– Неважно, какие вопросы задает адвокат. Единственное, что действительно важно – то, что никто из родственников так и не выполнил своих обязательств перед нами. Они забрали себе все имущество и не оставили нам ничего.

Адвокат в заметном раздражении сдалась после пятого вопроса.

Перед тем как объявить заседание закрытым, секретарь спросил, не хочу ли я что-нибудь добавить. Я посмотрел на Магдалену и сказал ей, что не понимаю, почему она так злится на меня, зная, что против меня и моей младшей сестренки творится настоящее бесчинство.

– Хуан Пабло, мы уже не в восьмидесятых, и ты здесь не главный. У меня много друзей и знакомых, обладающих властью, и они меня защищают.

Тогда я сказал секретарю, что хочу добавить еще кое-что для протокола: «Я хочу, чтобы вы понимали: мне стыдно, что пришлось обращаться в суд, чтобы напомнить братьям и сестрам отца, что Пабло Эмилио Эскобар Гавирия существовал, был их братом, но еще – их единственным благодетелем. Никто из родственников по отцовской линии никогда сам не работал. Все они без исключения по-прежнему покупают одежду или пьют кофе не за свой счет, а за счет моего отца. Колумбия не смогла забыть Пабло Эскобара. В отличие от его семьи».

Теперь, когда имущество попало под арест, мяч оказался в нашем поле, а произволу пришло время отойти в прошлое. Эскобарам пришлось договариваться с нами и наконец отдать нам то, что принадлежало нам по праву.

Именно этот новый порядок в марте 2014 года заставил моих тетушек Альбу Марину и Глорию искать меня в здании «Альтос». Их визит заставил меня понервничать, но, выслушав мнения матери, тети Исабель и адвоката, я согласился поговорить с родственницами и назначил встречу в субботу 22 числа того же месяца.

Первым приехал мой адвокат, и мы договорились о двух вещах: мы будем говорить только после того, как заговорят дамы Эскобар, и, чтобы не ввязываться в бесплодные споры, ни в коем случае не вернемся к обсуждению прошлого. Через пять минут зазвонил домофон. Я встретил их в холле, и они приветствовали меня теми же фальшивыми улыбками, которые запомнились мне как их характерная черта.

– Привет! Ну что? – сказали они почти в унисон.

Я протянул им руку, чтобы они осознали уровень близости, на который могут рассчитывать, но Альба Марина, ответив на пожатие, все же резко притянула меня к себе и поцеловала в щеку.

Тетей она мне больше не была. Обе они не были.

Я провел родственниц в столовую, сел во главе стола и попросил сразу перейти к делу, чтобы не тратить время попусту. Сейчас я готов их выслушать.

– Хуан Пабло, нам очень больно смотреть на все происходящее. Не было никакой необходимости подавать на нас в суд за наследство, – заявила Марина. – Мы всегда были готовы отдать вам вашу долю дедушкиного наследства!

«Хорошее начало, – подумал я про себя. – Что может быть лучше лжи размером со стадион, чтобы начать примирительную встречу». Я помнил, как несколько лет назад, когда мы в очередной раз пытались получить то, что по завещанию принадлежало нам, они безучастно отвечали: «Что ж, мы с радостью отдадим вам вашу долю, только оплатите все расходы, подписание документов и налоги». Через адвокатов мы отвечали, что справедливо было бы платить поровну. Но от этого они постоянно открещивались.

– Мы хотим найти выход из положения. А вы чего хотите? Чего пытаетесь добиться? Сколько хотите получить? – сказала Марина.

Я ответил, что нам нужна часть одного из дедушкиных поместий, чтобы не оказалось в итоге, что у нас по клочку в нескольких из них: около девяти гектаров в поместье Ла Марина в муниципалитете Ла Сеха. Заодно мы бы скостили затраты на подписание документов о вступлении в наследство. Я пояснил, что получить мы хотим.

– А с чего это девять? Вам столько не полагается! Максимум шесть! – Альба Марина мгновенно перешла на повышенные тона.

– Потому что, согласно закону, мы имеем право по меньшей мере на шесть гектаров, но считаем, что нанесенный нам ущерб стоит еще три, – пояснил я.

– Мы не видим особенного смысла заводить уголовное дело, хотя вы сфабриковали документы и совершили множество других незаконных действий, – добавил мой адвокат. – Вас всех, включая адвокатов, стоило бы привести к ответственности за серьезные нарушения в процессе вступления в наследство. Но мы все же хотим найти полюбовное решение.

– Я должна рассказать вам, как все обстоит на самом деле! – заявила Марина – Роберто принадлежит четверть поместья, но он так погряз в долгах, что продал все одному очень опасному человеку, который сейчас находится в тюрьме.

Я поинтересовался:

– И кто же этот человек?

– Нет, мне страшно называть его имя! – тут же открестилась Альба Марина. – Спросите Роберто! Тем более, адвокат этого господина уже наложила арест на эту проданную долю, но не может больше ничего сделать, пока вы не снимете полный арест! Этот человек в ярости. Мы не знаем, что делать. Мы однажды приехали туда, когда там был Роберто… Как только он не оскорблял нас, какими только словами не называл! Он кричал на нас и говорил, что он здесь хозяин, и что нам нельзя туда возвращаться. Хуан Пабло, если вы не пойдете на уступки, Роберто попросту начнет продавать недвижимость нашего отца, и в конце концов мы все останемся ни с чем!

Даже глазом не моргнув, я ответил, что действовал строго в рамках закона, и если они считают мою просьбу невыполнимой, можно больше не пытаться найти какой-то еще выход. Пусть этим занимается суд, я приму его решение, даже если это решение вдруг окажется в пользу Роберто, не говоря уже о том, что в суде всегда можно подать апелляцию. Впрочем, я был уверен, что выиграю дело.

– Хуан Пабло, серьезно, сходи с таким предложением к тому человеку в тюрьме. С Роберто договориться невозможно, он попросту не пускает нас в свой дом, в тот голубой дом, который принадлежал твоему отцу и на долю которого мы тоже имеем право.

– Марина, я намереваюсь закончить этот судебный процесс так или иначе. Мы все устали от него. Я поговорю с моим адвокатом и через него передам наше итоговое предложение. А вы уж там сами решайте, соглашаться или нет.

Через два дня после этой встречи адвокат позвонил мне и сказал, что они наконец достигли соглашения. В тот же день мы сняли арест с имущества дедушки Абеля, и все было улажено. Наконец-то. Тринадцать лет спустя мы завершили эту тяжбу, в которой хотели всего лишь получить то, что принадлежало нам по закону.

Преодолев этот порог, я вдруг вспомнил о письме, которое написал своим родственникам по отцовской линии в день, когда конфликт, казалось, зашел в абсолютный тупик. Вот некоторые выдержки из него:



Семье, которой у меня не было:

Пожалуй, это последнее письмо, которое от меня получат братья и сестры отца.

(…) Мое желание обрести покой столь сильно, что я едва смею чувствовать законное желание предъявить каждому из вас претензии за ваши действия, бездействие и вероломное отношение к фигуре и памяти моего отца – человека, который отдал свою жизнь, чтобы жизнь каждого из нас продолжалась. (…) Я не буду говорить о деньгах, не буду перечислять непомерный, но уже покрывшийся мхом и пылью список понесенных мной убытков. Знать не хочу, сколькими еще способами вы извлечете выгоду из истории моего отца, это уже не важно. Я сохраню приятные воспоминания о нем и со временем, с Божьей помощью и мудростью жизни, возможно, смогу, как архитектор, перестроить и спроектировать более достойное будущее на руинах, оставшихся от этой семьи.

5

Откуда родом мой отец

– Милая, ты готова всю свою жизнь носить Пабло передачки в тюрьму?

– Да, мама, готова.

Этот короткий разговор между Викторией Евгенией Энао Вальехо и ее матерью Леонорой в 1973 году решил судьбу красивой, высокой, прилежной и очень юной девушки, которая спустя всего несколько лет стала моей мамой.

Леонора, которую в семье звали Норой, задала этот вопрос своей тринадцатилетней дочери, когда устала пытаться положить конец встречам дочери с Пабло Эмилио Эскобаром Гавирия, бабником старше Виктории на одиннадцать лет. Пабло был невысок, плохо одет, нигде подолгу не работал и даже не пытался скрыть свои преступные наклонности. Бабушка Нора, естественно, предпочла бы, чтобы красивая и умная Виктория вышла замуж за кого-то более обеспеченного и из более уважаемой семьи, поскольку Пабло Эскобар, как ни крути, был ей не пара.

* * *

Семьи Эскобар и Энао переехали в новый район Ла-Пас в 1964 году, но познакомились лишь спустя несколько лет. В те времена на эту сельскую окраину муниципалитета Энвигадо на задворках Медельина можно было попасть только по длинной и узкой грунтовой дороге.

В январе того же года Территориальный кредитный институт[21] предоставил Эскобарам жилье в новом поселке городского типа – один из десятков одинаковых одноэтажных домов с серыми крышами и маленькими садиками, полными ярких цветов, но без электричества и водопровода.

Переезд Эрмильды и Абеля Эскобаров с семью детьми в дом по соседству положил конец долгому пути, начавшемуся двадцать лет назад. В тот день Эрмильду назначили учительницей начальной школы в Эль Табласо – холодную и туманную маленькую деревушку в восточной Антьокии, окруженную зарослями ежевики и тамарилло[22] вперемешку с лугами, полными всевозможных цветов. Через несколько месяцев Абель, живший с родителями на ферме в шести километрах от школы, заприметил Эрмильду. Его привлекли манеры, образованность и предприимчивость учительницы, и вскоре неженатый фермер сделал ей предложение, на которое она сразу ответила согласием. Свадьба состоялась 4 марта 1946 года, после чего, согласно традициям тех лет, Эрмильда уволилась с учительской должности и переехала в дом свекров.

Десять месяцев спустя, 13 января 1947 года, родился мой дядя Роберто, а 1 декабря 1949 года – отец, которого назвали в честь деда: Пабло Эмилио.

В апреле 2014 года я вернулся в Эль Табласо, чтобы воссоздать в памяти некоторые нужные для книги детали, и навестил ферму дедушки Абеля. Она и сейчас стоит на том же месте, хоть и заметно обветшала; время так и не стерло след, который оставила семья отца. Справа от парадного крыльца, сразу, как войдешь – комната отца, два метра в ширину и два с половиной в длину. Даже деревянная дверь все та же, но что поразило меня больше всего – цвет стен: вопреки времени и пыли они оставались светло-голубыми. Этот цвет, цвет своего детства, отец любил всю жизнь.

Бабушка Эрмильда посвятила себя заботе о семье, однако вскоре выяснилось, что Абель был не в состоянии содержать их всех: ферма приносила недостаточно прибыли. Другого выбора не оставалось, и деду пришлось наняться к соседу, известному в Антьокии политическому лидеру Хоакину Вальехо Арбелаэсу[23], который взял Абеля на должность управляющего усадьбой Эль Тесоро.

Бабушка с дедушкой переехали в имение Вальехо, который фактически стал для них ангелом-хранителем. Эрмильда, любительница рассказывать о своей жизни, как-то упомянула, что, когда они переехали в Эль Тесоро, Хоакин ясно дал понять, что работа управляющего касается только Абеля и что она ни при каких обстоятельствах не обязана работать. По ее словам, Вальехо был к ним так добр, что они попросили его стать крестным отцом Пабло. Тот с радостью согласился и 4 декабря 1949 года вместе с женой Нелли пришел на церемонию в церкви Святого Николая в Рионегро.

И все же финансовые трудности никуда не делись. Эти повседневные невзгоды заставили бабушку, вопреки воле Абеля, просить о восстановлении ее в должности учителя в любом муниципалитете Антьокии. Бюрократы приняли ее просьбу, но решили наказать за своевольное замужество, и назначили в школу на юго-западе департамента, в деревне Титириби.

Туда бабушка с дедушкой и отправились. В то время было принято, чтобы учителя жили при школе, поэтому семья Эскобар Гавирия переехала в маленький дом по соседству. Пока Эрмильда вела уроки, Абель не слишком успешно пытался найти работу – маляром, садовником или хотя бы батраком.

Вскоре, однако, даже в этом уединенном и негостеприимном местечке их настигла длинная рука партизанской жестокости, разразившейся в Колумбии в апреле 1948 года после убийства лидера либералов Хорхе Эльесера Гайтана.

Шел 1952 год, и конфликт между консервативной и либеральной партиями настолько вышел из-под контроля, что бабушке с дедушкой и их семье даже пришлось несколько раз прятаться от пытавшихся их убить бандитов с мачете. В те годы из-за необходимости скрываться им пришлось сменить, по крайней мере, четыре школы. Из Титириби́ они переехали в Хирардоту, а потом еще в две другие деревни, где постоянный риск был обычной частью жизни.

Много лет спустя в Неаполитанской усадьбе бабушка усадила нескольких внуков у бассейна и заговорила об ужасном времени, когда они жили на волосок от смерти. Так и не забыв тревоги тех дней, она рассказала, как однажды холодной дождливой ночью пришли четверо бандитов, вооруженных мачете, и всей семье пришлось запереться в одном из школьных классов, чтобы им не отрубили головы. Такова была в те годы обычная практика среди рядовых сторонников как либералов, так и консерваторов[24]. В панике бабушка приказала мужу и детям сохранять абсолютное молчание, не вставать с пола и тем более не выглядывать в окно, потому что видела на стенах тени убийц. Когда ей казалось, что спасение уже невозможно, она обратилась к единственному христианскому образу, который был – изображению Младенца Иисуса Аточи[25]. Беззвучным шепотом она пообещала построить церковь в его честь, если он теперь спасет их.

Они выжили, и бабушка стала преданной почитательницей Младенца Иисуса Аточи. Она носила его образок и даже устроила его алтарь в своей комнате. Обещанную церковь она возвела много лет спустя на одном из участков, купленных отцом под социальное жилье в рамках плана «Медельин без трущоб». Отец профинансировал и строительство церкви, и бабушка наконец вздохнула с облегчением, выполнив обещание, столько лет назад сохранившее ей жизнь.

Постоянной тревоге пришел конец, когда бабушку Эрмильду перевели в школу Гуаябито возле Рионегро. Это было старое здание с двумя учебными классами, одним туалетом и одной большой комнатой для учителя. В ней-то и разместились дедушка с бабушкой и детьми, которых было уже шестеро: за несколько лет постоянных переездов родились Глория, Архемиро, Альба Марина и Лус Мария.

Роберто и Пабло первые два класса начальной школы отучились в школе Гуаябито. Но это все еще была только начальная школа, учиться в ней можно было только до четвертого класса, и им пришлось перевестись в школу побольше – уже в Рионегро. Так братья оказались в школе Хулио Санин, до которой нужно было идти два часа по грунтовой дороге. Часто братья ходили по ней босиком.

Бабушке тяжело было смотреть на мучения сыновей. Ей удалось накопить на велосипед для Роберто, и его приобретение стало настоящим облегчением. Какое-то время они так и ездили – Роберто крутил педали, Пабло сидел на багажнике, но Роберто постоянно жаловался на то, какой Пабло тяжелый, и вскоре бабушка сумела приобрести и второй велосипед, тем самым поставив сыновей в равное положение.

Со временем Роберто увлекся велогонками, и соперничество между братьями стало расти не по дням, а по часам. Роберто усиленно тренировался каждый день, тогда как Пабло не прикладывал особенных усилий и все равно побеждал. Роберто вынужден был тренироваться еще упорнее и все больше злился.

Соперничество поначалу казалось безобидным. И все же оно породило, а потом и усилило неприязнь Роберто к Пабло, обострившуюся некоторое время спустя, когда Пабло обставил брата в гораздо более серьезной, пусть уже и не велосипедной гонке: он первым стал миллионером. Постепенно Пабло отдалился от Роберто и начал проводить все больше времени с двоюродным братом Густаво Гавирией, приезжавшим в гости каждые выходные.

Следующий поворот в жизни семьи Эскобар Гавирия произошел, когда Эрмильда – снова против воли Абеля, который предпочел бы и дальше жить в деревне – сумела добиться перевода в школу в Медельине. Убежденная, что ее теперь уже семеро детей (к тому времени на свет появился самый младший сын – Фернандо) смогут получить образование только в столице региона, она дергала за все доступные ей ниточки.

Семья переехала в большой уютный дом в районе Франсиско Антонио Сеа в Медельине, принадлежавший прабабушке Инес – матери Эрмильды, владелице успешной красильной фабрики. Бабушка начала преподавать в школе малообеспеченного районе Энсисо высоко на холме. Но переезд в Медельин не означал, что их скитания подошли к концу. В течение следующих двух лет бабушку переводили в школы Каракас и Сан-Бернардита в других частях города, и семье пришлось еще несколько раз переехать.

Наконец в середине 1960-х семья обосновалась в Ла-Пасе. В их доме было три спальни, ванная комната, столовая, совмещенная с гостиной, кухня и двор. Они постарались, как могли, уместиться в две спальни, а в третьей, в передней части дома, дедушка устроил небольшой магазин, который, впрочем, через несколько месяцев разорился из-за отсутствия клиентов.

Пабло, готовый схватиться за любую возможность, забрал эту комнату себе и выкрасил стены в светло-голубой – так же, как было в Эль Табласо. Он также объявил две полки, оставшиеся от неудавшегося родительского бизнеса, библиотекой: там были несколько томов о политике, коллекция «Ридерз Дайджест» и книги коммунистических лидеров – Владимира Ильича Ленина и Мао Цзэдуна. В углу этой импровизированной библиотеки красовался настоящий человеческий череп.

– Видишь ли, Грегори, однажды я решил бросить вызов своим страхам и подумал, что лучший способ сделать это – пробраться на кладбище в полночь и украсть череп из могилы. Никто меня не заметил, и ничего со мной не случилось. Потом я отчистил череп, покрыл его лаком, и какое-то время он служил мне пресс-папье, – рассказал мне как-то отец.

Когда семья переехала в Ла-Пас, ему вот-вот должно было исполниться пятнадцать, а еще через несколько недель он поступил в лицей департамента Антьокия. Дорога туда занимала полчаса на автобусе. Учился он во вторую смену, а вечерами в кафе «Игуана» встречался с друзьями. Братья Торо, братья Майя, Распутин и Родригито – с ними он пил красное вино, спорил и записывал из этих споров самое интересное.

Компания была дружной настолько, что вскоре превратилась в настоящий скаутский отряд. Парни зарабатывали деньги уличными танцевальными представлениями, стригли газоны по субботам, а по воскресеньям выбирались на ближайшую гору «в поход». В кинотеатре «Колумбия» городка Энвигадо они тоже стали завсегдатаями и два-три раза в неделю бегали туда смотреть фильмы о Джеймсе Бонде, вестерны и мексиканские киноленты. Они постоянно подтрунивали друг над другом, но не настолько, чтобы можно было поссориться. Отец тогда поставил лишь одно условие: не называть его карликом и коротышкой. Он бесился, ощущая себя самым низкорослым, и всегда мечтал быть выше своих 167 сантиметров.

Затем в жизнь друзей ворвалась политика. Мальчишки, и мой отец не меньше прочих, были достаточно осведомлены о революции Фиделя Кастро на Кубе и убийстве Патриса Лумумбы, лидера конголезских антиколониалистов, в январе 1961 года. Особенно отец заинтересовался историей жизни последнего и какое-то время постоянно ссылался в разговорах на его поступки, решения и личные качества.

Мировые потрясения в Колумбии обернулись уличными протестами; по большей части на улицы вышли студенты университетов. Отец был на одной из таких демонстраций, организованной Университетом Антьокии, и той же ночью, встретившись с друзьями в кафе, сказал: «Однажды и я устрою революцию, но свою и для себя!» Он был в такой ярости из-за того, как полиция расправлялась со студенческими протестами, что каждый раз, когда по району проезжала полицейская машина, он бросал в нее камни и называл полицейских не иначе как «гребаными свиньями».

Все больше времени он проводил с кузеном Густаво, поскольку теперь они учились в одной школе. Роберто тем временем полностью посвятил себя велогонкам и участвовал в национальных соревнованиях. Он даже совершил пару удачных заездов в Италии и Коста-Рике. Однако выигрыши дяди не покрывали расходов, пришлось найти спонсора – им стал магазин электроники «Братья Мора».

Впоследствии отец избегал разговоров об этом, но за время, когда мы вынуждены были скрываться, он рассказал кое-что и о том, как началась его криминальная карьера. По большому счету, ключевым был день, когда он узнал, как подделать выпускной диплом лицея, в котором учился.

Чтобы это провернуть, они с Густаво раздобыли ключи от учительской и тайком сделали слепок в пластилиновой форме. После этого было уже проще выкрасть бланки дипломов с печатями школы и сделать копии этих печатей. Напоследок друзья научились подделывать почерк учителей: нужно было выставлять итоговые оценки и ставить подписи. Таким образом десятки молодых людей окончили лицей департамента Антьокия, ни дня в нем не проучившись.

Ключам от учительской нашлось и еще одно применение: какое-то время отец с Густаво продавали соученикам ответы на тесты по сложным предметам вроде математики и химии. Но когда слишком многие ученики стали постоянно получать высокие оценки, школьная администрация что-то заподозрила и поменяла тесты.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, В КОШЕЛЬКЕ ПАБЛО ЭСКОБАРА ПРИБАВИЛОСЬ ДЕНЕГ, И ЭТО ПОБУДИЛО ЕГО ПРОДОЛЖАТЬ «МАЛЕНЬКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ».


Примерно в то же время отец и Густаво начали воровать апельсины из сада усадьбы в нескольких кварталах от района Ла-Пас, известной в округе как «поместье черных», и продавали их на рынке. Иногда они заходили в магазинчик в верхней части района и как бы нечаянно спотыкались о прилавок с апельсинами. Фрукты падали, катились вниз по склону, а там уже мальчишки их подбирали и продавали ночью владельцу того самого магазина.

Тогда же начала разрастаться и отцовская коллекция журналов. Он просил соседских детей тайком приносить ему купленные и позабытые родителями выпуски и в итоге получал самые свежие в округе. Он был так хорош в искусстве убеждать, что ухитрялся сдавать журналы соседям в аренду на выходные.

Постепенно компания становилась все смелее. Однажды они даже угнали «Кадиллак» епископа Медельинского, когда тот приехал на церемонию закладки фундамента в их районе: один из парней, студент технического училища, мог завести автомобиль без ключей. Однако, накатавшись по окрестным деревням, они вернулись к самой настоящей полицейской операции – епископ обнаружил пропажу. В итоге, чтобы уйти незамеченными, они бросили «Кадиллак» где-то на дороге в Энвигадо, между районами Эль-Дорадо и Ла-Пас.

На деньги, накопленные в этот период, Пабло купил серый мотороллер Vespa, который сделал его любимцем большинства девушек района. Они вдруг увидели в нем романтичного, общительного и внимательного кавалера, пусть даже и не слишком хорошо одетого (отцу было все равно, сочеталась ли одежда между собой, не говоря уже о привычке носить рубашки навыпуск и закатывать рукава). Иногда он появлялся на улицах в белом шерстяном пончо, похожем на то, в котором годы спустя прибыл в тюрьму Ла-Катедраль.

И мотороллеру, и девушкам отец уделял много времени и внимания, но денег ему по-прежнему не хватало, так что у него было всего четыре рубашки, две пары джинсов и пара мокасин. В этот период Пабло усвоил четыре привычки, которые сохранил до конца жизни.

Во-первых, он всегда оставлял рубашку расстегнутой до середины груди. Не выше, не ниже. Забавно, что за прошедшие годы я видел десятки фотографий отца, и на всех без исключения его рубашка расстегнута именно так.

Во-вторых, он всегда стригся сам. Отец не любил парикмахеров и поэтому просто подравнивал себе волосы ножницами на глазок. Отступил от этого правила он лишь пару раз, позволив моей матери подстричь себя, но даже она не смогла уговорить отца сходить к мастеру.

В-третьих, он признавал только один тип расчесок – небольшой черепаховый гребешок, который всегда держал в нагрудном кармане рубашки. Пожалуй, потребность укладывать волосы не меньше десятка раз за день была одним из немногих проявлений его тщеславия, и я не преувеличиваю. Много лет спустя, в пору богатства и избытка, отец даже приказал, чтоб ему привезли пятьсот черепаховых гребешков из США.

А в‐четвертых, он всегда подолгу мылся. Невообразимо долго. Отец учился во вторую смену, поэтому привык допоздна засиживаться с друзьями и просыпаться где-то к десяти утра. В душе после этого он проводил чуть ли не по три часа. Его распорядок дня не изменился даже в самый сложный период, когда мы постоянно скрывались и прятались.

Даже просто чистил зубы отец не менее сорока пяти минут, и всегда только детской зубной щеткой. Однажды я отпустил шутливый комментарий по этому поводу, на что отец ответил:

– Сын, будучи в бегах, я не могу позволить себе такую роскошь, как зубной врач… но ты-то можешь.

Постепенно отец и Густаво стали ввязываться во все более грязные дела. Бабушка Эрмильда все равно уговорила его сдать вступительный экзамен в Автономный университет Медельина по специальности «бухгалтерский учет». Отец легко с ним справился, но продержался в роли студента недолго, отчислившись в середине первого семестра: ему окончательно надоели вечное безденежье семьи и пустота в собственном кошельке.

Он посвятил все свое время общению с друзьями и часами сидел с ними в кафе «Игуана». Обсуждения политики отошли на второй план, проходящие мимо окон девушки были гораздо интереснее. Кроме того, все большее значение в его жизни приобретала музыка. На дворе стоял 1970 год, и Пабло наслаждался заразительными ритмами Billo’s Caracas Boys, Los Graduados и недавно созданной Fruko y sus tesos. Конечно, ему нравились Пьеро, Жуан Мануэль Серрат, Камило Сесто, Хулио Иглесиас, Мигель Босе, Рафаэль, Сандро, Элио Рока, Нино Браво, а Леонардо Фабио и вовсе был его кумиром. Но только одна песня на протяжении многих лет оставалась для него особенной – En Casa de Irene[26] в стиле итальянского поп-певца Джана Франко Пальяро, которую он однажды услышал в кафе.

Район Ла-Пас продолжал расти, а с ним росла и популярность «гаражных вечеринок», на которые молодежь приезжала завершать пьянки. Привлекало молодых людей и то, что кафе Ла-Паса работало круглосуточно.

Впрочем, вскоре веселье сменилось проблемами. Пабло бесило, что в район все чаще стали наезжать парни на модных машинах и в дорогой одежде, перетягивая на себя внимание местных девушек. Пусть даже сам он ни с кем и не встречался, его все равно возмущало, что «смазливые мальчики из Медельина» распускали хвост перед девчонками из Ла-Паса. Банда Пабло закидывала автомобили гостей камнями, и чаще всего подобные ссоры заканчивались драками. Каждая сторона занимала свой угол в гараже и швырялась в другую всем подряд, от камней до стульев и бутылок.

Часть этих драк произошла с участием печально известной «Команды 11» во главе с Хорхе Тулио Гарсесом. Этот представитель золотой молодежи являлся на вечеринки района, как этакий Дон Жуан в кабриолете, и увозил любую приглянувшуюся девушку. Как-то ночью, когда Хорхе без приглашения приехал на вечеринку в честь пятнадцатилетия одной девушки, ситуация накалилась до предела. Пабло в гневе подошел к нему и сказал:

– Ах ты, сучонок мажористый, думаешь, если у тебя есть тачка, на тебя должны клевать все местные цыпочки?

Это была последняя капля. Вспыхнула потасовка, которая закончилась, только когда Хорхе Тулио ударом кулака в нос сбил Пабло с ног.

Вскоре после этого отец отхватил проблем с Хулио Гавирией, который появлялся на районе, чтоб потанцевать, но вечно перебарщивал с алкоголем. Как-то раз Гавирия закатил скандал из-за того, что одна девушка отказалась с ним танцевать. Пабло тоже был там и, недолго думая, выстрелил ему в ногу из маленького пятизарядного револьвера. Гавирия наутро заявил на него в полицию. Тогда на отца впервые выдали ордер на арест, и он попал в тюрьму, правда, ненадолго, потому что вскоре Гавирия отозвал обвинения.

Чтобы удостовериться, что этот инцидент не привлек к нему лишнего внимания полиции и прокуратуры, в начале июня 1970 года Пабло отправился в медельинское отделение Административного департамента безопасности и подал заявку на проверку биографических данных. Ему повезло, на запрос отреагировали практически сразу, но, как правило, такие документы получить было непросто; поэтому сразу, как только он их получил, то написал на последней странице: «Если вы вдруг нашли это, позвоните Пабло Эскобару по телефону 762976».

В то время отец большую часть времени проводил с кузеном Густаво, а тот постоянно пытался заняться каким-нибудь бизнесом, когда не стремился совершить преступление, – главное, чтоб в кошельке появились деньги. Так, однажды они ограбили грузовик с мылом Rexona и Sanit K, которое потом сбыли за полцены в местные магазинчики. Деньги, полученные за мыло, позволили им сменить Vespa на другой итальянский мотороллер, Lambretta; отец вспоминал, что это была модель 1962 года с номерным знаком A-1653. Новый мотороллер позволил и девушек катать намного чаще.

Постоянная нехватка денег в один прекрасный день привела друзей к идее продавать надгробия. Отец Густаво владел плиточным заводом, так что заработать получилось действительно хорошо. Парни вместе ездили по деревням вокруг Медельина, обхаживая клиентов, и всегда таскали с собой образцы плит. Вскоре они пришли к выводу, что выгоднее было бы покупать надгробия у деревенских могильщиков, хотя почти наверняка те крали их с кладбищ по ночам, а потом приводили в порядок.

Вся эта затея с перекупленными плитами, которые Пабло и Густаво привозили на завод, чтоб выгравировать новые имена, вскоре породила слухи о том, что парни продают плиты, которые крадут с кладбищ. Сплетни так разлетелись, что однажды, когда умер отец соседки, тесно общавшейся с семьей Энао, Пабло предложил вдове могильный камень бесплатно, но женщина отказалась. И хотя тогда она не сказала ничего больше, позже она обмолвилась, что ни за какие деньги не поставила бы на могилу мужа краденое надгробие.

В конце концов Пабло и Густаво забросили бизнес с могильными плитами: прибыль была не так высока, как им бы хотелось. Постоянный поиск более прибыльных вариантов хорошо отражает фраза, которую отец как-то сказал, покидая кафе-мороженое:

– Если к тридцати годам я не заработаю миллион песо, я себя убью.

Пытаясь достичь этой цели, он и Густаво взялись за кассы кинотеатров в центре Медельина. Под раздачу попали «Эль Сид», «Ла Плайя», «Эль Театро Авенида», «Одеон» и «Лидо»: сообщники заходили туда с пистолетом и уносили все деньги.

Следующим шагом стала кража автомобилей. Один из способов, которыми пользовались кузены, опирался на помощь человека, оформлявшего документы в дилерском центре: сообщник предоставлял отцу и Густаво все необходимые бумаги и делал для них копии ключей от машины. Так во владении грабителей оказывался совершенно новый автомобиль, только-только с завода.

Помимо этого кузены покупали за бесценок разбитые машины, и в автомастерской механик снимал с них номерные знаки. Затем они крали новый автомобиль и ставили на него номера от старого.

Некоторые из их находок, однако, были простыми до смешного, если бы не были преступными. Например, однажды отец предложил отремонтировать машину, застрявшую на обочине. Покопавшись в двигателе, он сообщил, что сядет за руль, чтобы завести его, и попросил владельца подтолкнуть. Когда же машина завелась, Пабло просто взял и уехал.

На деньги, добытые угоном, отец и Густаво приобрели шумный темно-синий «Студебеккер» с белой крышей, еще добавивший им популярности. Катания с девушками по выходным и дальние поездки всей компанией окончательно вошли в привычку.

Работая над книгой, я пообщался с приятелями отца, и все они вспоминали путешествие на машине в муниципалитет Пьендамо в департаменте Каука в мае 1971 года, чтобы проверить, верны ли слухи о явлении Богородицы маленькой девочке. Вся страна была взбудоражена рассказами о возможном чуде. Бабушка Эрмильда была в восторге от планов сына и просила Пабло привезти ей немного святой воды.

Паломничество в Пьендамо оказалось долгим, но в конце концов Пабло послушно наполнил бутылку водой возле того места, где девочке якобы явилась Богородица. Однако на обратном пути «Студебеккер» перегрелся, когда они добрались до Минаса вблизи Медельина, и святую воду пришлось залить в радиатор. Чуть дальше по дороге отец снова наполнил бутылку, но уже речной водой, и отдал ее бабушке, не говоря ни слова об утрате водой святости.

Через несколько дней после этой поездки предприимчивые кузены заключили разовый контракт с компанией «Карвахаль»: они должны были развезти по адресам в Энвигадо три тысячи телефонных книг и собрать прошлогодние выпуски. Их даже похвалили за то, как быстро они управились с работой, не догадываясь, что телефонные книги ребята раздавали, вообще не глядя на адреса.

Поскольку в приоритете был скорый заработок, парни вырвали половину страниц из старых телефонных книг и сдали их на переработку. На этой бумаге они заработали больше, чем на распространении новых книг, но и на работе они продержались жалкие двенадцать дней: «Карвахаль» вскоре обнаружила, что стопки старых телефонных книг падают на пол от того, что в них не хватает страниц. Контракт разорвали мгновенно.

Криминальный заработок стал для отца и Густаво повседневным, финансовое положение улучшалось, и вскоре они владели уже «Студебеккером» и двумя мотороллерами Lambretta. К февралю 1973 года Пабло скопил достаточно денег, чтобы открыть свой первый сберегательный счет в Индустриальном банке Колумбии и внес свой первый депозит в размере 1160 песо (по тогдашнему курсу – 50 долларов), а в ноябре уже 114 062 песо (4740 долларов). Он богател действительно быстро.

В конце того же года отец впервые заметил высокую, стройную и симпатичную соседку, длину и красоту ног которой подчеркивали шорты (которые тогда еще называли «горячими штанишками»). Звали ее Виктория Евгения Энао Вальехо, ей было тринадцать лет, она ходила в школу Эль-Кармело в соседнем муниципалитете Сабанета и была шестым ребенком из восьми – пятерых девочек и троих мальчиков.

Энао были самой богатой семьей в Ла-Пасе. Мать семейства, Нора, владела процветающим магазином, где продавала ткани для школьной формы, а также брюки, рубашки, бытовую электронику, школьные принадлежности и лосьоны, которые она привозила из Майкао, порта в зоне свободной торговли на границе с Венесуэлой. Карлос Эмилио, отец, в аккуратном фордовском фургончике конца 1950-х годов развозил закуски и сладости из гуавы производства компании «Ла Пиньята»[27], из-за чего дочерей Энао в округе быстро прозвали «пиньятами».

Отцу тогда было двадцать четыре – на целых одиннадцать лет старше Виктории. Но она так ему понравилась, что уже спустя пару дней он разыскал ее лучшую подругу, некую Йоланду, и попросил помочь пригласить Викторию на свидание. Никто из них не знал тогда, что это было начало долгих, сложных и напряженных отношений, полных как плохих (по большей части), так и счастливых моментов, конец которым положит лишь смерть отца через двадцать лет.

План сработал, мои будущие родители начали тайком встречаться. Парой они смотрелись довольно странной: Виктория была выше и куда стройнее, поскольку каждую неделю проплывала по километру в бассейне и часто каталась на роликах. Сначала они встречались каждую субботу с семи до девяти вечера при помощи усилий Йоланды и друзей отца. В будние дни пара не виделась: Пабло говорил девушке, что уезжает по работе. Виктория еще не подозревала, что ее ухажер был на кривой дорожке.

Однако так же, как Йоланда стала своего рода свахой в этих отношениях, нашлась и жесткая противница: Нора, мать Виктории, очень рассердилась, узнав, что ее дочь встречается с Пабло Эскобаром – мужчиной на одиннадцать лет старше, из плохой семьи, без постоянной работы, бабником и, скорее всего, преступником. Отцу Виктории и ее брату Марио этот роман тоже не понравился, возможно, именно потому, что Марио был довольно хорошо знаком с Пабло.

Тем не менее, пара продолжала встречаться. Мать ввела для Виктории комендантский час: ей разрешалось ходить на местные вечеринки только в сопровождении братьев и только до определенного времени. Пабло не собирался сдаваться и осыпал девушку подарками, которые передавал через Йоланду. Первым подарком стали часы той же марки, что у него самого, вторым – кольцо с жемчугом и бирюзой, стоившее в одном из ювелирных магазинов Медельина 1600 песо, целое состояние по тем временам.

Сомнения Норы насчет кавалера дочери росли не по дням, а по часам, и она тоже не уступала.

– Милая, да зачем наряжаться, ведь все будут думать, что ты гуляешь с водителем, – однажды сказала она.

– Передай ему, чтобы оставил пончо дома. Мы не пустим его сюда в таком виде, – заявил Карлос.

– Тебе лучше проявить уважение к моей дочери, иначе на выстрел к нашему дому не подойдешь, – сообщила Нора в другой раз, когда Пабло подвез Викторию до дома после одного из субботних свиданий.

Несмотря на трудности, роман развивался, встречалась пара все чаще. Пабло взялся учить Викторию водить его горчично-желтый «Рено-4» (именно его он потом сменил на «Студебеккер»). Несколько раз он возил ее в довольно опасные места со скалами и обрывами – впрочем, это было вполне в его стиле. Заканчивались их поездки всегда одинаково: подъемом по дороге Лас-Пальмас к ресторану «Эль Пельяско», откуда открывался впечатляющий и весьма романтичный вид на Медельин.

Раньше мне никогда не приходило в голову спросить у матери, почему она влюбилась в отца, тем более – настолько, что готова была все ему прощать. Так и вышло, что этот вопрос я задал только сейчас, заканчивая писать книгу. Немного подумав, она ответила:

– Из-за его озорной улыбки, из-за того, как он смотрел на меня. Он был безумным романтиком и даже поэтом. Помнил все мелочи, постоянно дарил пластинки и так нежно меня обнимал! Я влюбилась в его желание помогать людям и его сострадание к их бедам. Когда мы встречались, он часто возил меня по местам, где мечтал построить университеты, школы и больницы для бедных. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда он сказал бы мне хоть одно грубое слово или плохо обошелся со мной. От начала и до конца он всегда был со мной джентльменом.

Завязавшийся роман, однако, прервался во второй половине 1974 года, когда полиция остановила моего отца в угнанном «Рено-4» и отвезла в тюрьму «Ла Ладера». Там он и встретил человека, который сыграл ключевую роль в его криминальной карьере: Альберто Прието, крупный босс в сфере контрабанды, также известный как Крестный отец.

Сокамерник отца сделал огромное состояние на ввозе в Колумбию из приграничной зоны Ураба виски, сигарет, электроники и других товаров, которые он затем продавал отнюдь не только в Медельине. Кроме того, Прието мог похвастаться связями как с политической элитой департамента Антьокия, так и с конгрессменами и судьями из Боготы.

Пабло провел в заключении всего два месяца – вскоре суд решил его выпустить. Отец никогда не говорил со мной об этом, но позже, расследуя прошлое для написания книги, я узнал, что Прието устроил исчезновение улик из дела об угнанном «Рено-4», и у судьи не осталось иного выхода, как прекратить разбирательство и освободить отца из-под стражи.

За эти два месяца Пабло успел подружиться с Крестным отцом и узнать, как устроен его бизнес. Прошло еще несколько недель, Прието тоже вышел из тюрьмы и предложил моему отцу работу: охранять грузовики на пути из Урабы. Отец согласился при условии, что его двоюродный брат Густаво будет работать с ним вместе. Вскоре эти двое прославились среди контрабандистов упрямством, мужеством и беспощадностью. Как-то раз, к примеру, на выезде из Урабы полиция остановила пять фур с сигаретами «Мальборо». Отец и Густаво тотчас отправились туда и меньше чем за сутки сумели вернуть грузовики.

С подачи Крестного отца Пабло и Густаво оказались втянутыми в мир, где не существовало мелких преступлений, а смерть была обычным явлением. Конечно, они не могли не измениться под влиянием новой, куда более напряженной реальности.

В то время отец совершил свое первое убийство. Я знаю несколько версий произошедшего, но те, кто был знаком с ситуацией не понаслышке, поделились со мной следующим: как-то раз человек по имени Санин «похитил» себя, чтобы его брат, контрабандист-миллионер, заплатил выкуп. Отец и дядя Марио, посвященные в план, должны были помочь с преступлением: Пабло отправлялся за деньгами, а дядя оставался с «похищенным» в усадьбе недалеко от Энвигадо. К несчастью для них, соседям показалось, что в доме происходит что-то странное, и на место происшествия прибыла полиция. Санин без малейших угрызений совести заявил, что его похитили и что находившийся с ним Марио – один из преступников. Дядю посадили в тюрьму на девять месяцев. Отец же, не простив обмана, как-то ночью выследил Санина и, когда тот зашел в гараж, застрелил его.

Довольный работой отца и Густаво Прието возложил на них новые обязанности: сопровождать караваны из 30‐50 грузовиков от порта Турбо в Урабе до Медельина. Благодаря хитрости друзей груз прибыл благополучно, без происшествий пройдя через бесчисленные контрольно-пропускные пункты полиции, флота и таможни департамента Антьокия.

К тому времени мать начали всерьез беспокоить частые отлучки Пабло, который мог без предупреждения пропасть на несколько дней, а потом без объяснений вернуться с подарком. Она насторожилась, когда он привез ей шерстяные одеяла, украшенные узором с четырьмя тиграми – их вручную делали эквадорские индейцы. И было еще то, о чем моя будущая мать не догадывалась: Пабло открыл для себя занятие, которое обещало сделать его миллионером действительно быстро – торговлю кокаином.

По рассказам нескольких людей, которые в то время были рядом с отцом, именно благодаря связи с Прието он узнал, что в некоторых усадьбах в близлежащих деревнях Кальдас, Ла-Эстрелья, Гуарне и Сан-Кристобаль небольшие цеха перерабатывали пасту, привезенную из Эквадора, Перу и Боливии, на белый порошок под названием «кокаин».

Отец немедленно разыскал Ателио Гонсалеса, бывшего уже в годах, и спросил его, как войти в бизнес. Гонсалес рассказал, что управлял одним из таких предприятий – их еще называли «кухнями», – где пасту смешивали с другими веществами, в том числе эфиром и ацетоном, а затем нагревали, чтобы высушить. Так получали кокаин. Пабло настолько заинтересовался этим, что вскоре выяснил: этими «кухнями» владели три абсолютно никому не известных человека, продающие кокаин посредникам из США.

Как только отец в общих чертах понял, как функционирует бизнес, он вместе с Густаво предпринял первую поездку в эквадорский порт Гуаякиль, где они приобрели свои первые пять «косо» (килограмм кокаиновой пасты). Чтобы не попасться на пограничном пункте Румичака, кузены соорудили тайник над бензобаком «Рено».

Затем Ателио Гонсалес приготовил из пяти килограммов кокаиновой пасты килограмм кокаина, который они сбыли покупателю за шесть тысяч долларов. С тех пор отец с Густаво перестали угонять машины, развозить телефонные книги и сопровождать контрабандистские грузы из Урабы. Они официально вступили в мир наркоторговли.

Как и следовало ожидать, им не понадобилось много времени, чтобы создать собственную «кухню» в одной из усадеб по соседству. За это же время они уговорили возглавить «кухню» дядю Марио (который, однако, все еще был против отношений отца с Викторией, его сестрой) и нашли того, кто поставлял им необходимые реагенты. Эти реагенты при необходимости прятали в школьных лабораториях Ла-Паса (с этим им помогала Альба Марина, работавшая учительницей).

За пастой кузены ездили на юг, в эквадорскую провинцию Ла-Лоха на границе с Перу. В ходе этих поездок они познакомились с Хорхе Галеано, земляком из Антьокии, который вошел в бизнес еще позже. Вместе удавалось привозить еще больше пасты, но риск на пограничном контроле оставался прежним: время от времени небольшие партии находили и конфисковывали.

Кокаиновый бизнес медленно шел в гору, и отношения отца с Викторией тоже развивались, несмотря на неодобрение ее семьи. Тем не менее, девушку злили его неожиданные поездки и их предлоги, дюжина которых всегда была у него наготове, чтобы скрыть настоящие причины. Когда моей матери в сентябре 1975 года исполнилось пятнадцать, они сильно поссорились, потому что отец тогда пропал на целую неделю и испортил ей праздник. Позже она узнала, что уехал он в Эквадор.

В том же году благодаря производству и продаже кокаина отец наконец исполнил давнюю мечту – смог разбогатеть до тридцати лет. Ему было двадцать шесть, когда он попросил своих друзей сопроводить его в Индустриальный банк Колумбии в городе Сабанета, где он внес чек не на один, а на сто миллионов песо (3 225 000 долларов США).

Финансовое положение отца улучшалось не по дням, а по часам, но семья моей матери по-прежнему яростно выступала против их романа. Бабушка Нора не считала Пабло подходящим мужчиной для своей дочери, запрещала им встречаться и всячески уговаривала Викторию расстаться с ним. Так продолжалось, пока не произошло то, что скрепило их отношения навсегда.

Однажды в субботу в конце марта 1976 года отец сказал Виктории, что собирается в дальнюю поездку, и назначил прощальное свидание в кафе-мороженом «Эль-Пасо» рядом с ее домом. Мать спросила разрешения у бабушки, но та запретила ей ходить – пусть кавалер уходит несолоно хлебавши. Безумно желая все же увидеться, девушка выскользнула из дома и рассказала Пабло, что произошло. Отец возмутился, что упрямая мать Виктории не позволила дочери даже попрощаться с ним перед разлукой на несколько месяцев, и он решил пойти ва-банк: сказал девушке, что продолжать в том же духе невозможно, и предложил бежать в Пасто на юге Колумбии, чтобы там пожениться. Недолго думая, мать согласилась.

Они переночевали в доме Густаво и его жены, которые без вопросов предоставили им убежище. Тем временем дядя Марио в ярости искал отца, чтобы убить его за то, что он развратил «невинного ребенка», как он называл сестру. Пара попыталась как можно скорее добраться в Пасто, но единственное, что они смогли – вылететь в Кали и ждать там нужного рейса.

Семья Энао в отчаянии перерывала Ла-Пас и окрестности, расспрашивая всех, кого только можно, пока, наконец, не выяснила, что беглецы отправились в Кали и должны были просидеть там шесть часов до самолета в Пасто. Бабушка Нора позвонила своей матери Лоле, жившей неподалеку от кафедрального собора в Пальмире, и попросила ее перехватить блудную дочь и ее ухажера в Кали и не дать им улететь.

Альфредо и Ригоберто, два лучших друга отца, уже отправились в Кали на грузовике, также надеясь найти Пабло и Викторию. Когда же они приехали в аэропорт, то стали свидетелями того, как отец успешно заверил прабабку в своем желании жениться на моей матери.

Пабло был настолько убедителен, что Лола предложила им поехать с ней в Пальмиру, будучи уверена, что сможет уговорить местного епископа поженить их: у Лолы были обширные связи среди духовенства, поскольку она уже давно жила рядом с кафедральным собором и, кроме того, активно помогала заключенным и местным беднякам. Так что в итоге разрешение церкви действительно было дано без проблем, и Виктория с Пабло поженились, пусть и без пышной церемонии. Мать несколько дней ходила в той же одежде, в которой сбежала из дома – трикотажных штанах цвета хаки и оранжево-бежевом свитере. Альфредо и Ригоберто, большие шутники, вручили молодоженам их единственный свадебный подарок – открытку с искренними соболезнованиями: «Поздравляем с прискорбной ошибкой, которую вы только что совершили».

Свой недельный «медовый месяц» молодожены провели в одной из комнат дома прабабушки, а затем вернулись в Ла-Пас, где еще несколько месяцев прожили в комнатушке дома, который отец одолжил тете Альбе Марине. Каждое утро мать готовила жареные плантаны[28] – любимое блюдо отца: резала на маленькие кубики, кидала в омлет с зеленым луком и подавала с белым рисом, мясом на гриле и салатом из свеклы, а также со стаканом холодного молока и маленькой толстой лепешкой из кукурузной муки.

И хотя моей матери не особенно нравится вспоминать об этом, – как промолчать о постоянных изменах отца? Не прошло и нескольких недель после свадьбы, когда до Виктории дошли первые слухи о его похождениях. Она молча страдала и плакала, а Пабло уговаривал и успокаивал ее: именно она – любовь всей его жизни, их брак будет вечным, все это происки злобных завистников, которые только и хотят, что разлучить их… В каком-то смысле эти его уговоры оказались пророческими: отец и мать были вместе, пока смерть не разлучила их, несмотря на то, что все это время он продолжал ей изменять.

Один из первых тайных романов Пабло завязал с директрисой местной средней школы. Затем он несколько месяцев встречался с хорошенькой юной вдовой известного вора. Завоевывать девушек было для него чем-то вроде спорта: он не мог устоять перед любой возможностью соблазнить кого-то. Как-то раз одна крупная медельинская компания устроила вечеринку в отеле «Интерконтиненталь», на которую пришли родители и несколько тетушек. К полуночи отец устроил так, что мать ушла домой, а сам продолжил танцевать. Спустя час он уже миловался с женой одного из своих работников, что, разумеется, привело тетушек в ярость, и одна из них прямо на месте влепила ему смачную пощечину.

Но относительное спокойствие, царившее в доме отца, было нарушено лишь 7 июня 1976 года звонком одного из его сотрудников: агенты из Административного департамента безопасности обнаружили партию кокаиновой пасты в грузовике из Эквадора, но готовы пропустить груз в Медельин за соответствующие деньги. Пабло, поверив, согласился на сделку и стал ждать прибытия агентов в город, чтобы заплатить им взятку.

В пять часов следующего утра он получил известие, что сыщики ждут его в кафе-мороженом на оптовом рынке Медельина «Ла-Майориста». Отец позвал с собой дядю Марио, который, в свою очередь, позвонил Густаво. Еще в машине Пабло отсчитал пять тысяч долларов – плату агентам за молчание.

Но все это было ловушкой. Сыщики не намеревались брать взятку: напротив, они планировали схватить всю банду и конфисковать девятнадцать фунтов кокаиновой пасты, спрятанные внутри запасного колеса грузовика. Они дождались, пока отец предложит им деньги, а затем объявили, что арестуют его, Марио, Густаво и обоих водителей грузовика за участие в незаконном обороте наркотиков и дачу взятки.

Всех пятерых немедленно увезли в тюрьму департамента в Медельине, а на следующее утро перевели в тюрьму «Бельявиста» в городе Бельо. В записи о прибытии в пенитенциарное учреждение отец получил идентификационный номер 128482. На снимке, сделанном там же, он улыбается, уверенный, что его пребывание в тюрьме будет недолгим.

Тем не менее, первые несколько дней в исправительном учреждении оказались для отца, Марио и Густаво тяжелыми из-за слухов о том, что они трое были полицейскими под прикрытием и собирали сведения о бандах, чьих представителей можно было встретить в тюремном дворике. Сплетня разрослась до таких масштабов, что их даже предупредили, что в одну из ночей на них нападут.

Все в одночасье переменилось, когда один из заключенных, с которым отец не был знаком, сказал остальным, что эти трое не стукачи, и их стоило бы оставить в покое. Опасность буквально испарилась. Неожиданным благодетелем оказался Хорхе «Черный» Пабон, отбывавший короткий срок и сполна наслышанный об отце. Позже эти двое остались в близких отношениях, и годы спустя Пабон сыграл ключевую роль в становлении картелей Кали и Медельина. Впрочем, хотя вмешательство Хорхе и улучшило ситуацию для отца, для Марио и Густаво «Бельявиста» по-прежнему оставалась враждебным и опасным местом.

Именно там, в толпе и зловонии, моя мать узнала, что беременна. В один из дней, когда она пришла встретиться с мужем в сопровождении жены Густаво и тети Альбы Марины, ее стошнило в очереди на вход в тюрьму. Отец очень обрадовался этой новости, но его заключение обещало быть довольно долгим, а финансовые возможности – ограниченными, и матери пришлось вернуться из Лос-Колорес в дом своих родителей.

Доведенный до отчаяния тяжелыми условиями в «Бельявисте», Пабло попросил своего адвоката сделать все возможное, пусть даже дать взятку, чтобы его перевели в другую тюрьму. Усилия адвоката не пропали даром, и уже через несколько дней отца и Густаво отвезли в поместье, служившее тюрьмой в Ярумито, муниципалитет Итагуи. Его жизнь там существенно улучшилась: мать с бабушкой каждый день приносили ему завтрак и обед. Но даже в таких условиях в тюрьме отец оставаться не хотел. Во время одного из футбольных матчей, проходивших в тюрьме, он заручился помощью пары игроков, попросив их пинать мяч все дальше и дальше, поскольку бегал за ним, и так сбежал.

В то время в Колумбии все было совсем по-другому. Тюремный надзиратель просто позвонил моей бабушке с сообщением о побеге Пабло и просьбой убедить его вернуться, заверив, что никаких последствий не будет. Пару часов спустя Пабло, укрывшийся в доме соседа в Ла-Пасе, позвонил домой, и Эрмильда приказала ему не мучать мать, которая была на третьем месяце беременности и весила едва ли сорок килограмм. Затем отец связался с женой, и та стала умолять его немедленно сдаться. Он объявился в тюрьме той же ночью, где его преспокойно встретил надзиратель.

Несмотря на хорошие условия в Ярумито, отца очень беспокоила судья Мариэла Эспиноса, занимавшаяся его делом: она сумела собрать неоспоримые доказательства и была полна решимости обеспечить им всем самый строгий приговор и максимальный срок в тюрьме. Поэтому он при помощи адвоката сделал ход конем: попросил перенести суд в город Пасто на границе с Эквадором, где Административный департамент безопасности перехватил грузовик с кокаиновой пастой. Верховный суд департамента Нариньо удовлетворил ходатайство защитника отца, заявившего, что раз паста была куплена в том городе, значит, и делом должен заниматься местный суд.

Когда мать в следующий раз приехала навестить отца в Ярумито, отца выводили из тюрьмы в наручниках, чтобы везти в Пасто. Он был рад увидеть жену, но, когда полицейский ударил ее прикладом, чтобы убрать с дороги, его лицо потемнело от ярости.

В течение следующих нескольких недель мать с бабушкой регулярно ездили в Пасто. Заключенным было несложно подкупить охранников, которые хорошо с ними обращались, и по выходным отца даже отпускали в отель «Морасурко», где тот проводил время с женой.

Ситуация начала разрешаться в августе 1976 года, когда судья Пасто освободил Марио и Густаво. В ноябре, после пяти месяцев тюрьмы, обвинения сняли и с отца, и он вернулся домой. Тем не менее, его арест имел определенные последствия: Пабло впервые появился в полицейской картотеке, и, кроме того, его личность и род занятий раскрыла столичная газета El Espectador. Пути назад больше не было, и отец это понимал.



Родители познакомились в районе Ла-Пас города Энвигадо. Отец был на одиннадцать лет старше матери. Их отношения были яркими, но сложными, и закончились только с его смертью.



В 1976 году в ходе рассмотрения дела о перевозке кокаиновой пасты отца перевели из тюрьмы в Ярумито в исправительное учреждение города Пасто. Мать, на тот момент беременная, навещала его там вместе с бабушкой Эрмильдой. Охранники разрешали отцу выезжать из тюрьмы в отель «Морасурко», где он встречался с женой.



В феврале 1977 года, спустя пару месяцев после моего рождения, в наркобизнесе отца наступили золотые времена. Родители уехали из Ла-Паса и поселились в лучшем районе Медельина.





6

Неаполитанская усадьба: мечты и кошмары

– Когда я умру, я хочу, чтобы меня похоронили здесь, а сверху посадили дерево сейба, не нужно больше ничего. Да, и навещать мою могилу тоже не нужно. Тело – это просто инструмент, данный нам для работы на земле.

Это был третий и последний раз, когда отец говорил нам с матерью, что следует сделать с его останками после смерти, которая, как он полагал, была не за горами.

В тот мирный субботний день мы катались вокруг зоопарка Неаполитанской усадьбы на внедорожнике с поднятой крышей. Отец вдруг остановил машину и указал на место, где хотел быть похороненным. Мы не смогли исполнить его волю, по сей день он покоится на кладбище в Медельине. Тем не менее, Неаполитанская усадьба определенно была самым значимым для отца владением.

Впервые он прибыл в благоухающий регион Магдалена Медио в сердце Антьокии в начале 1978 года. К тому времени отец уже больше года искал место, где были бы одновременно и джунгли, и вода, и горы. На своем первом вертолете отец облетел муниципалитеты Каукасия, Сантафе-де-Антьокия, Боломболо и немалую часть остального департамента, но так и не нашел места, которое удовлетворяло бы всем трем условиям.

Тем не менее, в один прекрасный день к нему в офис пришел Альфредо Астадо и сообщил, что газета «Эль-Коломбиано» опубликовала объявление о продаже участка в Пуэрто-Триунфо, недалеко от строящейся магистрали Медельин – Богота. Новая трасса обещала удобство, но главное – сама по себе эта область была чрезвычайно красивой.

Отец согласился, и Альфредо договорился с агентом по продаже недвижимости о встрече. Осмотреть участок запланировали в следующие выходные, но в итоге поездка задержалась на три месяца, потому что у отца и Густаво постоянно возникали какие-то срочные дела. Но наконец они встретились в два часа дня в субботу в придорожном ресторане «Пьедрас Бланкас» на окраине города Гуарне.

В то время отец с Густаво поддались всеобщей мотоциклетной лихорадке и даже участвовали в нескольких гонках, поэтому, естественно, им показалось хорошей идеей отправиться в поездку на мотоциклах.

Искатели приключений приехали вовремя. Загвоздка была в том, что с собой они взяли только самый минимум одежды на выходные, совершенно не подумав о том, что в регионе, куда они направлялись, тогда был сезон проливных дождей, и брать стоило рыбацкие сапоги и штормовки. Едва они пустились в путь, разразился ливень, и кузены промокли до нитки. И все же они решили ехать дальше, чтобы не провести в дороге всю ночь.

После множества заносов и нескольких остановок на марихуану отец с Густаво добрались до Сан-Карлоса – едва ли не заполночь, но только на полпути к месту назначения. В городе уже почти не горел свет, но это не остановило парней: они принялись колотить в двери и будить людей, чтобы найти владельцев магазина одежды, ресторана и гостиницы.

В мгновение ока все три предприятия открыли свои двери. В час ночи, налюбовавшись новой одеждой и сытно поужинав, отец с Густаво отправились спать.

Но нужно было двигаться дальше, и в воскресенье они по меньшей мере четырежды рисковали разбиться, прежде чем наконец добрались до поместья Эссен в Пуэрто-Триунфо, где агент по недвижимости представил их владельцу, оказавшемуся старым неприятелем отца – Хорхе Тулио Гарсесу, с которым он несколько лет назад подрался на вечеринке в Ла-Пасе.

Они поздоровались, не упомянув об этом случае, и верхом отправились на экскурсию. Однако когда отец заговорил о покупке поместья, Гарсес ответил, что это его наследство, и оно не продается. На следующий день они осмотрели еще несколько объектов. Эта экскурсия уже подходила к концу, когда глазам отца предстало красивое поместье площадью в восемьсот гектар – усадьба Вальедупар. Рядом с ним было еще одно, поменьше – Неаполитанская усадьба.

Хорхе Тулио совершенно не хотел продавать землю отцу и заламывал совершенно непомерные цены, но после долгих споров отец и Густаво все же приобрели Вальедупар за 35 миллионов песо (915 000 долларов по тогдашнему курсу). Но этой земли отцу было мало, и следующие четыре месяца он продолжал скупать усадьбы: сначала он все-таки выкупил Неаполитанскую усадьбу, а затем – еще девять поместий, пока общая площадь участка не достигла 1920 гектаров, а стоимость – 90 миллионов песо (2 350 000 долларов). И вот тогда получившийся участок оказался именно тем, о чем он мечтал: огромная территория с реками, джунглями, горами и приятным климатом, жарким, но в основном сухим. Все это великолепие отец поименовал Неаполитанской усадьбой – не столько по имени одного из поместий, сколько в честь Аль Капоне, известного американского мафиозо 1920-х годов, чей отец родился в городе Неаполь в Италии. Пабло восхищался Капоне, читал все книги и газетные статьи о нем. В одном из немногих своих интервью на вопрос японского журналиста, считает ли он себя более крупной фигурой, чем Аль Капоне, отец ответил: «Не знаю, какого роста он был, но, думаю, я на сантиметр-два выше».

Мне тогда был всего год, и отец полностью посвятил себя проекту мечты. Он каждые выходные летал в Пуэрто-Триунфо на вертолете и первое, что сделал, – перестроил и расширил главный дом в поместье Вальедупар. Затем в рекордно короткие сроки сотня рабочих построила дом для новой Неаполитанской усадьбы. Двухэтажный особняк, который вскоре получил прозвание «Ла-Майория»[29], в архитектурном плане был несколько эксцентричным, но, тем не менее, роскошным и полным удобств.

Спальня отца была единственной комнатой, не вписывавшейся в стиль остального дома: комната площадью пять квадратных метров, непропорциональная и немного нелепая. На втором этаже было восемь практически идентичных спален, каждая из которых могла вместить по восемь человек. В задней части дома построили три больших гаража. Изначально предполагалось, что в каждом поместится до пяти машин, но со временем к нему стало приезжать столько людей, что отец заполнил гаражи двухъярусными кроватями и пристроил к ним ванные комнаты.

Рядом с бассейном в полузакрытом помещении с черепичной крышей терракотового цвета сделали кинозал на три десятка мест. Рядом построили огромный бар с десятью четырехместными столами, барной стойкой, украшенной гигантскими бутылками из-под виски, и кучей новейших по тем временам игровых автоматов: Pac-Man, Galaxian, Donkey Kong и множество других.

Однажды рабочий принес саженец испанского лайма, и отец посадил его рядом с бассейном. Когда дерево выросло, он самодовольно взбирался на верхушку и бросался оттуда плодами в купающихся.

В какой-то момент отец решил, что ему необходим самый большой подъемный кран, какой только можно было купить тогда в Колумбии, для пересадки больших деревьев. Еще несколько тысяч фруктовых деревьев он вырастил из саженцев: манго, апельсины, гуава, лимоны, лаймы. Он всегда мечтал иметь возможность приехать в усадьбу и собрать свежие фрукты, не выходя из машины, и этот сад воплотил его мечту.

Кладовые, где мы хранили еду, походили на средневековые винные погреба, а в каждом из трех холодильников на кухне могли запросто поместиться восемь человек. В любом углу дома можно было найти персонал, готовый предоставить все, что душа пожелает: от купальников для людей всех возрастов, подгузников для младенцев, обуви, шляп, шорт и футболок до импортных конфет. Если кто-нибудь хотел стопку агуардьенте[30], ему вручали бутылку. Неаполитанская усадьба создавалась как место, где обо всех потребностях – наших или гостей – было кому позаботиться.

Мать с подругами любила играть в теннис на приусадебных кортах, иногда они даже устраивали турниры. Если кто-то из женщин не умел играть, ей нанимали частного тренера и привозили его на вертолете из Медельина.

Я никогда не был на ранчо «Неверленд» Майкла Джексона, но что-то мне подсказывает, что Неаполитанская усадьба ни в чем ему не уступала: все в ней было сплошным приключением – от первого шага из машины до самого отъезда.

Не знаю, как отцу пришла в голову идея установить в поместье несколько динозавров и мамонта в натуральную величину, но соорудил их знаменитый скульптор по прозвищу Дьявол из долины Магдалена Медио, и было это задолго до того, как Стивен Спилберг снял «Парк Юрского периода». Гигантские бетонные звери, выкрашенные яркими красками, по сей день стоят на территории особняка. Годы спустя, во время облавы, власти напробивали в них дыр, полагая, что там спрятаны деньги.

Семьям Эскобар и Энао усадьба нравилась настолько, что они приезжали туда почти каждые выходные. В период расцвета усадьбы мать звонила приглашенным и спрашивала, предпочли бы они добираться на вертолете, частном самолете, внедорожнике или мотоцикле, и когда примерно предполагали прибыть и уехать.

Отец в свою очередь любил экстремальные виды спорта. Чтобы добавить перчинки, он позвонил в Майами своему другу, автогонщику Рикардо Бритве Лондоньо, и с его помощью заказал огромный парк аэролодок, сверхпроходимых автомобилей на шинах-роллигонах[31], багги и сверхлегких самолетов.

Один участок на реке Кларо особенно будоражил его воображение. Среди прочего, потакая своему хобби, он разгонял там аэролодки вверх или вниз по реке и иногда разбивал их о камни, но каждый поврежденный аппарат всегда без промедления заменяли. Время от времени мы возвращались вниз по реке вплавь или сплавлялись на шинах; в один из таких случаев я едва не утонул.

Частые развлекательные полеты на вертолете над реками поместья, в частности, рекой Дорадаль, одной из самых полноводных на территории, привели отца к идее постройки плотины, которая позволила бы не только вырабатывать электроэнергию, но и заниматься водными видами спорта. Он собрал на грандиозное строительство более семисот рабочих, но уже год спустя передумал – из-за астрономической стоимости проекта и отсутствия достаточных технических знаний. Все было так плохо, что несколько экспертов даже предупредили отца, что он рискует затопить растущую деревеньку Дорадаль и несколько других близлежащих поселков, если не отменит строительство.

В другой раз отец вернулся из поместья Веракрус, принадлежавшего братьям Очоа Васкес, с намерением открыть собственный зоопарк. У побережья Карибского моря в городе Репело́н Очоа Васкесы построили красивый парк с огромным количеством экзотических зверей, которые привели отца в дикий восторг. Он несколько раз ездил в поместье братьев спросить совета, выяснил, что выживание животных целиком и полностью зависит от среды их обитания, скупил все издания National Geographic и, изучив местный климат, составил первый список зверей, которые смогли бы адаптироваться в Неаполитанской усадьбе.

Эта мечта стала реальностью в 1981 году, после нашей с отцом и матерью второй или третьей поездки в США. Как настоящие выходцы из Антьокии, мы отправились туда в сопровождении толпы родственников: все братья и сестры отца, их супруги и дети, несколько двоюродных братьев и сестер, а также бабушка Эрмильда и дедушка Абель.

По словам матери, за эту поездку семья потратила шокирующую сумму денег, потому что каждый скупал все подряд, набив десятки чемоданов одеждой и безделушками. Для каждых нескольких человек был нанят консультант, чтобы помочь им разобраться в магазинах и достопримечательностях, а также водитель с микроавтобусом. В этом путешествии они получили все, чего только могли пожелать. Расточительство не знало пределов настолько, что однажды, когда мои родственники отправились в ювелирный магазин Mayor’s в Майами и проторчали там полдня, выбирая драгоценности и часы, сотрудники закрыли двери, чтобы уделить семье исключительное внимание.

НИ У КОГО ИЗ НАС НЕ БЫЛО НИ ОРУЖИЯ, НИ ТЕЛОХРАНИТЕЛЕЙ – НАША СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ ЕЩЕ НЕ БЫЛА ОТЯГОЩЕНА НИЧЕМ ПОДОБНЫМ. ЭТО БЫЛ ПЕРВЫЙ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ПЕРИОД ЧИСТОГО НАСЛАЖДЕНИЯ И ПУСТЫХ ТРАТ В ЖИЗНИ МОЕГО ОТЦА.


На обратном пути в Колумбию он поручил Альфредо найти в США зоопарк, где можно было бы приобрести слонов, зебр, жирафов, верблюдов, бегемотов, буйволов, кенгуру, фламинго, страусов и кое-каких других экзотических птиц. Тигров и львов отец из списка убрал, потому что хотел, чтобы звери свободно бродили по территории, а эти были слишком опасными.

Несколько недель спустя Альфредо сообщил, что связался с владельцами центра разведения диких животных в Далласе, штат Техас, которые отлавливали животных в Африке и привозили в США. Отец, взбудораженный этим известием, организовал еще одну семейную поездку для проведения переговоров. На посадке в аэропорту Далласа нас ждал сюрприз: прямо на посадочной полосе стояли восемь или десять шикарных лимузинов. Мне одному, четырехлетнему, достался целый автомобиль, в котором я с огромной тарелкой шоколада в руках смотрел «Тома и Джерри».

Отец был в восторге от разнообразия животных в этом центре и даже прокатился на спине слона. Недолго думая, отец договорился с владельцами центра, братьями Хант, на два миллиона долларов наличными и обещал в ближайшее время послать за своими зверями. По дороге в отель он купил мне воздушный шар, наполненный гелием, и мы отправились в номер, чтобы поиграть с ним. Вдруг отец улыбнулся и спросил:

– Грегори, хочешь увидеть, как твоя бутылочка[32] летит по небу на шарике?

– Да, папочка, конечно! – ответил я с невинным энтузиазмом.

– Ну хорошо, помоги мне связать их вместе, чтобы она не упала.

Я был безумно счастлив, – скоро моя бутылочка должна была взлететь! Отец связал ее с шариком, и мы вместе отпустили шарик за окно. Этот момент даже запечатлен на «Полароид». Однако вскоре я заметил, что бутылочка не возвращается, и принялся просить отца вернуть шарик. Он улыбнулся:

– Сынок, не думаю, что твоя бутылочка вернется в ближайшее время, – посмотри, как высоко она парит. Тебе пора начинать пить из стакана, как это делают большие дяди.

Первую крупную партию зверей для зоопарка привезли в усадьбу на арендованной лодке, которая пришвартовалась в порту Некокли на Карибском побережье, в четырехстах километрах от Медельина. Поскольку путешествие на лодке было медленнее и подвергало животных большему риску, отец решил переправить следующие партии самолетом, но тайно. Эту задачу он поручил своему другу Фернандо Арбелаэсу, арендовавшему несколько военно-транспортных воздушных судов Hercules, которые должны были приземлиться в аэропорту Олайя Эррера в Медельине после окончания рабочего дня. Меры безопасности в аэропорту были очень плохими, отец владел двумя ангарами рядом с основной взлетно-посадочной полосой, так что все прошло без заминки.

Арбелаэс выполнил задачу с такой точностью, что едва только стрелка на часах перевалила за шесть вечера, а диспетчерская вышка и огни на полосе погасли, на горизонте появился самолет Hercules. Эта громадина еще даже не заглушила двигатели, а из отцовского ангара уже двигались грузовики, краны и множество рабочих, которые с молниеносной быстротой грузили и увозили клетки с животными. Затем воздушное судно снова взлетало, а когда, заслышав шум, появлялось начальство аэропорта, их глазам представали лишь пустые деревянные ящики и разлетевшиеся по асфальту перья и шерсть. С тех пор за Арбеласом закрепилось прозвище Человек-зверь. Эта стратегия экспресс-посадок позволила отцу очень быстро наполнить зоопарк усадьбы перед самым открытием трассы Медельин – Богота.

Но все еще не хватало пары носорогов. Чтобы привезти их из США, отец нанял старый самолет DC-3, пилот которого, опытный и уверенный, согласился совершить посадку прямо в поместье, несмотря на то, что его судну требовалась полоса длиной в 1200 метров – на триста больше, чем та, что имелась в Неаполитанской усадьбе.

Посадка и вправду оказалась весьма впечатляющей. Как только самолет приземлился, пилот заставил его по крайней мере десяток раз провернуться вокруг своей оси на задних колесах шасси, пока оно не погасило наконец инерцию и не остановилось, чудом не упав в реку Дорадаль. На носу самолета была нарисована огромная рыба с острыми зубами, озорным взглядом и зажженной сигарой во рту.

По сути зоопарк уже был готов, но отцу хотелось все больше и больше животных. И запросы у него были непростыми. Например, из Майами он привез пару черных попугаев. Отправился туда отец, чтобы взыскать долг в семь миллионов долларов с кокаинового дилера, но внезапно вместо встречи отправился к одному торговцу птицами, который предложил увидеться в то же время на другом конце города. Так эти попугаи ценой в четыреста тысяч долларов стали самыми дорогими обитателями зоопарка. А через несколько недель отец уже звонил продавцу в ярости, так как ветеринар обнаружил, что птицы кастрированы.

Он часами мог любоваться огромными вольерами, в которых обитали самые экзотические птицы мира. Больше всех отцу нравились попугаи, поэтому они были представлены во всем возможном разнообразии и всех возможных цветах, даже черном. Но и этого было недостаточно. Во время поездки в Бразилию в марте 1982 года – отец праздновал избрание членом Конгресса Колумбии – он обнаружил голубого попугая с желтыми глазами, единственного представителя своего вида, под охраной бразильского законодательства. Ему было наплевать, и он заставил своего пилота вывезти птицу контрабандой. Попугай путешествовал один на частном воздушном судне. Цена? Сто тысяч долларов.

Последними в зоопарк прибыла пара прелестных розовых дельфинов, которых отцу привезли с Амазонки. Их разместили в одном из искусственных озер усадьбы Гондурас в десяти минутах от территории Неаполитанской усадьбы. Я почти всегда, когда мог, играл с ними после обеда, пусть даже они и плохо пахли.

В конце концов, отец решил, что зоопарк, в котором обитало уже около 1200 экзотических зверей, был готов к открытию для публики. И вот тут он понял, что чего-то не хватает: входа. Тогда он приказал построить огромные белые ворота с надписью Napoles[33] на колоннах. Над воротами установили одномоторный самолет Piper PA18 c регистрационным номером HK-671, тоже выкрашенный в белый цвет с синими полосами по бокам.

Это судно тоже стало предметом бесконечных спекуляций. Например, говорили, что именно в нем мой отец перевез свою первую партию кокаина. Правда же максимально далека от этого. Самолет принадлежал одному из друзей отца, пока тот не разбился на взлетно-посадочной полосе аэропорта Олайя Эррера, и так и пролежал там брошенным несколько месяцев, пока отец не заприметил и не выпросил обломки. Самолет привезли в усадьбу, разобрали и восстановили, но уже без двигателя, а снаружи обтянули тканью, что добавило ему уникальности.

Немало слухов ходило и о старой машине, изрешеченной пулями, которую отец поставил у входа в первую из основных зон зоопарка. Согласно наиболее распространенной версии, в этом автомобиле в мае 1934 года убили известных американских грабителей Бонни и Клайда. Отец был большим поклонником этой пары, и мы с ним посмотрели все снятые о них голливудские фильмы.

Однако реальная история этой машины куда менее эпична. Альфредо Астадо собрал ее из деталей двух разных автомобилей. Шасси он взял от внедорожника, на котором разбился Фернандо, младший брат отца, когда катал на новой машине свою девушку; собственно, шасси и станина – это все, что еще можно было хоть как-то использовать после аварии. Вторая часть – корпус от «Форда» 1936 года, который Альфредо получил в подарок.

Но Альфредо не ожидал, что однажды, пока он был по делам в центре города, к нему домой заявится отец и увидит переделанный «Форд». Даже не спрашивая, отец забрал его в усадьбу и выставил на всеобщее обозрение. На следующих выходных, когда он приехал посмотреть, как выглядит машина, отец достал свое ружье, приказал взять оружие еще паре людей, и все вместе они обстреляли автомобиль так, чтобы имитировать 167 пуль, поразивших Бонни и Клайда в оригинальном автомобиле. Этот свинцовый град едва не обернулся трагедией: в какой-то момент стрелки услышали крики о помощи, – один из работников уснул в машине.

Вот так, с самолетом над воротами усадьбы, изрешеченным автомобилем поблизости и более чем сотней красивых экзотических животных отец наконец открыл поместье для публики. Успех был мгновенным: вход был бесплатным, больше того – гости могли ездить по огромному парку на собственном транспорте. В один из праздничных выходных на территорию поместья въехало пять тысяч автомобилей. Казалось, что в Неаполитанскую усадьбу съехались семьи со всей Колумбии. Отец был безумно счастлив, и я спросил его, почему же он не берет плату за вход, ведь на этом можно было бы очень хорошо заработать.

– Сынок, этот зоопарк принадлежит людям, – объяснил мне отец. – Пока я жив, никто не возьмет за вход ни песо. Мне нравится, что сюда могут приехать бедные люди и посмотреть на чудеса природы.

Наплыв туристов со временем стал настолько ошеломляющим, что отцу пришлось заплатить за строительство новой трассы: путь от входа в усадьбу до главного дома, который обычно занимал семь минут, мог теперь потребовать до двух часов.

Только один вид животных так и не смог приспособиться к обитанию в Неаполитанской усадьбе: жирафы. Шесть зверей, купленных отцом в техасском зоопарке – три самки и три самца, – отказывались от еды и так и не снизошли до кормушек, устроенных для них высоко на деревьях. В конце концов все они умерли и их похоронили в дальней части поместья.

После открытия зоопарка вечеринки в поместье приобрели постоянный характер, будь то семейные празднества или посиделки с друзьями отца, хотя последние и стали несколько более сдержанными. Когда мы впервые праздновали Новый год в усадьбе, гуляния растянулись на целый месяц – с середины декабря до середины января. Почти весь месяц каждую ночь, с девяти вечера до девяти утра, в главном доме выступал венесуэльский певец Пасто́р Лопес со своей группой. В некоторые ночи на вечеринке можно было насчитать около тысячи человек, со многими из которых мы даже не были знакомы.

Взлетно-посадочная полоса в усадьбе походила на полноценный аэропорт: порой в выходные можно было запросто насчитать там целую дюжину самолетов. В то время за отцом еще никто не охотился, друзей у него было много, и большинство гостей приезжали с подарками и ящиками спиртного.

Говоря проще, в усадьбе царила предельная роскошь. У дяди Марио Энао тоже появился свой самолет, и он частенько покидал усадьбу рано утром, заявляя:

– Я собираюсь позавтракать в Боготе. Вернусь к обеду. Привезу Пабло немного сыра с гуавой, того, что продают в аэропорту.

А однажды двоюродному брату Николасу, весившему тогда под сотню килограмм, уж очень захотелось съесть гамбургер, который продавался лишь в торговом центре «Овьедо» в Медельине. Он приказал послать вертолет и пару часов спустя уже поглощал свой двойной гамбургер с гигантской порцией картошки фри.

Зоопарк всегда оставался любимым детищем отца, и он очень заботился о каждой детали, хотя иногда это и выглядело гротескно. Как-то раз, проезжая по имению, он заметил, что фламинго потеряли свой красивый розовый цвет – их оперение стало почти белым. В полном убеждении, что изменение цвета было результатом неправильного питания, отец проконсультировался с ветеринаром и по его некомпетентному совету почти полгода кормил их креветками. Естественно, это не сработало.

В другой раз отец заметил, что слонам как-то не слишком нравится их еда. Никто толком не знал, чем их кормить: им пытались давать всякую траву и даже сахарный тростник, но у толстокожих все так же не наблюдалось аппетита. В одну из попыток найти подходящее для слонов питание отец заказал три тонны моркови, но и это не помогло.

Однажды мы с отцом решили прокатиться по усадьбе на голубом внедорожнике Nissan, и он попросил меня держать наготове пулемет, пока он вел машину и оценивал состояние зверей. На втором часу поездки мы обнаружили лежащего у дороги оленька со сломанной ногой. Маленький зверек с длинными белыми ногами, с коричневой шерстью в желтых пятнышках, корчился от боли: кость торчала наружу. Увидев, насколько серьезно он пострадал, отец сказал, что единственное, что мы можем сделать – добить его. Он достал свой легендарный девятимиллиметровый пистолет Sig Sauer P226, – отец очень любил его за высокую точность и за то, что сделать случайный выстрел было невозможно. Кроме того, это был один из немногих его пистолетов, который не давал осечек.

– Хочешь сделать это сам, Грегори? – спросил отец и, даже не дав времени на ответ, приказал целиться в голову зверя и стрелять.

Должно быть, на моем лице был написан дикий страх, потому что отец, едва посмотрев на меня, приказал ждать его в машине. Но я упрямо заявил, что могу это сделать. В полной панике я вцепился в пистолет обеими руками, чтобы нажать на спусковой крючок. Несмотря на то, что стоял я меньше чем в метре от жертвы, первый мой выстрел был мимо – в землю. Второй – тоже. Но третьим я наконец попал в цель.

Неаполитанская усадьба приобрела в Колумбии такую известность, что 31 мая 1983 года отец разрешил снять на ее территории рекламный ролик Naranja Postobón – марки безалкогольных напитков корпорации Ardila Lülle. На пленку попали самолет Twin Otter, автомобили-амфибии, багги и, конечно же, зебры, слоны, жирафы (которые были еще живы), лебеди, кенгуру, лоси и страусы. Естественно, я тоже не мог остаться в стороне, и мой профиль попал в финальные кадры ролика: в них я снимал на камеру одетого в желтый комбинезон и зеленую футболку своего друга Хуана Карлоса Рендона, сына Луиса Карлоса Рендона, отцовского партнера по грязным делам в США.

Пару дней спустя на адрес медельинской квартиры в районе Санта-Мария-де-лос-Анхелес принесли огромную цветочную корзину с прекрасным шоколадом, грецкими орехами, арахисом, миндалем и бутылкой ликера: подарок отцу от той самой Naranja Postobón.

Но избыток денег проявлялся у отца не только в неудержимой роскоши и эксцентричных желаниях. Пока отец был богат, он всегда старался помогать людям. Помню, например, что в рождественские праздники в окрестностях усадьбы не было ни одной деревни, где бы дети не получили подарков. Я сам разъезжал с ним в кузове грузовика, развозя гостинцы – мы целые вечера проводили, доставляя игрушки и сладости каждому малышу.

Больше того, отец не ограничивался департаментом Антьокия: он выбрал беднейшие районы страны и решил лично доставить туда подарки. Однажды из Неаполитанской усадьбы вылетело целых четыре вертолета с грузом лекарств и подарков для индейских общин в джунглях региона Чоко.

Самыми благодарными оказались жители Пуэрто-Триунфо, которые не только получили бесплатный вход в зоопарк, но и нашли в Неаполитанской усадьбе работу. Эту благодарность мы особенно ярко прочувствовали, когда однажды в новогодние праздники отправились всей семьей на утреннюю мессу в церковь, построенную благодаря отцу и Густаво. Когда служба почти подошла к концу, священник обратился к Пабло и вручил ему картонный ключ, символизирующий, по его словам, передачу небесных ключей от Святого Петра тому, кто помогал другим. Этот трогательный момент прервал один пьяница, вопросивший:

– Отец, а для меня у тебя нет копии?

Прихожане покатились со смеху.

До сих пор мое описание Неаполитанской усадьбы было почти сказочным: я хотел, чтобы каждому, читающему эти строки, стало понятно, насколько отец был счастлив на земле, которую нашел и пересоздал по своему вкусу. Я хотел бы, чтобы вы понимали и то, почему он трижды говорил нам, что хочет быть там похороненным. Однако рассказ был бы неполным, если бы я не признал, что и в этом прекрасном месте случалось неладное, и довольно часто.

С того самого дня, когда отец купил первый участок будущего поместья, он предвидел, что здесь, возможно, придется защищаться от врагов и, конечно же, здесь будут вестись дела, связанные с торговлей кокаином. Он уже был весьма влиятельным наркоторговцем, в его распоряжении была немалая власть в криминальном мире, и его желание участвовать в политической жизни страны было также велико.

Отец старался отвлечь меня всеми возможными игрушками и развлечениями, но жестокость войны скрыть было невозможно. Неаполитанская усадьба была штабом военных операций, а я провел там большую часть своего детства.

Строительство главного дома едва началось, но он уже придумал укрытие на экстренный случай в шкафу главной гостиной. Там же установили сейф для денег и оставили небольшой револьвер 38-го калибра, который отец прежде носил в набедренной кобуре. Слева от этого укрытия сделали тайник с потайной дверью: два метра в высоту, два – в ширину и три – в глубину. Когда я зашел в этот тайник впервые, там было не меньше сотни винтовок Colt AR-15 и Steyr AUG, пистолетов и пулеметов UZI и MP5. Там был также ценнейший пулемет Thompson, оригинал 1930 года, со спиральным магазином на триста патронов. В тот же день отец вынес его из тайника, чтобы показать своим людям, оставшимся в полном восхищении.

Я привык к оружию, потому что в усадьбе оно было везде. Отец даже рядом с бассейном установил старинную зенитную батарею на четырех опорах с сиденьем и пушками с глушителями. Когда власти начали преследовать его за убийство министра юстиции Родриго Лара Бонильи, отец, зная, что поместье подвергнется набегу первым, приказал спрятать зенитную батарею в джунглях. Больше ее не нашли.

Наряду с тайником в главном доме отец спроектировал еще два, в разных местах поместья: в «Панадери́и» и «Марионетас».

«Панадерия» была небольшим одноэтажным домом, вполне современным, хотя и выстроенным из толстых деревянных балок. До главного дома можно было бы дойти пешком – всего шесть или семь километров, – не будь это один из самых глухих уголков усадьбы, прогалина посреди джунглей. Каждая пядь этого места кишела змеями, и каждый раз, когда мы там ночевали, нам приходилось окуривать дом и осматривать все, включая постель и собственную одежду.

«Марионетас», напротив, представлял собой четырехкомнатный дом весьма сурового вида, и добраться туда можно было лишь на машине по извилистой дороге, полной поворотов и тупиков. Такая дорога сбивала с толку любого, кто осмеливался явиться в «Марионетас» без приглашения.

Естественно, в поместье часто приезжали соратники и приспешники отца. Я встречал там почти всех членов его картеля, от низших до высших чинов. Большинство из них любило похвастаться перед своими девушками, которых они приглашали в «имение босса».

Человек, которого представили как Мексиканца, был в Неаполитанской усадьбе несколько раз, хотя отец и предпочитал ездить к нему сам. Порой он брал меня с собой, и мы проводили несколько дней вместе, пусть и в гостях. Мексиканец, как правило, казался задумчивым и застенчивым, но был человеком немногословным и очень умным.

Карлос Ледер, еще один значительный участник Медельинского картеля, приезжал довольно часто, всегда в камуфляжных штанах, армейской зеленой футболке и кепке. Он таскал при себе большой нож в стиле Рэмбо, компас, сигнальные ракеты и спички, которые зажигались, даже когда намокали, кольт 45-го калибра и арбалет, его любимое оружие. Еще Карлосу нравилось носить пару гранат на груди и винтовку G-3 в руках. Он походил на персонажа из видеоигры: до зубов вооруженный, спортивного телосложения и вполне симпатичный при этом. Но я никогда не забуду его странной бледности и поразительного зеленоватого оттенка кожи, словно во время долгих путешествий по джунглям он заразился какой-то редкой тропической болезнью.

В конце 1986 года Ледер оказался замешан в серьезном скандале. Отца это очень разозлило, и он приказал Ледеру убираться. Рано утром Карлос прокрался в маленькую комнатку у бассейна и одним выстрелом убил Рольо – командира одного из отрядов наемников отца. Говорили, что он выбрал целью именно Рольо, потому что им нравилась одна и та же женщина. В это время у отца гостил журналист Херман Кастро Кайседо, и во время ночной беседы они услышали громкий хлопок. Отец мгновенно приказал всем спрятаться под машинами, пока он не выяснит, что происходит, но у него за спиной уже возник Ледер с винтовкой в руках:

– Я там убил этого сучоныша.

Отец ужасно разозлился на Ледера, и тому все-таки пришлось навсегда покинуть поместье. Больше они никогда не виделись.

Однажды к нам в гости приехал очень важный гость – семидесятилетний мужчина, к которому, что было очень непривычно, отец обращался с величайшим почтением.

– Грегори, иди сюда, я представлю тебе дона Альберто Прието – единственного начальника, который у меня был за всю жизнь, – сказал он, приглашая меня пожать руку Прието.

Влияние Прието на отца было столь сильным, что он даже просил у старика разрешения рассказать мне о своем прошлом – о времени, когда отец занимался контрабандой бытовой электроники, сигарет и спиртного. Благодарность была очевидно написана у отца на лице: Прието подарил ему возможность процветания в преступном мире.

В ту ночь – совершенно внезапно, в первый и единственный раз в жизни – отец уступил свою комнату Прието, а нас устроил в другой, на втором этаже.

И, разумеется, в Неаполитанской усадьбе проходили тренировки наемной армии, работавшей на отца на протяжении всей его криминальной карьеры.

– Они все такие дерзкие, настоящие задиры, а сами даже держать оружие не умеют, – пожаловался отец как-то раз, досадуя, что его люди постоянно получают ранения и даже гибнут из-за плохих навыков обращения с оружием.

Дошло до того, что ему приходилось подсказывать своим телохранителям – те тоже стреляли плохо и были совершенно бесполезны, когда дело доходило до тяжелого или дальнобойного оружия.

Однажды утром 1988 года, когда война против картеля Кали только началась, за завтраком в столовой отец объявил:

– Парням нужна тренировка. К нам приедет один иностранец, вроде бы мастер своего дела, обучал ребят Мексиканца. Его привез Карлито Кастаньо, который сам познакомился с ним за границей, когда учился воевать с парой колумбийских солдат. Этот парень израильтянин, и я надеюсь, что он научит наших ребят нормальным приемам охраны и обороны, а заодно и стрельбе по движущимся мишеням. Может быть, он даже покажет им, как пробираются в дома спецагенты, чтобы парни не поубивали друг друга во время патруля или обороны.

Отец был в восторге и продолжил со злым смешком:

– Пришлось устроить несколько украденных тачек и участок с заброшенным домом – чтобы потренировать освобождение заложников. С ума сойти, да? Пришлось звать кого-то с другой стороны земного шара, чтобы показать моим парням, как пробираться в дома… когда они всю жизнь только этим и занимались!

Спустя три дня я услышал, что иностранный тренер прибыл рано утром и был доставлен в отдаленное поместье, добираться до которого было нужно по единственной узкой дороге. Один из людей отца сообщил и имя: Яир. Естественно, тогда это имя ничего для меня не значило, да и отец не слишком много внимания обратил на происхождение тренера. Позже он узнал, что Яир был израильским наемником, приехавшим в Колумбию специально для обучения личной армии Мексиканца, которая позже станет военной группировкой «Магдалена Медио».

Из двух десятков мужчин, которых тренировал Яир, особенно выделились братья Брансес и Пол Муньос Москера, известные среди своих как Тайсон и Тилтон: самые смертоносные киллеры в армии отца, по иронии судьбы – члены большой евангелистской семьи.

В первые дни учений мы с отцом встали неподалеку от взлетно-посадочной полосы, чтобы посмотреть, как его люди стреляют по бутылкам и банкам, установленным на ведрах с песком, но они постоянно промахивались. Целились ребята так плохо, что пули просто попадали в асфальт. Когда же обучение подошло к концу, отец спросил у них, что нового они узнали. Ребята ответили, что тренировка была отличной, так как их научили новому маневру – стрельбе из двух пистолетов с одновременной перезарядкой. Остальное, по их словам, парни уже знали.

Тренировку по использованию заминированных автомобилей для терактов тоже провели в Неаполитанской усадьбе. Отец воспользовался помощью эксперта по взрывчатым веществам, известного как Чучо. Этот человек прошел обучение в Кали у члена испанской террористической группировки. Мы так и не узнали, почему лидер картеля Кали, Хильберто Родригес Орехуэла, познакомившись с тем испанцем в мадридской тюрьме, притащил его в Колумбию. В то время отец с Родригесом еще были друзьями, а не соперниками – рынок кокаина в США был огромным, и у каждого картеля была своя территория сбыта.

Чучо стал одним из самых доверенных лиц Пабло и получил максимальную защиту, поскольку отец не мог потерять стратегическое преимущество. Он настолько доверял Чучо, что пару раз даже позволил ему спрятаться в одном из своих укрытий.

Чучо не только знал несколько способов подрыва нагруженного динамитом транспорта, но и понимал, как направить взрывную волну. Позже на взлетно-посадочной полосе снова начались тренировки: теперь люди отца на угнанных машинах должны были очень осторожно, – чтобы не взорваться, – выполнять заезды по разным маршрутам. В основном они тренировались в конце полосы, поскольку там овраг неплохо защищал от случайных травм. Во время одного из пробных запусков взрыв был настолько мощным, что автомобиль взлетел и приземлился на дерево недалеко от вершины холма.