», те, что мы делали с Пикколи.

Шорох в кустах и лёгкий порыв ветра прерывают тишину. Като резко встаёт. Он глухо рычит и подходит к ней поближе.

Здесь войны нет. Что это такое – война? Лу, о чем они говорят? Что в нас будут стрелять. Удачи и спасибо!

– Ты должен спасти меня, старый избалованный пёс, если появится какой-то псих, – шепчет она, взлохмачивая ему шерсть за ухом, как делают папа и Пол.

Но она совсем не уверена, что пёс поможет, если вдруг что-то случится. Ведь в прошлый раз он просто удрал от неё.

Лола и Кейт у Шарлотты. Я пошлю факс из Сплита, и тебе тоже, козочка. Смотришь ли ты Rolling Stones? Сейчас 5:20. Я попросила water[183], а мне дали фанту, пью, что дают. Можешь мной гордиться, я ни одной сигареты не выкурила. Ты бы сказала, что нет необходимости. Оливье[184] и Бюэб дымят за троих. Думаю о тебе.

Ветки хрустят очень близко, и Като настораживается, уши торчком.

Бюэб похож на безумного бойца Сопротивления, за его расплывчатой внешностью обаятельное упрямство. Он говорит журналистам в аэропорту: «Машина прибыла вчера», а они поверить не могут, изумленно таращат глаза. Я гордилась Бюэбом, он любит этот город, и еще я была довольна тем, что он немного поправился, мне нравится, в каком состоянии мой друг.

– Привет, извини, не бойся, это я здесь, – шепчет голос из зарослей кустарника.

Я понимаю, что не видела еще ни одного человека из тех, кто три года живет в осаде. Целуй сестер, я всю жизнь буду вас любить.

Харриет напрягает глаза, но не может в темноте ничего различить. С поляны, где она стоит, заросли выглядят как сплошная чёрная стена. Като начинает лаять и трогается с места, чтоб побежать.

Мама8:10 вечера по местному времени

– Со мной пёс, но он не опасен, – кричит она, стараясь удержать собаку, и задетые натянутым поводком раны на её ладонях снова начинают щипать.

* * *

Что-то шевелится у неё за спиной.

11 часов утра



– Я не боюсь собак, но я хотела проверить сначала, действительно ли ты пришла одна, Харри, – произносит голос более уверенно, чем прежде.

Милая Лу!

В животе Харриет опять всё будто бы скрутилось в узел, точно так же, как и раньше. Очень мало людей называют её «Харри». Папа, брат Пол, подруга Лиза и иногда Ивонн, то есть ближайший круг родственников и друзей. А кто же этот человек?

Чемодан с бельем нашелся! Как я расстраивалась недавно, думая, что оно пропало. Солдаты ООН везут меня в аэропорт. Мы покупаем молоко для раненых детей на дороге. Им тяжело, потому что они чувствуют, как не любит их местное население. «Врачи мира» не прибыли. Завтра в семь часов едем в Сараево. Ужин с очаровательным мальчиком из газеты Ouest-France, у него барабанная перепонка лопнула от снаряда.

Стройная фигура выходит из-за ствола дерева всего в паре метров от неё. Харриет быстро осматривается. Никого больше не видно и не слышно, женщина одна.

Они везут в аэропорт тело, это один из «голубых касок», труп в ящике. «Черт знает что, – говорят они нам. – Кто ставил мины, где?» Никто не помнит. «Бардак…» «Голубые каски» просто хотели уйти, свалить отсюда. «Вы едете в Сараево?» Они не могли поверить. Симпатичный боец из голубых касок меня проводил. Мы нашли у мясника молоко для раненых детей, в таком городе, как Дубровник, можно купить все! Туристы ужинают… а в трехстах километрах отсюда война!

Страх исчезает, когда Харриет рассматривает её поближе. Она маленького роста и худая, но намёк на морщинку поперёк лба разоблачает, что они примерно одного возраста. Скулы высокие, губы классической формы лука купидона, Харриет и сама бы не прочь иметь такие. Хороша, как куколка, хотя одета в джинсы и худи с капюшоном. Светлые волосы собраны в большой пучок, но выбившиеся волоски курчавятся у лба. Она медленно подходит и останавливается недалеко от Харриет посреди поляны в свете луны.

Завтра в семь парень из Лилля везет нас в Сараево.

– Я знала, что ты придёшь, – говорит она медленно, и глаза её блестят.

Сегодня вечером на сараевском рынке пять убитых, и вчера пять, все плохо. Лу, если мы доберемся с нашим молоком, одеждой, сахаром, кофе, жизнью – это будет победой. Никто в это не верит. Нет, Бюэб верит. Целую тебя, ангел мой, надеюсь, завтра мы не напоремся на мину, предусмотреть это нельзя. Иду спать, чтобы завтра быть в форме.

Харриет тянет Като за ошейник и пытается его удержать.

Люблю тебя.Мама

– Пусти его поздороваться со мной. Мы друзья, – продолжает женщина.

Бельгийские «голубые каски» подарили мне бутылку, они мило надрались, но это Сплит, они в увольнении. Какое странное место… Рыболовы с удочками. Обычный город. Мясная лавка. Я купила молоко.

Харриет ослабляет поводок, Като бежит вперёд и тычется носом в руку женщины. Тишину нарушает только звук бьющего по ногам хвоста собаки.

7:30, молоко, материнство.

Моя Лу!

Мы с Паскалем выезжаем. Резко разбудили, трудно проснуться, в остальном все хорошо. Франсис позвал меня к телефону. Это были люди из Сараева, они нас ждут. Так странно, и начинаешь представлять себе, что там происходит.

Целую,Мама

– А мы что, раньше встречались? – спрашивает Харриет.

У нас довольно неприятный водитель автобуса. По-моему, он ненормальный, немец, не англичанин. Мне было немного стыдно, потом все наладилось. Солдаты – египтяне, мы поговорили про Каир, они попытались включить свою музыку. Driver[185] не в восторге, он хочет american soppy stuff[186].

В Лервикене такое бывает, что почти не знающие друг друга люди здороваются и начинают разговаривать. О, уж не Эушена ли это дочка? Обычно спрашивают они, и она сама тоже всегда кивает в знак приветствия всем подряд, кого бы она ни встретила в деревне. Этому научил её папа. Все знают профессора-юриста.

Курить запрещено. Бюэб немного расстроен, сигарета за ухом, кондиционер работает на всю катушку. Я сижу в шерстяной кофте, с чемоданами, места нет, нет времени купить бананы на рынке, и вчера некогда было поменять деньги. В отеле хотели наличные. Мы меньше сможем потратить в Сараеве, где ходят немецкие марки. Но наш шофер говорит, что мы на час опаздываем, и, наверное, считает нас чудаками.

– Мы знакомы? Виделись когда-нибудь? – спрашивает опять Харриет.

Паскаль разговаривает с Бюэбом, он нежный мальчик, полная противоположность холодному немцу, который везет нас теперь по горной дороге. На баррикадах цветы. Память? Похоже, мы едем в сторону Дубровника, это на берегу моря, очень красиво. Оливье хочет искупаться, и наш капитан всерьез испугался. Египтяне очень симпатичные, я рассказываю про папу, так отчетливо его вспоминаю. Надеюсь, Бетти в Париже хорошо, ей не слишком жарко. Лу, если приеду, я посажу на балконе семена. Великолепный вид на сверкающее море. Музыка «Feel so goooood» («Чувствуй себя отлично»). Это дает мне возможность пукнуть. Мы приехали в Боснию, приношу Германии свои извинения, наш водитель – датчанин!

На губах женщины появляется улыбка.

Мы с Оливье купили бананы, кофе и помидоры. Встретили нас очень невежливо, потому что мы опоздали на десять минут. Fucking idiots[187]. Возвращаемся в автобус под градом оскорблений, помалкиваем. Иначе мы рискуем упустить нашего связного. Наш водитель так разозлился, что поехал не по той дороге.

Дома разрушены, везде развалины, фермы, разбитые хорватами.

– Я знаю, кто ты, Харриет. Ты из полиции и занимаешься убийством в усадьбе Сундгудсет. – Она опускает руку в карман куртки и достаёт пачку сигарет.

Мы проезжаем мимо грузовиков «быстрого реагирования», откуда они возвращаются? Повсюду ООН, бронетранспортеры, такие же, как тот, на котором мы поедем в Сараево. Оливье говорит, пули будут отскакивать!

Харриет кивает. Слух о том, что она расследует преступление, распространился, кажется, так же быстро, как и о самом преступлении. «Со скоростью Ивонн», – как пошутил бы Пол.

Мостар. Первый указатель на Сараево. Разрушенный город, ни одного дома без отметин от пуль, останавливаемся перекусить. Наше опоздание на двадцать минут, возможно, нас спасло, можно будет сказать это датчанину при случае. Он сказал: «Seven minutes strech your legs, no longer»[188], и вот мы припарковались на дороге рядом с танком. «Голубая каска» велел убраться, потому что ровно двадцать минут назад сербы открыли огонь. Мы потихоньку пристраиваемся за танком. Надо проехать, если мы хотим успеть вовремя.

– Зачем ты хотела со мной встретиться именно здесь?

Женщина снова улыбается, достаёт сигарету из пачки и закуривает.

– Туда, куда нельзя ходить, – произносит она таинственно и выглядит довольной. – Я часто сюда прихожу. Когда мне нужно… – Она резко замолкает и глубоко затягивается. Табак слегка потрескивает в темноте. – Не хочешь знать, кто это сделал?

«Be happy!»[189] – написано на танке. С нами здороваются. Мы выехали из разрушенного Мостара. Крестьянка косит траву, старик курит в доме, сидя на балке – это все, что осталось от дома. Но как они держатся, Лу? Горы везде, но далеко. Сегодня суббота, ты купаешься? Получила ли ты мое сообщение вчера вечером? Мы на маленькой дорожке. Машины едут по одной, овраг! Сержу бы плохо стало. Теперь встали. Снова едем. Здесь у меня впечатление, что мы на войне, наш водитель становится чуть более человечным. Франсис[190] встречает меня с ромашкой. Датчанин сказал: «Good luck flower, you will need it!»[191] Мы застряли здесь, моя Лулу, ждем танков, их нет. Парень говорит нам, что это ад. Зачем мы туда едем? «Мы никогда там не были». – «Ах, вот как!» – «Можно добраться за пять часов, а можно за пять дней… Так, там переговариваются по рации».

Её глаза сужаются, а взгляд становится таким пронизывающим, будто она изо всех сил пытается «считать» каждое движение Харриет.

– Для начала я хочу знать, как тебя зовут, – отвечает Харриет.

Прибыло наше сопровождение. Все чемоданы в грузовике. «Ничего не давайте детям, они не голодные. Там – да». Я пишу тебе в тени танка, люди купаются, и не скажешь, что война. «Голубые каски» паникуют, потому что идет командир, а они не в полной форме. Я думаю, что они думают, что мы ненормальные. Я чувствую, что им грустно, они вынуждены здесь быть. Некоторым – еще пять месяцев… В самом деле, странная это должна быть жизнь, а иногда – странная смерть.

Женщина не отвечает.

– Ты её видела? Её веки приклеили скотчем, чтоб она не могла закрыть глаза. – Речь женщины звучит спокойно и решительно, она контролирует выдыхаемый ею дым.

3 часа 44 минуты и 3 секунды.

У Харриет прерывается дыхание. Детали о приклеенных веках полиция не разглашала. Женщина не может об этом знать, если у неё на самом деле нет информации о преступлении.



Женщина замолкает и наклоняет голову набок, будто насмехается над реакцией Харриет.

Лулу!

– Теперь ты мне поверила. Я же сказала, что знаю, кто это сделал. Он рассказал, как именно он это сделал. Он сидел в машине и ждал, когда Дуглас войдёт в дом, потом он залез внутрь через окно на задней стороне дома. Он заставил её смотреть.

Сопровождение нашли, едем в Сараево. Солдаты удивлены, но довольны, Оливье сказал мне: «Сегодня утром выехали в 7:30, все идет неплохо». Люди, по-моему, очень милые, египетские солдаты подбрасывают детей вверх, играют, они и сами дети, 25 лет. Наш шофер начинает сдаваться, поскольку его начальники вроде бы сумасшедшими нас не считают. Мы двигаемся следом за танком ООН, в горах нам придется несладко.

Она всё время держит взгляд прикованным к Харриет, пока говорит. Харриет лихорадочно думает. Если то, что говорит эта женщина, правда, то ни в коем случае нельзя было встречаться с ней в одиночку. Она должна бы привезти женщину в участок. Так поступили бы её коллеги-полицейские, если бы кто-нибудь из них здесь был. Харриет пытается сохранить сдержанный вид, а сама осторожно трогает рукой карман, где лежит мобильный. Совершенно невозможно его достать так, чтобы женщина этого не видела. Но даже если и взять телефон, что ей тогда делать? Пытаться удержать женщину, пока она позвонит кому-нибудь из своих новых коллег, у которых к ней нет никакого доверия, и попросить их срочно приехать в место, которое почти никто не знает, как найти?

Ждем темноты, чтобы спуститься в Сараево. Капитан сказал мне, что мы прибыли в самый неподходящий момент… В танках нельзя разговаривать, потому что сербское радио перехватывает наши разговоры.

– Ты тоже живёшь в Лервикене? – спрашивает она вместо этого и осторожно убирает руку от кармана с телефоном. Она пытается говорить мягким тоном. – Как тебя зовут?

Моя Лу, я знаю, что происходит, в нас могут стрелять, я люблю тебя. И здесь, на этом прекрасном холме, я чувствую себя уже очень далекой, как будто вы уже живете своей жизнью, и я знаю, что Кейт с Шарлоттой, и ты, и Роман простили бы меня за то, что я уехала, и взялись бы за руки. Я буду снимать наш пикник с «голубыми касками». Вы можете ими гордиться, а я вас целую.

Женщина гасит сигарету. Не похоже, чтоб она собиралась отвечать на вопросы.

* * *

– Тот, кто это сделал, живёт в Лервикене, – продолжает она. – Вы что, не разговаривали с местными жителями?

С наступлением темноты

Харриет чувствует, как её покидает смелость. Женщина, кажется, твёрдо решила не отвечать на её вопросы.



– Послушай, я расследую это преступление, но я не полицейский. – Она продолжает использовать мягкий тон беседы. – Я бы хотела, чтобы ты приехала завтра ко мне на работу и рассказала всё точно так же, как ты рассказываешь сейчас мне, моему шефу и тем, с кем я работаю. Ты можешь это сделать?

Бюэб страшно спорит с одним из «голубых касок», который сказал, что все противостоящие один другому лагеря одинаковы. Я подружилась с одной «голубой каской» – девочкой. Мальчики очень милые, я фотографировала и давала автографы. Кажется, мы очень далеко забрались, на обратном пути в танке будет немного потряхивать. Сербы против боснийцев, а мы между ними, но у нас есть танк, и пуленепробиваемый жилет, и каска, «мозголовка» для меня. Это их первая вылазка. Они выглядят беспокойными, как футбольная команда перед началом матча.



Ей приходится бороться за то, чтобы выглядеть спокойной и непоколебимой, но она знает, что умеет прятать свои собственные чувства, если это необходимо. Ты чемпион мира по умению никогда не показывать своих чувств. Прямая противоположность суперсилы в любовных отношениях, – шутя определяла Лиза эту способность, но сейчас это было бы очень кстати, думает Харриет.

Лулу!

– Значит, у вас вообще нет никаких следов. С кем вы вообще разговаривали? – Слабая улыбка появляется на её лице, и становятся заметными ямочки на щеках.

Я проснулась в Сараеве, летят снаряды, стреляют из пулемета, более трагического момента для приезда не выбрать. Сараево – истерзанный город. Везде ямы, везде снайперы. В кафе, где назначена была встреча, только что попала бомба, теперь я понимаю людей. Why go into hell?[192]

– Если ты не придёшь сама и не расскажешь, то я буду вынуждена просить моих коллег тебя разыскать. То, что ты знаешь, имеет для нас большое значение. Ты же хочешь, чтобы и мы это узнали, не так ли? Иначе ты бы мне не позвонила.

Человек, у которого мы ночуем, говорит, что мы в плохом месте, сербы пытаются захватить полицейский участок. Семь или даже восемь часов в танке. Нам повезло, Франсис сказал мне, что стреляли в колонну, которая шла перед нами. «Скрежет напоминал мне деревенскую тачку с утками». Так говорил мне Оливье, мы с ним очень веселились, пели «Марсельезу» и другие песни Сопротивления, «Братца Жака».

Женщина рассматривает её, и Харриет делает шаг вперёд. Женщина стоит на месте, как будто она ещё ни на что не решилась.

Мы натолкнулись на камень весом в тонну, холодный пот, словно в призрачном поезде, только без руки на спине! Потом хрю-хрю, и я сказала Оливье: «И здесь свиньи», такой был скрежет и визг.

– Лия, меня называют Лией. Это всё, что тебе надо обо мне знать, – говорит она под конец.

– О’кей, Лия, у тебя есть мой номер телефона. Я бы хотела получить твой номер, чтобы я тоже могла тебе позвонить. Завтра в девять утра я буду в полицейском участке в Ландскруне. Найдёшь? – Харриет роется во внутреннем кармане в поисках телефона.

Сегодня утром два снаряда очень близко, мы в западне, как кролики, на почте все были грустные, добивают людей, которым плохо, телефон не работает, шесть утра, кофе с «голубыми касками», потом переход сюда, город-призрак. Схожу к остальным, надеюсь, мы не на Sniper’s Alley[193]. Я хотела бы описать свою комнату, кухню, бледных людей, которые нас приняли. Бородача, который сказал, что никто не понимает, что происходит. Что делать?

– Я ищу телефон, – продолжает Харриет, понимая, что это уточнение совершенно лишнее. Лия должна была уже понять, что у неё нет оружия. Но Харриет не хочет сделать ничего, что бы её спугнуло.

Целую, моя Лу. Бюэб написал тебе записку, все хорошо, не надо говорить, как… бум… Я прерываюсь, эхо, может быть, это рядом, о господи. У них нет воды. Непонятно, как проехать в машине, взятой напрокат, мы под прицелом, я слышу их отсюда.

Лия кивает, и её густой пучок качается.

Ах, Лу, прости, сколько гордости вчера вечером, и такое уныние сегодня. Пришлось нести в руках восемнадцать чемоданов по черной лестнице. Женщине на площадке неудобно, нам тоже. Что происходит? Я растеряна и разочарована. Почему я воображала себе праздник? Нам объяснили, что это ад, так зачем мы приехали? Чтобы стать лишней обузой? Никому мы не нужны. Гордыней было воображать, будто наш приезд кого-то обрадует.

– Ты смелая, раз позвонила мне. Я думаю, что я сама вряд ли бы решилась на такой шаг на твоём месте, – добавляет Харриет. Это не ложь. Хотя и сама она тоже далеко не трусиха, раз она тут стоит.

Франсис разбудил меня, погладив по щеке. Во сне я подумала, что это Мунга. Кофе в бистро, объятия, благодарность, вчера они смутились оттого, что у них не было электричества… Стыдятся, что не могут хорошо принять, гордые люди… Мы уходим.

Раздаётся шум в листве, и Като снова поднимается. Лия настороженно оглядывается.

Обстреляли транспорт, шедший следом за нами.

– Ты уверена, что никто не шёл за тобой по пути сюда? Ты говорила кому-нибудь, что мы с тобой встретимся здесь? – шепчет она.

* * *

2 июля

– Нет, я всё ещё не знаю, кто ты такая, – отвечает Харриет.



– Но ты знаешь, где находится котлован, – шипит Лия.

Моя Лу!

Като рычит и тянет за поводок в сторону кустарника.

Затишье, мы прошли через Сараево пешком. Кругом баррикады из автомобильных обломков. Люди держатся с достоинством. Улыбающаяся старая дама. Трудно понять, надо ли раздавать пробники, я сунула соседке духи, она меня тут же расцеловала. Она говорит нам о недоверии к сербам, предательство, идеального общества не существует. Стреляли в колодец через два часа после того, как его выкопали, – значит, кто-то стукнул, так что…

– Почему ты позвонила именно мне? – спрашивает Харриет.

Маленькое мусульманское кладбище, 1994… 1995, недавно…

– Потому что ты тоже знаешь, кто это сделал, Харри.

Спокойный день. Дама, собирающая клубнику, дает девочке салат и цветы, она переводит «Мадам Бовари», так что, как видишь, книги… Продолжай читать… Варенье из собранной ночью вишни…

Харриет замирает. В животе скручивается узел, когда Лия называет её ласкательным домашним прозвищем.

Лулу! До сербов 400 метров, а мы в тишине пьем хорошее пиво. Вздрагиваем от хлопка дверцы холодильника!

Лия поворачивается и убегает, а Като так сильно дёргает поводок, что Харриет теряет равновесие и падает ничком. Овчарка продолжает тянуть, и Харриет хватает поводок обеими руками, чтобы удержать собаку. Рукам больно, их сковывает жгучая боль в местах ссадин. Поводок затягивается, и пёс громко дышит.



– Като, стой, – рычит она.

Лу, Лу!

Собака сильная, и Харриет приходится применить все свои силы. Когда ей удаётся приподняться, она видит, что они с псом находятся всего в каком-то метре от края котлована и что Лия исчезла.

Я проснулась с заплывшими глазами, наверное, слишком долго спала. Здесь нет туалетов, так что я вышла на маленькую темную улочку, здесь нет электричества, а потом я подумала: «Если меня здесь подстрелят, красиво это будет выглядеть во французской прессе…»

– Чёрт возьми, – бормочет Харриет, встаёт и отряхивает джинсы. Даже ту малость, которую Лия рассказала, невозможно использовать, если Лия не явится в участок. И что-то ей подсказывает, что Лия этого не сделает, она не придёт.

Я вернулась, никто моего отсутствия не заметил. Снотворное. Девять часов сна вполглаза. Мы, как обычно, в кафе «Инди»! Франсис, как всегда, разговаривает по телефону, договаривается о встречах, пробовали сходить в дом, куда вчера попал снаряд. Девушка, потерявшая глаз, рада, что все еще может писать и ходить.

Сегодня с утра набивала чемоданы женским бельем, думая о тебе, помогавшей мне его складывать. Пошла к девушкам. Одна вчера вечером вела себя немного агрессивно, потому что хочет поехать во Францию, бедный Франсис сказал, что надо договариваться с преподавателями, она, похоже, ему не поверила, конечно, все они хотят уехать.

Лунный свет превращает песчаную тропинку между травяными кочками в белую ленту, по которой Харриет следует обратно к бухте. На проливе штиль, и береговая полоса блестит в приглушённом уличном освещении. Она почти успокоилась, хотя пульс всё ещё учащённый. У Нюманов свет погашен, отмечает она. Со стороны ресторана «Ревень и Краб» доносится звон посуды. В здании ресторана на втором этаже есть несколько комнат, которые сдаются внаём, да и в маленьком кафе подальше летом тоже размещаются приезжие. Там наверняка полно любопытствующих журналистов.

Один учитель рассказал мне, как испугался, потому что выпил с соседом по рюмке, а потом в нескольких метрах от лестницы, где он сидел, упала бомба. Он налил себе немного коньяка, «для храбрости». Говорил о раненых и убитых, потом поднял свой стакан и сказал: «Jievelli» – «Живите!» Говорит, что машина перевернулась, но это не страшно, надо просто остаться в живых.

При мысли о громадном интересе к убийству со стороны массмедиа она вдруг вспоминает, что Пол так и не позвонил. А ведь он уже должен был увидеть эту новость в интернете.

Мы идем в школу номер один, это как Луи-ле-Гран. Директриса, Злата, неизменно элегантна. Меня поражает достоинство здешних людей, словно бы и нет войны. Без воды, без электричества в течение нескольких дней. Без туалетов. И необыкновенно чисто. Никакой небрежности.

Окна в отцовском доме тоже чёрные, свет погашен. Эушен лёг спать, но из камина доносится тихое потрескивание, и тлеющие угли уютно освещают гостиную. Эушен, судя по всему, протопил дом как следует, пока её не было. Он любит тепло, и это тоже одна из их с отцом общих черт.