Я предпочитаю не верить слухам и самостоятельно формировать мнение о людях. Не знаю, сколько лет он работает в полиции, но, вероятно, мне удастся это выяснить. Как только собрание заканчивается, я встаю и смотрю на новенького, который тоже поднялся.
– Встретимся во дворе, – говорю я. Это утверждение, а не вопрос.
Не дожидаясь ответа, я поворачиваюсь и бегу по коридору, притормозив лишь для того, чтобы захватить вещмешок. Чувствуя, что другие водители у меня на хвосте, я выбегаю на забетонированную парковку и ищу глазами нужный автомобиль. Я вижу, что он стоит в дальнем конце парковки за автозаком, и улыбаюсь, понимая, что он пуст. Успела. Подбегаю к нему и бросаю вещи в багажник, который оставляю открытым для моего оператора. Меня совсем не беспокоит, что автомобиль заблокирован на стоянке. Во время пересменки машины на заднем дворе активно перемещаются, и сейчас происходит то же самое. Любой, кто бросает машину за пределами официальной парковки, должен оставить в ней ключи, чтобы ее могли переставить. У всех маркированных полицейских автомобилей внутри есть ключ, и я знаю, что смогу переставить их, если потребуется.
– Черт, Элис, как так! – восклицает Ральф. Он стоит посреди парковки, уперев руки на бедра. – Я хотел ее взять.
– Кто не успел, тот опоздал, – отвечаю я, мило улыбаясь. Он поворачивается и мчится к другой свободной машине.
Я открываю бардачок и достаю журнал. Каждый раз, когда садишься за руль полицейского автомобиля, ты обязан сделать запись в журнале. Но прежде чем начать писать, я бегло осматриваю автомобиль. Изучаю перечень существующих повреждений, чтобы убедиться, что новых не появилось. О каждом таком повреждении необходимо сообщать сержанту, заведующему автопарком. Желательно делать это на том же месте, где автомобиль был поврежден. К сожалению, множество полицейских портят машины и не докладывают об этом. Если я внесу в журнал свои данные, не осмотрев автомобиль, меня могут несправедливо обвинить в его порче. Так нас побуждают быть более ответственными, однако подобное отношение заставляет думать, что мы не заслуживаем доверия.
Убедившись в отсутствии новых повреждений, я делаю запись в журнале и убираю его. Перебираюсь на водительское кресло и начинаю регулировать сиденье и зеркала. В салоне воняет уксусом, видимо, тот, кто дежурил до меня, ел рыбу с картошкой. Под задним сиденьем даже валяется жирная бумага из-под жареного картофеля. Я копаюсь в машине и нахожу две пустые пластиковые бутылки, форму протокола со следами ботинок и пустую пачку от чипсов.
Полицейские частенько мусорят в машинах и вообще ведут себя так, будто не выезжают в них на работу, а только что их угнали. Это раздражает.
– Ну и свиньи, – бормочу я по пути к мусорному баку. Худшее, что я когда-либо видела в салоне, – это старая жвачка на кресле. Она прилипла к моим брюкам. Нужно признать, что многие копы обращаются с автомобилями так, будто они только что их угнали. Я снова сажусь на водительское кресло и несколько минут наблюдаю за тем, как коллеги уезжают со двора. Смена началась. Вызовы будут отображаться на бортовых компьютерах, и наряды будут распределять по различным происшествиям. Я ввожу свои данные в компьютер, сомневаясь, что у моего оператора уже есть учетная запись, меняю статус на «свободен», и на экране тут же высвечивается работа. Местный газетный киоск ограбили. Мы должны составить протокол.
Парковка опустела. Я выхожу из машины и смотрю на дверь нашего участка. Мой оператор выходит как раз тогда, когда я собираюсь связаться с ним по рации. Он неторопливо идет в мою сторону, держа в одной руке стаканчик с горячим чаем, а в другой – газету. Он зажигает сигарету, и я стараюсь сдержать свое раздражение. У нас есть работа, и смена только началась. Он невысокий и худой. Его каштановые волосы уложены гелем. Он зачесал их назад, и на волосах еще видны следы от зубьев расчески.
– Нам нужно работать, – кричу я ему.
Он кивает, но не ускоряется. Я замечаю, что при нем нет вещмешка. У него даже шлема с собой нет. Он делает четыре или пять жадных затяжек, а затем бросает сигарету на землю и тушит ботинком. Я сажусь на водительское кресло и жду, когда он сделает то же. Усевшись, он бросает газету на заднее сиденье и громко отпивает чай.
– Что у нас по плану? – спрашивает он, кивая в сторону компьютера.
– Ограбление.
Он стонет.
– У тебя с собой нет вещмешка? – спрашиваю я так, будто это какая-то мелочь. На самом деле меня страшно раздражает, что он даже не подготовился.
– Не-а, я его еще не укомплектовал, – отвечает он. Мой напарник говорит на кокни Южного Лондона, поэтому напоминает плохую копию Майкла Кейна.
Я завожу двигатель. Мне уже не приходится волноваться о припаркованных сзади автомобилях, потому что большая часть успела уехать.
– Кстати, я Элис.
– Ник.
Я медленно подъезжаю к большим металлическим воротам, которые выпустят нас в боро, и терпеливо жду, когда они откроются. Выезжаю, убедившись в отсутствии пешеходов. Я не могу представить что-то более ужасное, чем сбить человека прямо у полицейского участка.
– Сколько ты уже в полиции? – спрашиваю я, глядя в зеркало и включая поворотник.
– Семь лет, – отвечает он. Он отодвинул кресло максимально далеко и закинул ногу на приборную панель. Мне приходится сдерживаться, чтобы не спихнуть ее. – А ты?
– Четыре.
Я стараюсь не завидовать, что у него больше опыта, чем у меня. Зависть, которую я склонна испытывать, часто абсурдна, особенно с учетом того, что продолжительность службы не всегда совпадает с ее качеством.
– До этого я был в армии.
Я удивлена, но, вероятно, он выглядит моложе своих лет.
– Действительная служба? – спрашиваю я.
– Да. Славное было время.
Он смотрит в окно. Его левая рука зажимает бумажный стаканчик с чаем, а правая ерзает на бедре. Что-то в его поведении заставляет меня чувствовать себя неловко, и я предполагаю, что он меня обманывает. Но зачем ему это нужно?
– Ты не захотел стать полицейским-водителем? – спрашиваю я беззаботным и дружелюбным голосом.
– К черту это, – фыркает он. – Я никогда не стал бы водить в лондонской полиции. Тебя подставят быстрее, чем ты можешь себе представить.
Он грызет ноготь, пока говорит, и я замечаю, что его пальцы желтоватые. Вероятно, из-за никотина. Волна мерзкого запаха застарелого дыма накатывает на меня каждый раз, когда он двигается.
Я не могу не осуждать его за цинизм. Кроме того, раньше я никогда не слышала подобного ответа, и он звучит для меня как отговорка. По-моему, он просто ленив. Я не вожу, потому что мне нравится, когда возят меня. Мне не хочется брать на себя ответственность. Я не хочу быть в паре со стажерами. Мне не нравится возиться с новичками. Или, возможно, он не сдал экзамен. Кстати, я вовсе не считаю, что Служба столичной полиции стремится нас подставить.
– Так почему ты сменил боро? – спрашиваю я. Мы практически подъехали к газетному киоску, и я ищу место для парковки.
Он молчит, и я смотрю на него, желая удостовериться, что он меня слышал. Я вижу лишь его затылок, поскольку его лицо повернуто к окну. Он все еще грызет ноготь, и звук, который издает при этом, сводит меня с ума. Затем, завершив свое дело, он открывает окно и сплевывает ноготь на улицу. Теперь я уже не сдерживаю своего отвращения. Я таращусь на него с открытым ртом, и на моем лице отражается неприкрытый ужас. Он этого не замечает.
– Понимаешь, просто захотелось сменить обстановку.
До меня доходит, что он отвечает на мой предыдущий вопрос, и я с трудом вспоминаю, о чем спросила. И нет, я этого не понимаю. Люди не переходят из боро в боро, если им просто хочется перемен. Он точно что-то скрывает. Мы оба выходим из машины и идем к киоску. Ник бросает пустой стаканчик в мусорку, и я благодарна ему за этот маленький жест. Мы представляемся владельцу и начинаем расспрашивать детали. Нам нужны все факты, чтобы составить отчет о преступлении по возвращении в участок. Номер, присвоенный отчету, станет идентификационным номером преступления, который потребуется потерпевшему, если он обратится в страховую компанию для компенсации ущерба, причиненного грабителями. В киоске выбили дверь и разбили стекло. Когда информант начинает рассказывать о произошедшем, я смотрю на Ника и жду, что он будет делать записи. Однако у него даже нет в руках блокнота. Это неписаное правило, что оператор записывает показания, но Ник цепляется пальцами за прорези для рук своего жилета, показывая, что он ничего не собирается делать.
Я открываю карман на липучке и достаю блокнот.
– Простите, сэр, – перебиваю я информанта. – Давайте начнем с вашего имени и даты рождения.
* * *
Близится конец смены, и я жду его с нетерпением. Веду автомобиль по главной дороге боро и наслаждаюсь тихим моментом. Если услышу от Ника еще одну историю о том, какой он классный парень, я выброшусь из окна полицейской машины и оставлю его на произвол судьбы.
Я пришла к выводу, что он патологический лжец. Вряд ли человек до тридцати пяти лет мог успеть побыть телохранителем высокопоставленного иракского чиновника, солдатом в Афганистане, героическим морским пехотинцем и лондонским полицейским с семью годами опыта. Можно подумать, человек с настолько блестящей военной карьерой пришел бы в Службу столичной полиции. Учитывая, что Ник совсем не умеет сдерживать гнев (он вышел из себя, когда мы обсуждали некоторые его ошибки), я очень надеюсь, что он действительно лжет. Меня пугает мысль, что ему могли доверить автомат.
Мы много раз возвращались в участок, поскольку Ник утверждал, что ему нужно выполнять бумажную работу. Я тратила уйму времени на его поиски, а затем находила во дворе с сигаретой и кофе. Разозлившись из-за того, что мы пропустили кучу вызовов, я решаю хотя бы поработать в участке, пока смена не закончится. Веду автомобиль медленно, изучая улицы глазами. Я ищу подозрительные знаки, движения, которые выделяются из толпы. Подъезжая к оживленному перекрестку, замечаю нечто странное. Человек быстро накидывает на голову капюшон зеленого худи, поднимает плечи, сует руки в карманы и внезапно меняет направление движения.
– Обрати на него внимание, – говорю я Нику. – На того парня в зеленом худи.
Ник пристально на него смотрит.
Если прохожий, которого замечаешь краем глаза, резко меняет свое поведение, что-то не так. Я не могу не насторожиться.
– Похоже, он не хочет разговаривать с нами, – говорит он, отстегивая ремень безопасности. За весь день он не проявлял так много энтузиазма, как сейчас, и я решаю не упускать момент.
– У него нет выбора, – говорю я, останавливаясь у обочины дороги в нескольких метрах от парня в капюшоне.
Ник выходит из машины еще до того, как я успеваю заглушить двигатель, и я начинаю думать, что, возможно, ошибалась на его счет. Вынимаю ключ из замка зажигания и присоединяюсь к нему. Мы смотрим на человека в зеленом худи, идущего в нашу сторону. Теперь я вижу, что он белый, слегка загорелый, с угловатым лицом. Он размышляет, не броситься ли ему бежать. Я вижу это по его лицу и по тому, как он озирается по сторонам. Его ноги подергиваются. Что он скрывает? Но мы уже совсем близко, и соблазн сбежать исчезает, сменяясь принятием. Он замедляет шаг, достает руки из карманов и поднимает их ладонями вверх. Он точно знает, за кем мы пришли.
– Держите руки так, чтобы мы их видели, – рявкает Ник. – Снимите капюшон.
– Добрый день, офицер, – говорит человек в зеленом капюшоне. На его лице читается раздражение, когда он снимает капюшон, обнажая бритую голову. Он говорит четко и грамотно. Его кожа выглядит здоровой. Уровень опасности снижается, но нам рано расслабляться.
Я смотрю на Ника. Он выпятил грудь и выставил подбородок вперед. Он останавливается сантиметрах в тридцати от мужчины в капюшоне. Слишком близко. Ник подносит руки ближе к дубинке и газовому баллончику, и его щеки краснеют. Напряжение в его теле заставляет напрягаться и меня, и мне начинает казаться, что я что-то упустила. Может, он видит то, чего не вижу я?
– К стене, – приказывает Ник.
– Могу я спросить, почему вы меня остановили? – мужчина пятится к стене, держа руки поднятыми. Он выставил ладони в нашу сторону, что выглядит как примирительный жест. Я достаю блокнот из кармана жилета, и мы с Ником занимаем свои позиции перед ним. Он такого же роста, как я, то есть около 180 сантиметров, но сантиметров на пять выше Ника.
– Нет, твою мать, не можешь, – говорит Ник с ухмылкой.
От удивления я открываю рот, но тут же закрываю его. Меня приводит в ярость непрофессионализм Ника, но я не буду обсуждать это перед незнакомым человеком. Я вижу гнев в глазах мужчины, и он вытягивает руки вдоль туловища, сжав кулаки.
– Я заметила вас на тротуаре, пока мы проезжали мимо в полицейском автомобиле, – говорю я спокойно и вежливо, указывая на перекресток. – Увидев нас, вы быстро накинули капюшон и изменили направление движения. Я сочла это подозрительным, и мы решили остановить вас, чтобы побеседовать.
– Спасибо, офицер, – отвечает он, обращаясь исключительно ко мне. – Хотя бы некоторые полицейские ведут себя профессионально, – говорит он Нику.
Ник делает шаг вперед и почти вплотную приближает лицо к лицу человека в худи.
– Хочешь поговорить об этом?
Несколько секунд они остаются нос к носу и дышат друг другу в лицо.
У меня складывается впечатление, что я наблюдаю за столкновением мальчиков-подростков на игровой площадке. Ситуация настолько абсурдна, что мне хочется рассмеяться. Однако я этого не делаю, потому что вокруг стали собираться люди, и я понимаю, что они смотрят на нас. За нами всегда наблюдают. И я точно знаю, как быстро ситуация на улицах боро может выйти из-под контроля.
Я делаю последнюю попытку разрядить обстановку.
– Сэр, если вы оставите нам свои данные, то мы наверняка спокойно и быстро разойдемся.
Но человек в худи даже не слышит меня. Он все еще смотрит на Ника.
Никогда не знаешь, что может произойти, если на твой разговор с прохожим собирается небольшая аудитория.
– Повернись и поставь руки на стену, – Ник все еще выкрикивает приказы, и я хочу, чтобы он разговаривал спокойнее. Я думала, что мужчина не послушает его, но тот раздраженно поворачивается, вытягивает руки и упирается ладонями в стену. Ник надевает перчатки и начинает шарить в карманах человека в зеленом худи. И делает он это жестко.
– Какого хрена тебе нужно? – говорит мужчина в худи, причем так тихо, что я еле разобрала его слова.
– Ты смеешь произносить ругательства в мой адрес? – орет Ник, поднеся рот к уху досматриваемого. – Ты угрожаешь офицеру полиции?
Я не понимаю, как до этого дошло, и убираю блокнот в карман жилета. Ник продолжает кричать. Я вытягиваю руки вдоль туловища, слегка поворачиваю ладони вперед и ставлю ноги шире.
– Хочешь поговорить об этом в участке? – Ник повысил голос настолько, что практически все прохожие остановились. Он завершает досмотр, хватает за плечо человека в худи и резким движением разворачивает его лицом к себе.
– Да я ничего не сделал, твою мать! – мужчина в худи в ярости, и часть меня тоже. В глубине души я хочу схватить Ника за жилет и начать орать ему в лицо. Однако понимаю, что стою посреди оживленной лондонской улицы в полицейской униформе и слушаю, как в адрес моего коллеги выкрикивают ругательства. Я не знаю, почему Ник вышел из себя, но Ник – это мы, а человек в худи – они. И я знаю, на чью сторону встать.
– Вы ругаетесь в общественном месте, пугая всех этих людей, – говорит Ник, указывая на толпу, и человек в худи обхватывает голову руками.
– Вы остановили меня без причины, мать вашу, – кричит он. – Вы орете мне в лицо, грозитесь отвезти в участок, безосновательно досматриваете. У меня ничего нет! Я просто шел по долбаной улице!
– Прекратите ругаться, – говорю я громко и четко. Пусть все слышат предупреждение.
– Он первый начал меня оскорблять! – умоляюще говорит мужчина, надеясь найти во мне союзника. Он прав.
– Давайте все успокоимся, – говорю я. Как только эти слова вылетают из моего рта, вулкан эмоций начинает извержение. Ник хватает человека в худи за запястье. Тот нагибается и подается вперед, толкая Ника в свою сторону. В результате они оба ударяются о стену. Я хватаю мужчину в худи за правую руку, а Ник застегивает наручник на его левом запястье.
– Это полицейский беспредел! – кричит он. – Я ничего не сделал!
– Прекратите сопротивляться! – кричу я, подавая Нику свободное запястье задержанного, чтобы он мог надеть наручники надлежащим образом.
– Вы арестованы за нарушение общественного порядка, – говорит Ник торжествующе. Он зачитывает предупреждение, и по тому, как он это делает, я понимаю, что он воображает себя героем фильма про копов.
– Да пошли вы! – задержанный разбушевался, и в глубине души я этому рада. Так наши действия кажутся более оправданными. Ник затягивает наручники, и мужчина в худи вскрикивает от боли. Наручники его усмиряют, и он позволяет нам подвести себя к полицейскому автомобилю. Мы быстро прижимаем его к капоту.
Я делаю шаг назад и достаю рацию.
– Би Экс, мы задержали мужчину за нарушение общественного порядка. Пожалуйста, направьте к нам автозак как можно скорее.
Я ни за что не усажу мужчину в худи на заднее сиденье нашего автомобиля.
– Принято, 215. Автозак уже в пути.
Я кричу Нику, заглушая своим голосом стоны задержанного, что автозак уже едет.
Он смотрит на меня, согнувшись над задержанным, и ухмыляется. Он подмигивает мне, с силой затягивая наручники. Это заставляет мужчину в худи завизжать. Я вздрагиваю от отвращения. Он получает от этого удовольствие. Я отворачиваюсь и начинаю делать записи в блокноте. Записываю ответ задержанного на предупреждение и собираю показания нескольких свидетелей, стоящих неподалеку. Если дело дойдет до суда, нам понадобятся все детали.
Автозак приезжает быстро, и я позволяю Нику и Грэму поместить задержанного в фургон. Ник залезает назад, чтобы контролировать мужчину в капюшоне, а Грэм садится на водительское кресло.
– Что случилось? – спрашивает он, заметив по моему лицу, что я в бешенстве.
– Ник придурок, – говорю я тихо, чтобы Ник ничего не услышал. Хотя из-за криков задержанного до него вряд ли долетели бы мои слова.
– Рад слышать, – смеется Грэм.
– Он просто куча дерьма.
– Дерьмо вокруг нас.
Его ирландский акцент заставляет меня улыбнуться, и я чувствую, что немного успокаиваюсь.
– Увидимся в участке! – говорю я, хлопая по боку автозака. Грэм уезжает.
Мне кажется, мы только что арестовали человека ни за что. То есть незаконно. Или все-таки мой напарник заподозрил что-то, чего не заметила я?
Я вздыхаю и иду к своему автомобилю, думая обо всем, что произошло. Садясь на водительское кресло, представляю развитие ситуации, если бы я взяла на себя лидерство, а не Ник. Уверена, что в таком случае мужчина в зеленом худи и сейчас бродил бы по улицам боро. На обратном пути я чувствую себя очень некомфортно, и меня посещают противоречивые мысли. Неужели мы только что незаконно арестовали человека? Он кричал и ругался на улице. Однако он бы этого не делал, если бы Ник не вывел его из себя. Если он так легко теряет самообладание, то, возможно, заслуживает ареста. Но всю эту ситуацию создали мы сами. Мы не приехали на вызов, а намеренно оказались у него на пути. Он должен был сотрудничать с нами, полицейскими. Нику следовало вести себя более профессионально. Какое право ты имеешь так говорить? Он в полиции уже семь лет. Мужчина в капюшоне не представлял опасности ни для нас, ни для публики. Ты не можешь посмотреть на ситуацию глазами другого полицейского. Ты не видишь риски, которые видит он.
Подъезжая к изолятору, я чувствую, что голова вот-вот взорвется. Обхожу камеры стороной и сразу направляюсь в офис сержантов. К счастью, там сидит моя любимая женщина-сержант. Она улыбается при виде меня, но улыбка исчезает, когда я плотно закрываю за собой дверь.
– Я больше не буду работать в паре с Ником, – говорю я, скрестив руки. – у него с головой проблемы.
Она закатывает глаза.
– Что он сделал на этот раз?
Я закрываю лицо руками и опускаюсь на стул перед ее столом.
– Господи, даже не знаю, как сказать. Намеренно вывел человека из себя, чтобы арестовать его за нарушение общественного порядка? Применил ненужную силу?
Она смотрит на меня.
– Ты хочешь сделать официальное заявление?
Вот он. Золотой вопрос. Ты хочешь что-то с этим сделать? Хочешь донести на другого полицейского? Стать стукачкой? Быть изгнанной из команды? Смотря на нее, я понимаю, что мне не хватит на это духу.
– Я просто не хочу, чтобы меня снова ставили с ним на дежурство, – говорю я, встаю и собираюсь выйти из кабинета.
– Боюсь, я ничего не могу обещать.
– Да-да, не беспокойся.
Я уныло плетусь в изолятор. Работа, которую я так любила, меня разочаровала. Я сама себя разочаровала. Начинаю вводить код на двери изолятора, но затем останавливаюсь. Да пошел он. Пусть Ник сам возится со своим задержанным.
Я поворачиваюсь и иду в столовую. Мысль о чашке отличного чая меня приободрила.
12. Диксон
Как только дверь позади него закрывается, я понимаю, что уже его видела. Диксон. В ту же секунду у меня перед глазами встает то дежурство в изоляторе во время стажировки, которое я никогда не забуду. Я вспоминаю красное распухшее лицо юной Фрэнсин и шарф, врезающийся в ее шею. Из-за пережитого напряжения я вступила в словесную перепалку с другим задержанным. Внезапно я снова мысленно оказываюсь прямо перед его камерой.
«Ты, тварь поганая!» После этих слов я отпрыгиваю, потому что дверь камеры начинает вибрировать от его мощных пинков. Он хочет добраться до меня.
Я делаю шаг назад и захожу в затемненную гостиную. Я отдаляюсь от него, а он медленно идет в мою сторону. На нем белая майка и синие джинсы. Его обнаженные руки напоминают лоскутное одеяло, сотканное из тюремных татуировок и шрамов.
Диксон крайне агрессивен, он известен нападениями на полицейских. Хуже всего то, что он нападает исключительно на женщин.
– Я увидел тебя в окно, – говорит он, поглаживая желтыми от никотина пальцами щетину на подбородке. – Ты думала, что я тебя не вспомню?
– Что вы имеете в виду? – я пытаюсь выиграть время. Мой взгляд перемещается с двери на лежащую возле нее клюшку для гольфа, а затем на тяжелую стеклянную пепельницу в центре ковра. Вокруг полно потенциального оружия в виде столовых приборов и стаканов.
– Ты не такая смелая, когда нас не разделяет дверь камеры, – говорит он, фыркая.
– Полагаю, вы меня с кем-то перепутали, – говорю я непринужденно, но при этом расставляю ноги шире. Поза готовности.
– Нет-нет, – отвечает он, подмигивая и качая головой. – Хорошая попытка, милашка, но я никогда не забываю лиц. Кроме того, я узнаю твои духи.
У меня по спине пробегают мурашки, когда он втягивает носом воздух, глядя мне прямо в глаза.
Как ты загнала себя в такую ловушку? Ты просто идиотка.
* * *
Я хватаюсь за края кресла, когда Дэррил резко сворачивает за угол на скорости, которая с легкостью может опрокинуть автозак. Он смотрит на меня и смеется. Синий свет проблесковых маяков отражается на его гладкой темной коже.
– Все еще не доверяешь моим водительским навыкам, подруга? – спрашивает он.
Я открываю рот, чтобы что-нибудь ответить, но не могу издать ни звука. Мои глаза приклеены к дороге, а костяшки пальцев побелели. Я выдавливаю улыбку, стараясь казаться спокойной, но у меня не получается остановить прилив паники, который ощущаю всегда, когда за рулем находится кто-то другой. Ты всегда стремишься все контролировать.
На самом деле я доверяю водительским навыкам Дэррила. Он работает в полиции уже миллион лет, и мне нравится дежурить с ним в паре. Многолетний опыт заметен по его легкой манере общения и уважению к команде, но вы ошибетесь, если решите, что у него уже все позади. Ему почти пятьдесят, но он выглядит на сорок и находится в лучшей физической форме, чем я. Его басистый голос не выдает ямайского происхождения – он говорит на чистом лондонском кокни. Он рассказывал мне, как тяжело приходилось темнокожим в полиции в 1980–1990-х годах, и после этого я стала еще больше его уважать. Я очень огорчилась, узнав, через что ему пришлось пройти. Мне не раз говорили, что он ко мне неравнодушен (скорее, как отец), и я могу сказать, что это чувство взаимно. Я уважаю его. Более того, он мне нравится. Да, он водит как маньяк, но ездить с ним безопасно.
Мы едем к хорошо известному нам месту: хостелу для алкоголиков, только что вышедших из тюрьмы.
– Информант сообщает о звуках драки, доносящихся из здания.
Каждый адрес, по которому мы выезжаем, проходит через нашу информационную систему. Задумка состоит в том, чтобы предупредить нас о возможных рисках, прежде чем мы окажемся на месте. В теории это прекрасная идея, но на практике часто выходит так, что мы прибываем на место еще до того, как получим необходимые сведения. Разве настоящий полицейский будет сидеть в машине, ожидая информации о рисках, если вызов экстренный?
Я вижу, что последнее обновление данных было три месяца назад, следовательно, изучать их не имеет никакого смысла. Это место хорошо известно полиции из-за своих неблагонадежных обитателей и их текучки. Гости хостела сменяются так быстро, что даже вчерашний отчет информационной системы может оказаться устаревшим. Я бегло просматриваю отчет и много раз замечаю слово «оружие». Конечно, мы можем найти в этом хостеле что угодно, но там явно не будет оружия, специально разработанного и изготовленного с целью нанесения телесных повреждений. Однако на стенах можно увидеть коллекции самурайских мечей без каких-либо декоративных деталей. За дверьми часто находятся «безобидные» бейсбольные биты и клюшки для гольфа, принадлежащие людям, которые никогда не занимались спортом. Там легко обнаружить разделочные ножи, которые никогда не появлялись на кухне, и отвертки, с помощью которых никогда ничего не завинчивали. Все это описали полицейские, работавшие там до нас. Они преследовали лишь одну цель: предупредить коллег.
Если думаешь, что что-то может произойти, нет времени ждать. В нашей профессии всегда есть риски.
Мы приезжаем на место и выходим из машины. Соседний от хостела дом находится в прекрасном состоянии и резко контрастирует с обшарпанным фасадом здания, в которое мы направляемся. Я вижу, что занавески в одном из окон зашевелились, и понимаю, что нашли нашего информанта. Я быстро отвожу взгляд. Последнее, что я хотела бы сделать, – это выдать доброго самаритянина, вызвавшего полицию.
Мы молча останавливаемся на тротуаре и прислушиваемся. Тишина. Что бы там ни происходило до нас, похоже, оно уже завершилось, но мы не можем уехать, не спросив, все ли в порядке. Когда подходим к крыльцу, Дэррил смотрит на меня. На его лице не осталось и следа беззаботной улыбки. Теперь он сосредоточен на работе.
– Ты знаешь, что это за место? – спрашивает он, кивая в сторону двери, в которую полиция стучалась регулярно.
– Да, – говорю я, закатывая глаза. – Уже была здесь несколько раз.
Он кивает и бросает на меня взгляд, который означает, что нужно оставаться начеку. Этот дом по размеру больше стандартных лондонских, но вовсе не смотрится инородно на улице, где почти все дома георгианские. Весь двор залит бетоном, и здание практически не отличается от других в боро. Да, этот дом не мешало бы покрасить, но даже проходя мимо него каждый день, вы вряд ли догадались бы, что это хостел для вышедших из тюрьмы алкоголиков. Разумеется, если бы вы не встретились лицом к лицу с одним из его обитателей.
Мы вместе поднимаемся по бетонным ступеням. Дэррил уверенно и громко стучит в дверь. Три раза. Каждый, кто услышит такой стук, сразу поймет, что это полиция. Я смотрю на грязные окна и не замечаю никакого движения за сероватыми занавесками. Мы ждем несколько секунд, а затем Дэррил стучит еще раз. Я отступаю на несколько шагов назад, чтобы видеть все окна, и замечаю, что занавеска в правом верхнем окне шевельнулась.
– Движение в правом верхнем окне, – говорю я, наблюдая за едва заметным движением занавески.
– С меня хватит, – говорит Дэррил и нагибается к прорези для писем. Он приподнимает пластиковую заслонку и кричит: – Полиция! Откройте дверь, или нам придется ее выбить!
Его басовитый голос эхом расходится по всему двору. Когда я снова подхожу к двери, в окне мелькает тень. Дверь открывается, и мы видим перед собой неопрятного мужчину в боксерских трусах. Еще до того, как он успевает открыть рот, я чувствую запах перегара.
– Что, блин, опять случилось? – спрашивает он, широко зевая, и я вижу его гнилые задние зубы и обложенный язык.
– Нам позвонили и сообщили, что здесь произошла драка.
Я смотрю мимо него в пустой коридор, а он трет глаза волосатыми руками.
– Это все идиоты наверху, – говорит он, указывая большим пальцем на лестницу позади себя. – Они снова подрались. Разбудили меня.
– Сколько человек здесь проживает? – спрашивает Дэррил. Он оценивает риски: чем меньше вышедших на свободу алкоголиков, ненавидящих полицейских, тем лучше.
– Семь, включая меня, – отвечает мужчина и кивает в сторону потолка. – Никого нет дома, кроме еще двух человек. Они в комнатах номер пять и шесть. Им нравится выбивать все дерьмо друг из друга время от времени. Когда успокаиваются, снова становятся лучшими друзьями.
Он громко хрипит, а затем заходится диким кашлем. Я незаметно делаю шаг назад, борясь с желанием закрыть рукой рот и нос.
Половина рыжих волос торчит вверх, а половина прижата к голове – открывший дверь явно только поднялся с постели. Однако нам все равно следует все проверить. Я спрашиваю его персональные данные, и он неохотно их называет. Его зовут мистер Ахерн. Я иду осмотреть его комнату на выявление следов драки и, к своему большому удивлению, вижу чистую и аккуратную спальню. Мне стыдно, что я так плохо о нем думала.
– Теперь мне можно вернуться в постель? – спрашивает он, и я отвечаю ему утвердительным кивком и улыбкой.
– Спасибо за помощь, сэр, – благодарю я.
Он что-то бормочет в ответ, а затем захлопывает дверь своей комнаты. Слышу, как он запирает ее на щеколду. Можно понять, почему в таком месте двери стараются держать запертыми. Мы идем в дальний конец коридора. На полу валяются рекламные буклеты ресторанов быстрого питания и невскрытые письма. Мы видим четыре закрытых двери и одну открытую, которая ведет на кухню. У каждого гостя отдельная комната, но они делят уборную и кухню. Я качаю головой, представляя туалет в этом доме, и обещаю себе приложить все силы, чтобы не заходить туда.
Дэррил поднимается по лестнице впереди меня, и я пытаюсь догнать его. Мы попадаем в крошечный коридор с тремя закрытыми дверьми и одной открытой. Полагаю, что открытая ведет в уборную. Торопливо прохожу мимо нее и встаю между Дэррилом и входом в комнату номер семь. На каждой двери висит медный номер. Из комнат под номерами пять и шесть до нас не доносится ни звука. Дэррил водит указательным пальцем между двумя дверьми и наугад стучится в дверь пятой комнаты. Я закатываю глаза и улыбаюсь.
Мы слышим, как кто-то шаркает, громко обо что-то ударяется и ругается.
– Открывайте, это полиция!
Я слышу, как проворачивается ключ, а затем дверь открывается на несколько сантиметров. Сначала появляется узловатая рука с ссадинами на костяшках, а потом половина морщинистого лица. Это лысый мужчина с татуировками в виде слез под правым глазом. Он смотрит на нас невинными круглыми глазами.
– Да, офицеры? – говорит он.
Когда он говорит, его щеки слегка подергиваются, и мне интересно, с чем это связано: с похмельем или недавней дракой. Дэррил осторожно просовывает ботинок в дверную щель.
– Нам сообщили о драке. Мы должны войти и удостовериться, что все в порядке.
Мужчина изо всех сил старается изобразить шок. Это комично, и я сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть.
– Нет-нет, офицер, здесь ничего не было, – говорит он. Он бросает взгляд назад, словно желая еще раз удостовериться, что все в полном порядке, а затем кивает нам, пытаясь убедить в своей правоте. – У нас здесь все хорошо, но все равно спасибо.
Запах в его комнате не такой, как в комнате ирландца этажом ниже. Тоже неприятный, но более свежий. Это запах алкоголя, выпитого недавно и в больших количествах, который смешан с запахом грязного мужского тела. Мужчина отворачивается и пытается закрыть дверь, но ботинок Дэррила остается на месте.
– Если у вас все в порядке, почему у вас на пальцах кровь?
Когда Дэррил говорит это, я замечаю темно-красные пятна под ногтями мужчины. Мои щеки краснеют, когда понимаю, что раньше не обратила на это никакого внимания. Почему я их не заметила? Я стою настолько близко к двери, что вижу слабые красноватые отпечатки пальцев на белой краске.
Я понимаю, что что-то не так. Следы крови не появляются без причины.
Не дожидаясь ответа, Дэррил наваливается на дверь и распахивает ее. Лысый мужчина пятится.
– У меня есть причины полагать, что по этому адресу кого-то ранили, и я все здесь осмотрю.
Вид крови насторожил нас, и, входя в комнату, мы держим руки на дубинках, закрепленных на поясах. Комната пуста. Пуста, если не считать алюминиевых банок, сплющенных пластиковых бутылок из-под сидра, окурков и пустых контейнеров из-под еды на вынос. Мужчина стоит, пошатываясь, в центре комнаты, и при мысли о том, насколько жалким является его существование, у меня перехватывает дыхание. В комнате пахнет сыростью и грязью. Из мебели лишь односпальная кровать, стоящая у стены, маленький прикроватный столик с двумя стульями и шкаф без дверцы. Я оборачиваюсь на входную дверь и без удивления замечаю за ней деревянную биту. Для нас или для них?
Мужчина смотрит на свои руки и что-то бормочет. Теперь, когда вижу его лицо целиком, я замечаю ссадину под левым глазом и размазанную кровь под ней. Его нос выглядит опухшим, а веко имеет синеватый оттенок. Больше крови нигде нет, и я немного расслабляюсь. Дэррил явно чувствует то же самое, потому что достает блокнот и начинает записывать личные данные мужчины.
– Кто же ударил вас в глаз? – спрашивает Дэррил. Мужчина бормочет, что упал, и Дэррил закатывает глаза. Зловонный воздух заполняет мои ноздри, и я начинаю дышать через рот. Мне хочется побыстрее выйти из этой маленькой комнаты.
– Я постучу в шестую комнату, – говорю я Дэррилу, наступая на горы мусора по пути к выходу.
– Зови, если я тебе понадоблюсь, – отвечает он, не отводя глаз от мужчины.
Я выхожу из комнаты и делаю глубокий вдох. Воздух здесь гораздо свежее. Часть меня хочет дождаться Дэррила, однако другая, которая борется за равные права женщин и мужчин в этой профессии, говорит, что мне не требуется присутствие крупного мужчины, чтобы хорошо выполнять свою работу. Я справлюсь сама. Я смотрю на дверь шестой комнаты и стучусь в нее.
Замечаю следы крови как раз в тот момент, когда понимаю, что дверь не заперта. Она медленно открывается, и я вижу перед собой темную комнату. Пересекаю порог и оказываюсь во мраке. Плотные шторы практически не пропускают света, а редкие солнечные лучи, которые все же проникают внутрь, тускнеют в густых клубах сигаретного дыма, окружающего лампочку без плафона, поднимаясь вверх, слово гигантское дымовое кольцо.
– Здесь кто-нибудь есть? – спрашиваю я, проходя вглубь комнаты. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я замечаю старый диван вдоль одной из стен. На ковре рядом с ним стоит стеклянная пепельница с горящей сигаретой. Я хмурюсь и слышу, что дверь за мной захлопывается.
* * *
Я решаю, что нет смысла притворяться.
– Мистер Диксон, – произнося его имя, я кладу правую руку на газовый баллончик, а левую – на дубинку. Я делаю это открыто, желая, чтобы он видел. Поднимаю подбородок и смотрю ему прямо в глаза. – Так что же произошло сегодня утром?
– Ах, ты все же меня помнишь.
Похоже, он принял тот факт, что я знаю его имя, за странный комплимент. Он приподнимает густую бровь и скользит взглядом по мне снизу-вверх, задерживаясь на некоторых местах. Каждая часть моего тела, на которую он смотрит, наполняется отвращением. Я смотрю на дверь позади него. До нее не получится добраться так, чтобы он меня не схватил. Страх сжимает мне грудь железной хваткой. Я отгоняю его. Я не дам тебе подумать, что я слабая.
Обмануть Диксона не получится. Он следит за направлением моего взгляда и, вероятно, догадывается, о чем я думаю. Он давит левой рукой на костяшки правой так, что они хрустят. Я опускаю глаза и замечаю на них свежие красные ссадины. На его лице появляется уверенная ухмылка, и от всей его фигуры исходит опасность. Я знаю, что он один из тех ненормальных, что питаются страхом более слабых людей. Я видела историю его приводов в полицию и знаю, сколько вреда он причинил женщинам в прошлом. Более слабым женщинам, чем я. Даже в этой атмосфере опасности я стыжусь своих мыслей. Однако сейчас не время для жалости и эмпатии. В моей голове есть место только для одной мысли: я не жертва.
В этот момент я понимаю, что он не станет объяснять причину драки. Я не достану блокнот и не запишу время, сегодняшнее число и дату рождения Диксона. Я осознаю, что он хочет причинить мне вред. Большой вред. Наблюдая за тем, как кривятся его губы, я понимаю, что в эту секунду его больше ничего не волнует. Ему плевать, вернется ли он в тюрьму. Плевать, на какой срок. В эту секунду он даже не думает о том, чтобы выпить. Сейчас он хочет лишь причинить мне боль. Он знает, как будет здорово преподать мне урок. Показать мне, кто здесь главный. Пустить мне кровь. Вернуться в тюрьму и стать живой легендой, которая прикончила копа.
Подходя ко мне, он слегка наклоняет голову. Вены на его руках напрягаются и пульсируют. Та часть меня, которая хотела дождаться Дэррила, рвется прокричать его имя. Он сможет тебя спасти. Если я закричу, он будет здесь через секунду. Диксона прижмут лицом к грязному ковру еще до того, как он осознает, что произошло. Однако другая часть меня упрямится как мул. Я справлюсь. Если позову на помощь, то покажу, насколько слаба. Если я позову на помощь, то докажу, что все, кто когда-либо высмеивал женщин-полицейских, были правы. Если позову на помощь, Диксон поймет, как я напугана.
– Еще шаг – и я пущу газ вам в лицо.
Я выпрямляю руку и направляю баллончик прямо ему в лицо. Целься в грудь. Никогда не используй баллончик в замкнутом пространстве. Не распыляй газ прямо в глаза. К черту все это. Если этот мерзавец подойдет ближе, я пущу ему струю прямо в лицо.
Диксон останавливается, и я чуть ли не вскрикиваю от облегчения. Он поднимает руки и показывает мне открытые ладони.
– Ладно, девочка, ладно.
Он делает шаг назад и опускает голову. Я ликую при мысли о том, что одержала победу, и, когда уровень адреналина падает, мои ноги становятся ватными. Но я не двигаюсь. Я знаю, что должна арестовать его за нападение. Очевидно, что это он нанес травмы своему соседу, и я не собираюсь оставлять этих двух пьяниц вдвоем, чтобы они продолжили избивать друг друга. Но я не смогу арестовать его в одиночку. Хватит храбриться. Продолжая держать баллончик левой рукой, правой я снимаю рацию с держателя на жилете. Мне не нужно смотреть на нее, чтобы нажать на нужные кнопки, но по привычке я все же бросаю взгляд вниз. И в этот момент комната наполняется движением.
Я отвела глаза от противника лишь на один момент – и упустила слишком многое.
Краем глаза я замечаю, что Диксон резко поднял голову. За долю секунды, в течение которой мой мозг распознает опасность, он подпрыгивает ко мне и набрасывается. Баллончик оказывается прижат к моей груди, когда мы оба валимся на пол. Я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить падение. Он лежит на мне, и тяжесть его тела сдавливает мне грудь. Я не могу дышать. Мои руки прижаты к жилету, а ноздри заполнены отвратительным запахом алкоголя, который источает каждая пора Диксона. Он меня убьет. Он двигается на мне, придавливая мои ноги своими так, чтобы каждый сантиметр моего тела был прижат к полу. В этот момент пустота в моей голове сменяется потоком мыслей. Да сделай что-нибудь наконец! Я все еще держу рацию в правой руке и пытаюсь нажать на ярко-оранжевую тревожную кнопку, расположенную в ее верхней части.
– Я не вернусь в тюрягу! – яростно орет Диксон мне в ухо.
Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на нажатии кнопки. Открываю рот, чтобы позвать Дэррила, но поскольку мне нечем дышать, издаю лишь глухой хрип. Вонючее тело Диксона все еще сдавливает мне грудь, и я не могу наполнить воздухом легкие. Я не могу пошевельнуться. Я не могу дышать. Я беззвучно открываю рот и чувствую, что поведение Диксона меняется.
– Ты, чертова тварь! – ревет он. Теперь в его голосе появилось что-то еще, кроме ярости. Он с силой давит тазом мне на живот, и горячо дышит в ухо. На меня накатывает волна страха и отвращения. Вдруг из неизвестных мне глубин моего тела вырывается волна силы, и я, подавшись вперед, толкаю его руками и ногами. Между нами образуется пространство в несколько миллиметров, но мне только это и нужно. Мои пальцы обхватывают верхнюю часть рации, и я уверенно нажимаю тревожную кнопку. В тот же момент рация начинает пронзительно пищать и вибрировать у меня на груди. У меня есть десять секунд, чтобы послать сигнал SOS. И я выкрикиваю лишь одно слово. Мне кажется, что я кричу так громко, что мой голос разобьет окна и разорвет барабанные перепонки Диксона, однако на самом деле лишь хриплю: «Дэррил».
Еще до того, как успеваю сомкнуть губы, дверь в комнату распахивается. Через мгновение Дэррил перекатывает на пол. Он заводит его руки за спину и упирается в его спину коленом. Диксон не оказывает сопротивления. Трус паршивый. Я встаю на колени и стараюсь не дать приступу головокружения взять надо мной верх.
– 215, прием!
Моя рация продолжает вибрировать, и голос диспетчера доносится до меня сквозь туман в голове.
– Внимание всем постам! Требуется срочная помощь на Алабастер-драйв, 57.
Стоя на коленях и вытянув руки вдоль туловища, я молча смотрю, как Дэррил надевает на Диксона наручники. Я слушаю, как наряд за нарядом назначает себя на этот вызов. Вся наша команда бросает свои дела, чтобы прийти нам на помощь. Я ощущаю знакомый прилив эмоций, думая о том, как объединяется команда, чтобы защитить одного из своих коллег. Затем полицейская сирена нарушает тишину за окном.
– Би Экс 21 на месте.
Внизу раздаются крики и топот сапог. Туман в моей голове рассеивается, и я начинаю приходить в себя. Фокусируюсь на комнате, и меня посещают привычные мысли. Ну ты и идиотка. Перестань вести себя как «Дорис». Я поднимаюсь на ноги и подношу рацию к губам.
– Би Экс, это 215. Больше нарядов не требуется.
Я отключаю сигнал тревоги на рации как раз в тот момент, когда в комнату вбегают Бен и Керис. Они видят на полу Диксона, прижатого Дэррилом, и кивают в мою сторону.
– Ты в порядке? – спрашивает Бен.
– Лучше не бывает, – отвечаю я с улыбкой и поворачиваюсь к Диксону.
* * *
Я арестовываю Диксона за нападение на соседа и на сотрудника полиции. У меня нет травм, а сосед Диксона наверняка не будет свидетельствовать против него, поэтому я уверена, что ни одно из двух дел дальше не пойдет. Тем не менее он условно-досрочно освобожден, и есть маленький шанс, что из-за плохого поведения его отправят в тюрьму отбывать наказание до конца. Мысль об этом вызывает у меня улыбку. Я иду по коридору хостела. Диксон уже находится в автозаке, и я с нетерпением жду, когда захлопну дверь камеры прямо перед его лицом.
Когда прохожу мимо двери мистера Ахерна, она открывается, и глаза на его помятом лице устремляются на меня.
– Чё с вами случилось?
Вероятно, я выгляжу сконфуженной, потому что он указывает на свою голову, а затем делает жест в мою сторону.
– Ваши волосы!
Я трогаю волосы и понимаю, что множество крупных прядей выбилось из пучка, который сделала утром. Мистер Ахерн захлопывает дверь прежде, чем я успеваю поблагодарить его, так что я направляюсь к автозаку. Заглядываю в его заднюю часть, где сидит Дэррил и присматривает за Диксоном.
– Ты надеялся, что я приеду в участок в таком виде? – спрашиваю я, указывая на птичье гнездо на своей голове.
– О да! – смеется Дэррил.
Я трясу головой и слышу щелчок позади себя. Поворачиваюсь и понимаю, что смотрю прямо в камеру телефона Бена.
– Повешу это фото на твой шкафчик, – говорит он, подмигивая.
Я закатываю глаза и забираюсь в заднюю часть автозака. Диксон – мой задержанный, и я буду наблюдать за ним, пока мы не приедем в изолятор. Дэррил вылезает и идет к нашему автомобилю.
– Увидимся в участке! – кричу я ему. Затем я закрываю дверь, и автозак начинает движение. Я бросаю взгляд на Диксона и вижу, что он таращится на меня. Он наклоняет голову.
– Я смогу покурить в изоляторе? – спрашивает он.
Я делаю глубокий вдох.
– Посмотрим.
13. Фредди
Я смотрю на маленькую белую палочку. Мой взгляд прикован к синим полоскам, которые светятся в моих глазах, как двойная сплошная в свете фар. Вспоминаю грязный туалет Хендона. Как это могло случиться со мной? Снова. Я сижу в уборной в доме моих родителей. Три года я снимала квартиру с коллегами, но теперь снова живу с мамой и папой, пока не найду следующую съемную квартиру. В моей голове проносится тысяча мыслей. Мы пользуемся презервативами! Как я скажу об этом Джону? Мы встречаемся всего три месяца. Точнее говоря, даже не встречаемся, а спим друг с другом. Спим после попоек с коллегами. У нас еще даже не было того самого разговора. Мы не обсуждали, являемся ли парой. Я обхватываю голову руками и смотрю на свои лодыжки. Я даже не знаю, что чувствую к Джону. Мне двадцать восемь, и я посвятила пять лет карьере своей мечты. Я получаю удовольствие от каждого рабочего дня, своей команды, волнения. Я не хочу сидеть за столом!
Однако в моей голове раздаются и другие голоса. Радостные. Когда я прислушиваюсь к ним, они становятся громче. Ребенок. Я глажу ладонью свой живот и представляю, как буду стоять перед зеркалом и обнимать его, когда он станет большим и круглым. Второй шанс. Я вспоминаю свою беременность в Хендоне, и у меня дрожь проходит по телу, когда я снова чувствую прикосновение гинекологического зеркала. Я вспоминаю боль, которая тогда не отступала много дней. Я не могу пройти через это снова. Всего две недели назад мы с Джоном лежали в постели в его квартире в Уолтамстоу, и я рассказывала ему, через что мне пришлось пройти во время обучения в Хендоне. Он стал вторым человеком, с которым я поделилась этим, не считая отца того ребенка и нескольких преподавателей Хендона, которым я обязана была сообщить. Каждое слово давалось мне с трудом, и, закончив рассказ, я думала, что он осудит, однако Джон лишь обнял меня. Я сказала ему, что никогда не решусь на это снова и что мне нужно начать принимать противозачаточные таблетки. Я качаю головой. Через два дня я записана к гинекологу. Учитывая мое сегодняшнее открытие, у нас будет не тот разговор, на который я настраивалась.
Мне нравится моя работа. Дела, вызовы. Я не готова отказаться от этого ради ребенка. Или все же готова?
Я заворачиваю тест в туалетную бумагу и засовываю его в рукав, а затем быстро возвращаюсь в свою комнату. Я прячу тест под подушку и встаю в центре комнаты, поставив руки на бедра. Сегодня суббота, и на часах 10:00. В 14:00 я должна выйти на вечернюю смену. Это как раз то, что мне нужно после судьбоносного открытия. У меня точно не будет много времени на размышления. Возможно, это даже к лучшему. Я запускаю руки в волосы и начинаю бродить по комнате. Мама и папа сейчас внизу. Я совершила ошибку, не рассказав им обо всем в первый раз, и всегда об этом жалела. Я не собираюсь наступать на те же грабли. Решительно выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице, не давая себе возможности передумать. Останавливаюсь в прихожей и заглядываю в гостиную. Дверь почти закрыта, но сквозь матовое стекло я вижу маму. Открываю дверь и делаю шаг в комнату, чувствуя, как сердце бешено колотится у меня в груди. Мама читает электронную книгу. Мои родители обожают книги и передали любовь к чтению мне. Как и я, мама обладает способностью целиком погружаться в произведение. Она увлечена и не замечает меня. Слезы начинают течь по моим щекам, и мама замечает меня лишь тогда, когда я невольно всхлипываю.
– Элис! Что случилось? – спрашивает она. Ее лицо становится встревоженным.
Я сажусь на кожаный диван рядом с ней. Она обвивает меня руками, и я прижимаюсь к ней. У меня истерика, и я чувствую, как у меня распухают нос и рот. Мне трудно дышать. Я не знаю, как рассказать ей обо всем, но чувствую, что мне нужно снять этот груз со своей души.
– Я беременна.
– О! – произносит мама, соединяя руки. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, насколько радостно звучит ее восклицание. Затем она несколько мгновений размышляет над моими слезами и снова произносит «о», но уже на октаву ниже.
– Что бы ты ни решила, мы тебя поддержим, – это первые слова, которые вылетают из ее рта. Я знала, что так будет. Я снова проклинаю себя за то, что не рассказала ей обо всем много лет назад.
– Я просто не знаю, что делать, – говорю я хрипло. – Могу ли я позволить себе малыша? Я не замужем и даже не в постоянных отношениях. Я люблю свою работу… – когда я говорю это, у меня в голове проносится мрачная мысль. Вдруг судьба меня наказывает? Вдруг с малышом что-то не так?
Мама берет меня за руку, и я чувствую тепло ее сухой кожи.
– Думаю, то, что ты уже называешь его малышом, многое говорит о твоих чувствах.
Я киваю. А затем качаю головой.
– Господи, как мне рассказать об этом Джону?
– Не беспокойся о Джоне. Сначала разберись в своих чувствах. Прими решение – торопиться нет необходимости. Мы поможем тебе, что бы ты ни решила.
– Мне придется скоро поехать на работу, – я беру салфетку с журнального столика и вытираю слезы. – Я должна привести себя в порядок.
– Почему бы тебе не попросить выходной? Сегодня ты наверняка не сможешь сосредоточиться, – говорит мама обеспокоенно.
– Нет, мне нужно ехать. У нас и так сейчас нехватка кадров, – отвечаю я. Двое наших сотрудников лежат в больнице с травмами, недавно полученными на работе, еще один уже давно находится на больничном. – Кроме того, дома я с ума сойду.
Я выхожу из комнаты, но, прежде чем успеваю зайти в ванную, мама окликает меня.
– Я знаю, срок маленький и ты еще не приняла решения, но, пожалуйста, будь осторожна, – говорит она, бросая взгляд на мой живот.
Я киваю.
– Я всегда осторожна, мам. Не беспокойся.
* * *
Не знаю, как мне удавалось кивать и улыбаться на собрании нашей команды, но теперь я уже сижу за рулем автозака. У меня краснеют щеки, когда я думаю о Джоне и разговоре, который должен между нами состояться. Он пытался поймать мой взгляд во время собрания, но я смотрела только вперед. Выбежала из двери, как только нас отпустили, и остановилась лишь для того, чтобы захватить вещмешок по пути на парковку. Теперь я украдкой смотрю в боковые зеркала на членов нашей команды, которые выходят из задних дверей участка. Я бросаю взгляд на Лиз, моего сегодняшнего оператора. Она прошла долгий путь с того вызова на внезапную смерть и уже тоже водит служебную машину. Я вспоминаю тело Хильды, и на меня неожиданно накатывает волна тошноты. Нахмурившись, вспоминаю, насколько чувствительна я была в Хендоне. Вероятно, дело в гормонах.
– Ты в порядке? – спрашивает Лиз, пристально глядя на меня. – Я уже ввела наши данные, можно ехать.
– Отлично.
Я широко ей улыбаюсь и надеюсь, что улыбка отражается в моих глазах. Завожу двигатель, и, отпуская ручной тормоз, вижу, что к нам приближается Джон. Он спешит к автозаку, сияя своей белозубой улыбкой, которая мне так нравится. Он поднимает руку, зная, что я смотрю на него в зеркало заднего вида. У меня сводит желудок, а над верхней губой выступают капли пота. Я подъезжаю к воротам, и, пока они медленно открываются, мои пальцы танцуют на руле. Джон опускает руку, поняв, что я не собираюсь дожидаться его. Выезжая из ворот на громыхающем автозаке, я сглатываю чувство вины. Джон исчезает вдали, но змеи в моем животе продолжают извиваться.
Из-за череды вызовов у меня нет времени подумать о чем-либо, однако в 19:00 голоса по радио ненадолго замолкают, и мы возвращаемся в участок, чтобы перекусить. Я паркую автомобиль на заднем дворе, стараясь игнорировать страх встречи с Джоном, как вдруг на нашем бортовом компьютере высвечивается новый вызов. Мы работали без перерыва с 14:00 и собирались поесть.
– Боже, я такая голодная, – говорит Лиз, поглаживая живот.
– Да, я тоже. Давай отменим этот вызов, – предлагаю я. Я подношу рацию к губам, собираясь сказать диспетчеру, что у нас перерыв, но тут кое-что привлекает мое внимание. – Подожди секунду.
Я читаю текст вызова: «79-летний мужчина не выходил из дома с утра понедельника, это совсем для него не характерно. Возможно, ему стало плохо за закрытыми дверьми. Требуется проверка». Сегодня среда. Я смотрю на Лиз и понимаю, что она тоже это прочитала. Я замечаю, что обеспокоенная соседка позвонила в 17:37. У нас была очень занятая смена, полная срочных вызовов и поездок с мигалками. Этот несрочный вызов отошел на задний план.
– Возможно, внезапная смерть, – говорю я. – Это может подождать?
Лиз задумчиво смотрит на меня.
– Вдруг это не внезапная смерть? Вдруг он жив?
Ей не нужно добавлять слово «еще», мы обе его подразумеваем. Я киваю и даю задний ход.
– Я надеялась, что ты это скажешь, – говорю я.
Снова подъезжаю к воротам. В конце концов, в чем смысл проверки благополучия человека, если полиция не может доехать до него несколько часов? Мы обладаем правом вторжения на частную территорию, чтобы защищать жизнь и здоровье людей. Нельзя изначально предполагать, что они уже мертвы.
– Пообедали, называется, – говорит Лиз с улыбкой. Она стала прекрасным полицейским, и мне очень приятно работать с человеком, который находится со мной на одной волне. Мы обе предпочитаем отправиться на вызов, а не обедать в участке. – Если он действительно умер, то тело хотя бы относительно свежее.
– Да, это не будет вторая Хильда, – отвечаю я.