— Да. Теми, кто нарушает нашу границу, чтобы грабить, насиловать и убивать. Некоторые считают, что это израильские вооруженные формирования.

— Но у нас нет границы с Израилем.

— Ты прав. Однако они могут засылать к нам наемников, мы не имеем права ослаблять бдительность.

— Тебя кто-нибудь трогал?

— Меня — нет. Нашей семье везет. Но на других нападают довольно часто. Однако поговорим о более приятных вещах. Ты знаешь, что твоя старшая сестра через два-три месяца ждет ребенка?



История была нешуточная, Мэри. Дело было серьезное. Однако сегодня мы с отцом можем вспоминать слона, топчущего наши клумбы, и смеяться – смеяться! Нет нужды говорить, что тогда мы не видели в случившемся ничего смешного. Событие имело определенные последствия. Но теперь мы смеемся. Я вот к чему веду: надеюсь, мы с тобой тоже сумеем либо смеяться, вспоминая прошлое, либо вообще не вспоминать.

Я знаю, о чем ты думаешь, Мэри. Ты думаешь, что Кевин не слон, так ведь? Верно, совершенно верно. Эта мысль пришла в голову и мне, – вот чадишь, мы думаем одинаково. Все было бы иначе, если бы ты застала меня в постели со слоном, а мой отец увидел бы тебя, полураздетую, стоящую на клумбе с азалиями.

Или нет?


Пожалуйста, не сердись на меня, моя дорогая, моя любимая голубоглазая Мэри, я всего лишь пытаюсь провести аналогию, простую аналогию, чтобы дать черное представление о ситуации. Мы решили, что сейчас чудовище просунет хобот в окно, – тоесть моя мать так решила. Она нисколько не сомневалась. Видишь ли, я сидел на полу, в трех футах от окна, катая взад-вперед игрушечную машинку и издавая звуки, имитирующие шум мотора. Мать рассказывает, что я вечно ползал по полу в опасной близости от электрических розеток, и это ее бесконечно тревожило – до того самого дня. В тот день я был в шортиках, крохотных сандаликах и замурзанной белой футболочке. Я вешу всего несколько фунтов; я крошечный мальчуган – и пресимпатичный! Просто очаровательный. Мой отец, в домашнем костюме, читает газету, а мать возится на кухне. Не забывай: через секунду она войдem в гостиную, вытирая руки кухонным полотенцем, с застывшей улыбкой на лице. Я хочу, чтобы ты представила следующее: слон просовывает хобот в окно. Стекло разбивается вдребезги. Он сбрасывает со стола вазу с сухими цветами, настольную лампу – а потом замечает меня. Приманку для слонов. Очень осторожно он обвивает хобот вокруг моего тельца, отрывает меня от пола и вытаскивает из гостиной и из моего земного детства, не поранив об острые осколки стекла в оконной раме, а потом сажает к себе на спину, где я сижу и слышу бормотанье отца «азалии, азалии…», постепенно замирающее позади, по мере того как мы со слоном уходим все дальше и дальше – и исчезаем навсегда… Конечно, ничего подобного не случилось, моя добрая, временно ожесточенная Мэри; но мать, вошедшая в гостиную как раз вовремя, чтобы, увидеть удаляющийся слоновий зад, подумала, что такое вполне могло произойти. Она не обладала богатым воображением, моя мать, но живо представила себе это. А также услышала бормотанье отца и увидела выражение его лица. И можешь поверить мне на слово, она ужасно, просто ужасно расстроилась. Расстроилась из-за того, что отец не бросился защитить меня от слона, не медля ни секунды. В то время я был их единственным ребенком, первенцем, родившимся к тому же недоношенным; а Элоиза еще не появилась на свет. Поэтому во мне души не чаяли. Мать баловала и обожала меня. Я был для нее смыслом жизни, и когда отец не попытался спасти меня, смысл ее жизни, она мгновенно превратилась в разгневанную женщину, совсем непохожую на мою мать.

Ты достаточно хорошо знаешь маму. Она не умеет толком выражать свой гнев. Она не может дать волю своим чувствам и сказать все, что думает, – особенно в ситуациях вроде описанной. Однако она хитра и умеет проявлять свои глубокие чувства в разных мелочах, косвенно. Тем утром она сожгла отцовский тост, отутюжила нелепые косые складки на его брюках и переставила все в кухонных шкафчиках таким образом, чтобы он ничего не мог там найти. И все в таком духе. Насколько я знаю, она никогда не шла с ним на открытые конфликты. Она не из конфликтных людей. Но еще долго, очень долго, много дней и недель подряд она задавалась вопросами по поводу человека, который сидел на диванe в домашнем костюме, читал газету, шурша страницами, и время от времени хмыкал, заинтересованный той или иной заметкой. Я помню, как порой она пристально смотрела на него, словно пытаясь вспомнить, кто он такой, откуда взялся и что, собственно говоря, делает здесь, п ее гостиной. Да, он был ее мужем – но кто он такой? Она не знала, Мэри; это был совершенно чужой человек. Я читал эту мысль в глазах матери, когда она снова и снова, с обычным своим упорством, задавалась мучительными вопросами. Мужчина, с которым она жила – жила! – не мог представить себе возможный ход событий, вот в чем заключалась проблема. Он был слишком туп, чтобы понять последствия и значение – пусть даже чисто символическое – поступка.
Машины начали карабкаться по извилистой горной дороге. Еще немного — и Бейдр различил первые признаки зелени по обеим ее сторонам. Кактусы уступили место карликовой сосне, потом стали попадаться цветы, бугенвиллии и зеленая трава. Отец нажатием кнопки опустил стекло. Свежий аромат сменил прохладный, но спертый воздух внутри машины. Шамир глубоко вздохнул.


Боюсь, в этом смысле я похож на отца; яблочко упало совсем рядом с яблоней. Однако в моем случае произошло худшее. Слон ушел. Но ты, ты пользовалась своим ключом – я ни на секунду не пожалел, что дал тебе ключ (который нашел сегодня утром в сточной канаве возле дома). Замок открывается бесшумно, верно? Я даже не услышал, как ты поворачиваешь ключ в замке, но ты повернула, а потом вошла, вернее даже, вбежала – замерзшая, жаждущая получить свою до/ тепла, свою законную треть, – и увидела то, что увидела, – как мой отец, – но, в отличие от него, не произнесла ни слова. Просто смотрела. С тем самым выражением лица. С выражением, которое я никогда не забуду.

Но то, что ты увидела, можно объяснить. К. (давай называть этого человека К.) страдает болезнью органов кровообращения. Болезнь он унаследовал от матери, которая унаследовала ее от своей матери, и так далее. Он излагал суть дела так: кровь у него густая, как мед, и зимой она течет по сосудам, как… ну, как мед. Недостаточно хорошо. Другими словами, кровь у него не циркулировала по всей длине ног, и его бедные ступни постоянно были белые с зеленоватым оттенком. Даже когда он надевал самые толстые носки, пальцы ног у него все равно сводило от холода. Нет нужды говорить, что и две пары самых толстых носков не согреют, если нет притока крови к ступням. Он нуждался в массаже, чтобы разогнать кровь по всему телу. Поэтому, когда ты застала меня массирующим его ступни (да в курсе я, детка, в курсе, где мы с ним находились), я просто делал доброе, если не сказать альтруистическое дело – оказывал посильную помощь мерзнущему человеку.

Было бы лучше, если бы ты застала нас за каким-нибудь более традиционным занятием, приличествующим парням, типа армрестлинга. Возможно, ты думаешь, что к тому времени мы уже перешли от того к массажу и прочим вещам. Я не понимаю, какой смысл зацикливаться на данной ситуации. Да, ты увидела нас в позе, со всей очевидностью свидетельствующей о нашей интимной близости. Но здесь мне хотелось бы заметить, что ты не можешь бросить меня только потому, что я держал в руках ступни К., и не вправе называть меня самым плохим человеком на свете из-за этого.


Подумай хорошенько.


Ну, разве не так?


Кстати, Мэри, его ноги не идут ни в какое сравнение с твоими. Даже близко не сравнятся. Я всегда считал твои ступни идеальными, твои тесно прижатые друг к другу, аккуратные пальчики, твои тонкие косточки, словно выточенные из слоновой кости…


Слоновая кость. Странно, что я никогда раньше не рассказывал тебе про слона, поскольку этот случай в свое время вызвал много шума в нашем городке. Несомненно, он является самым ярким воспоминанием моего детства. Впоследствии мы узнали, что этот самый слон прежде не раз убегал и подобные происшествия были для цирка не в новинку. Но в нашем-то городке такое произошло лишь однажды, и на следующий день местная газета вышла с вполне предсказуемым заголовком на первой странице: «ГЕНЕРАЛ МОСБИ ВЗБЕСИЛСЯ!!!» И с фотографией Генерала Мосби, явленного в масштабе один к ста. А на странице 6А, где печаталось продолжение истории, имелась еще одна фотография – моего отца, стоящего возле истоптанной клумбы азалий. «Твой отец из тех людей, – сказала мама, – которым суждено появляться только на странице 6А». А причина, почему фотография моего отца вообще появилась в газете, впервые со дня бракосочетания, состояла единственно в том, что Генерал Мосби решил завернуть только в наш двор; а весь остальной его путь к свободе, заведомо обреченный на неудачу, пролегал по асфальту и бетону.

Почему именно наш двор, спрашивается? Почему именно мой отец? Он жил спокойной, размеренной жизнью, занимаясь изготовлением карандашей номер два на фабрике, которая в конце


концов позволила ему разбогатеть, между прочим. Почему именно мы? Меня всегда занимал этот вопрос. Тот слон изменил нашу жизнь – и, читая эти слова, не забывай, что у меня было почти двадцать лет, чтобы поразмыслить над всем случившимся. А случилось следующее: буквально через несколько дней мой отец стал знаменитостью в Бирмингеме. Весь город говорил только о человеке со страницы 6А и о Генерале Мосби. ЮПИ посчитало материал интересным, и он появился в новостях – в последних тридцати секундах программы, и внезапно вся страна узнала о моем отце, о слоне и азалиях. Буквально вся страна.

Тем временем моя мать намеренно пережаривала отцовский тост.


Иными словами, неким непостижимым образом вс— Человек сотворил множество удивительных вещей, но ничто не сравнится с чистым, свежим воздухом.

е мы трое преобразились, изменились раз а навсегда благодаря слону.


На самом деле здесь напрашивается один вопрос: почему отец не бросился спасать меня? Он любил меня. Господи, он действительно любил меня. Но коли так, почему он подумал в первую очередь о своих азалиях и почему (и это самое главное) мать придала случившемуся столь большое значение? По-моему, отец даже не заметил ее глубокого негодования, поскольку сегодня, как я уже говорил, мы с ним смеемся, когда вспоминаем о слоне. Как легко догадаться, он часто рассказывает эту историю – так часто, что моя мачеха и мой сводный брат знают ее наизусть и уже искренне верят, что видели все собственными глазами. Если же говорить о маме, то, думаю, ее отношение к отцу объясняется тем простым фактом, что он оказался не на высоте положения. Мужчинам в Бирмингеме редко представляется случай оказаться на высоте положения – обычно от них не требуется проявлений героизма; но некоторые женщины, в том числе и моя мать, тешатся мыслью, что, представься такой случай, их мужья, безусловно, выступят достойно, и даже более чем достойно, причем в любой момент и ни секунды не раздумывая.


Бейдр согласно кивнул. Машины быстро взбирались на вершину горы. Дом отца Бейдра был на другой стороне, у моря. Интересно, сильно ли он изменился?



Они увидели его сразу, как только начали спуск. Бейдр разглядел белые крыши далеко внизу. Дом оказался больше, чем сохранила его память. Пожалуй, появились новые постройки. В дальнем конце их владений, возле самого моря, блестел на солнце огромный бассейн. И вот еще кое-что новенькое: весь комплекс был теперь обнесен высокой стеной, на гребне которой, примерно на расстоянии пятидесяти ярдов друг от друга, высились сторожевые будки; каждый часовой был вооружен автоматом.



Если разобраться толком, ничего особенного не произошло. Слон постоял у окна несколько секунд, а потом ушел. «Азалии», – прошептал отец, но достаточно громко, чтобы мать услышала. И внезапно, после восьми лет совместной жизни, она поняла, что он за человек. Она его раскусила. Он мог бы навеки заручиться ее преданностью, просто прыгнув ко мне, накрыв меня своим телом и вытащив (даже если в том не было необходимости!) за пределы досягаемости смертоносного хобота Генерала Мосби, – так же, как я мог бы навеки заручиться твоей преданностью, отказавшись массировать ледяные ступни К. Ты требуешь немногого: верности, постоянства и готовности отказаться от проявлений самоотверженности в случаях, подобных случаю с К. Это псе, чего ты требовала от меня, и я не сумел выполнить твои требования, Мэри, я не сумел.


Сам дом утонул в гуще деревьев. Бейдр повернулся к отцу.



— Неужели повсюду так?

Да, подумал Рэй. Это хорошо.

— Некоторые имения охраняются куда более тщательно. К примеру, в летней резиденции принца Феяйда более ста вооруженных охранников.



Бейдр воздержался от комментариев. Что-то в мире не так, если людям приходится безопасности ради заточать себяв подобные тюрьмы.



Потерпи еще немного, пожалуйста. Мне осталось добавить лишь одно. Мои родители развелись. Ты знаешь. Это не секрет. Но ты знаешь, когда они развелись? Знаешь? Примерно через десять лет после визита Генерала Мосби, когда отцовский сад снова цвел вовсю. Мне было пятнадцать. Десять лет, Мэри. Вот сколько времени потребовалось. Поколение наших родителей относилось к своим обязательствам гораздо серьезнее, чем наше, даже если последние оборачивались горечью и разочарованием. Что и произошло в нашем случае. После визита Генерала Мосби Горечь и Разочарование стали специями, которыми мать приправляла все свои блюда. Ты постоянно чувствовал их запах, их вкус! Десять лет она терпела. Десять лет она намеренно сжигала отцовские тосты. И все это время моя благочестивая мать ждала лишь одного: достаточно веского повода, чтобы со спокойной совестью письменно заявить о своем крайнем недовольстве работником карандашной фабрики. Ты догадываешься, что это был за повод, Мэри. Могу поспорить, догадываешься. Женщины. И не одна, и множество, сменявших друг друга в течение последующих лет, чему способствовало повышенное внимание, которым отец стал пользоваться после того, как его фотография появилась на странице 6А. Говорю тебе, при виде той фотографии у него закружилась голова, и он подумал о сотнях и тысячах людей, тоже видевших снимок. Но прежде чем он начал ходить на сторону, моей матери не хватало ни мужества, ни чувства юмора, чтобы завести разговор о происшествии, случившемся в день, когда в город приехал цирк. Возможно, она сама не понимала, что произошло, а возможно, в конечном счете слон вообще не имел никакого отношения к делу. Возможно, я все придумываю – тах или иначе, теперь это не имеет значения, – но только не бросай меня, мой ангел, ладно? Не бросай меня. Я хороший парень, правда! Я похож на отца больше, чем мне казалось, но я молод, достаточно молод, чтобы учиться, и я не самый плохой человек на свете. Здесь тепло, Мэри, а на улице страшно холодно. Здесь очень тепло, и мне не жаль никаких денег за это. Я полностью оплачу счет, и я клянусь, клянусь, что история с К. никогда больше не повторится. Он был моим слоном в саду. Прошу, прости меня, пожалуйста, пожалуйста. Мэри, Мэри, Мэри, возможно, я уже занял первое место!


Автомобиль свернул с шоссе на дорогу, ведущую к их дому. Они миновали зеленые насаждения и подкатили к массивным чугунным воротам. Кто-то нажал на электрическую кнопку, и створки ворот начали медленно разъезжаться в разные стороны. Не успев затормозить, кадиллак въехал во двор. Еще четверть мили — и он остановился перед колоссальным белым зданием.



Слуга ринулся открывать дверцы. Отец вышел первым. Бейдр последовал за ним.

Нет, не годится, подумал Рэй.

Он отбросил письмо в сторону, взял еще одну банку пива и начал с самого начала.

Он смерил взглядом гигантскую мраморную лестницу, ведущую к открытой парадной двери. В проеме показалась женщина—без чадры, но с покрытой головой и в длинном белом одеянии.

— Мама! — крикнул Бейдр и, мигом взбежав по лестнице, заключил ее в объятия.

ВЕСНА 1969– го

Набиля снизу вверх смотрела на него полными слез глазами.

— Прости, сынок, — прошептала она. — Я не могла больше ждать и поспешила навстречу.



Поскольку это была не официальная встреча и присутствовали только свои, ужинали все вместе. В противном случае к столу были бы допущены одни мужчины, а женщины принимали пищу в другом месте или вообще обошлись бы без ужина.

Бейдр посмотрел на сестер. Фатима, тремя годами старше него, круглолицая и с огромным животом, сияя, восседала рядом с мужем. Все ее лицо и фигура излучали гордость.

Собака, которую он задавил

— Это обязательно будет мальчик, — возвестила она. — В роду Салаха всегда появлялись на свет одни мальчики.

Однажды утром по пути в университет, проезжая через недостроенный новый квартал, куда он свернул, чтобы не застрять в пробке на автостраде, Рэй Уильямс задавил собаку, черного шотландского терьера, который возник буквально из пустоты, чтобы закончить жизнь под правым передним колесом его «субару». Когда это случилось, Рэй думал о девушке. А именно о сексе с ней. Тем утром они почти занялись сексом – по крайней мере, уже почти собрались заняться, а потом не стали. И вот он пытался сообразить, в какой именно момент их пути разошлись. Что он сделал? Может, сказал чего невпопад? Если он поймет, что произошло, возможно, в следующий раз он избежит ошибки и они вместе пойдут по другому пути, который ведет в спальню, или к дивану в гостиной, или к славному удобному креслу… Именно в этот момент перед машиной появилась собака и через несколько секунд умерла. Рэй мгновенно нажал на тормоз, остановился у обочины, с бешено бьющимся сердцем, и вышел из машины, чтобы взглянуть на кровавое месиво; удар при столкновении был таким громким, что он ожидал увидеть на дороге ужасную кашу из костей и мяса. Однако терьер, как ни странно, остался целым. Если не считать налипшей на лапы грязи, он был почти чистым, – казалось, он просто упал на бок от сильного толчка и вскочит, коли заставят. Поэтому Рэй легонько пнул его. Вернее, просто пихнул носком тенниски. Но терьер не пошевелился. Маленький черный пес был мертвым и таким тяжелым, таким грузным, какими становятся все живые существа, лишенные жизни. Рэй провел ладонью по лохматому боку, еще теплому, но уже остывающему, и почувствовал желание заплакать – о погибшей собаке и еще о чем-то, об идее собаки, или мертвой собаки, или обо всех собаках, которых он знал. Но он глубоко вздохнул и сдержал подступившие к глазам слезы.

Все говорят, что я выгляжу точно как его мать, когда носила его.

Отец рассмеялся.

Тогда Рэю пришло в голову, что если бы они с девушкой сегодня утром занялись сексом, этого не случилось бы: он бы задержался дома и разминулся с собакой. Несчастный случай укрепил его в мысли, что заняться сексом все-таки следовало. Это не только доставило бы удовольствие ему и девушке, которая сегодня впервые провела с ним ночь, но и спасло бы жизнь собаке. Поэтому во многих отношениях вина лежала на ней, или на них обоих, поскольку если бы они стали близки, как он хотел, мир сейчас был бы лучше. И Рэю не пришлось бы делать того, что теперь предстояло сделать.

— Бабьи сказки. Здесь нет ничего от науки, но, коль скоро не существует более точных методов, придется удовольствоваться этим.

Опустившись на колени на асфальт, он повернул старый кожаный ошейник на шее терьера, чтобы взглянуть на металлическую пластинку с выгравированными на ней телефоном, адресом и именем, именем собаки: К-9. Рэй чуть не рассмеялся шутке – надо же, К-9[2]! Но потом подумал, что, наверное, это не такое уж оригинальное имя, а потом задался вопросом, почему хозяин не потрудился придумать нормальное имя своему псу.

— Я подарю вам первого внука, — хвастливо заявила Фатима, искоса поглядывая на свою сестру Навалу, чей первенец оказался девочкой.

«Ладно, – подумал он, – возможно, в следующий раз они постараются придумать имя получше. Возможно, в конце концов из случившегося выйдет хоть какая-то польза».

Та промолчала. Хранил молчание и ее муж Омар, врач, работавший в больнице своего тестя.

Указанный на ошейнике адрес – Глициниевая улица, 2345 – находился неподалеку. Рэй однажды был в том районе, объезжая пробку на автостраде. Все улицы там соединялись одна с другой и все назывались по имени какого-нибудь растения: Можжевельниковый проезд, Азалиевое шоссе, Ежевичный тупик. Строительство так называемого квартала, или поселка, началось почти десять месяцев назад и до сих пор не закончилось. Раньше там находился лесной массив, а теперь почти все деревья вырубили под участки для незатейливых белых домиков, практически одинаковых; незначительные различия – здесь веранда, там остроконечная крыша – только подчеркивали их сходство во всем остальном. На многих лужайках еще даже не выросла первая трава, и они представляли собой голые земляные площадки, разъезженные колесами грузовиков. Квартал напоминал отчасти декорации к фильму, отчасти город призраков. Рэй ехал, высматривая таблички с названиями улиц, и все глубже погружался в уныние при мысли о содеянном. Еще нет и девяти часов, а он уже убил живое существо.

— Мальчик ли, девочка ли, — сказал Бейдр, — на все воля Аллаха.

Наконец он нашел нужную улицу и нужный дом. Белый, с темными ставнями, похожий на все остальные. Однако на дворе здесь росла редкая травка, валялись детские игрушки, погрызенная «летающая тарелка»: то есть имелись признаки жизни. Рэй надеялся, что дома никого не окажется, и сочинял в уме записку, которую оставит в двери, но на подъездной дороге стояла машина, а за окнами гостиной двигалась неясная фигура.

А записка получилась бы действительно хорошей, подумал он.

С этим было трудно не согласиться. Шамир поднялся из-за стола.

Он несколько раз глубоко вздохнул, подошел к двери и постучал.

— На Западе существует такой обычай: мужчины удаляются покурить. Я нахожу его весьма уместным.

Рэй испытал облегчение, когда увидел перед собой мужчину: ему казалось, с мужчиной разговор у него выйдет легче. Мужчины живут по своим мужским законам. Они умеют достойно воспринимать известия, которые повергли бы в горе женщину – и которые, по правде говоря, повергают в горе и мужчин. Но они не показывают своих чувств, что облегчает задачу вестнику. Конечно, именно поэтому мужчины лысеют и умирают молодыми, но во всем есть свои неявные минусы, считал Рэй, – и он впервые за все утро обрадовался, увидев хоть какой-то явный плюс в ситуации, пусть даже в конечном счете этот плюс и вел к преждевременной смерти.

– Привет, – сказал мужчина.

Бейдр и оба его шурина прошли вслед за ним в кабинет. Слуга закрыл за ними дверь. Шамир раскрыл коробку с сигарами, взял одну и с наслаждением вдохнул ее запах.

– Привет, – с улыбкой сказал Рэй, стараясь максимально растянуть период относительно добрых отношений. Он подозревал, что как только он сообщит печальное известие, события примут дурной оборот. Даже если мужчина соблюдает мужской кодекс чести, необязательно все пройдет легко и просто. Можно ожидать довольно мучительной сцены – немой, с зубовным скрежетом.

– В общем… – сказал Рэй. – Боюсь, произошел несчастный случай. Ваша собака, – поспешно добавил он, чтобы мужчина не на секунду не вообразил, будто речь идет о жене или детях. – Я ехал по… э-э… Абрикосовой улице, кажется, и она, на беду, появилась невесть откуда прямо перед машиной. Вот так. Все произошло очень быстро.

— Это кубинские. Мне прислали из Лондона.


Собака сама была виновата, хотел прямо сказать он, но не смог: подобное заявление казалось неуместным. С другой стороны, он не хотел, чтобы его винили в чем-то, к чему он не имел практически никакого отношения. Он даже не превышал скорость. Вся его вина состояла лишь в том, что он оказался не в том месте не в то время. И он вообще не оказался бы там, если бы с утра пораньше настоял на своем.

Он протянул коробку остальным мужчинам. Салах и Омар взяли по сигаре. Бейдр отказался и достал пачку сигарет.

– Вы о Ка-девять? – спросил мужчина.

– Да, – сказал Рэй. – Маленький шотландский терьер.

— Предпочитаю держаться своего курева.

Шамир улыбнулся.

– Ясно. – Тут мужчина впервые по-настоящему улыбнулся – возможно, чтобы Рэй чувствовал себя не так неловко. Он глубоко вздохнул и приоткрыл дверь пошире. – И что? Он умер?

— Ты чаще употребляешь американские обороты, чем арабские.

– Умер, – сказал Рэй. – Но все произошло в считанные секунды. Он выскочил невесть откуда – на самом деле из придорожной канавы, но мне лично показалось, что просто возник из пустоты. Мне, правда, очень жаль.

— Американцам так не кажется, — возразил Бейдр.

— Что ты о них думаешь? — полюбопытствовал Шамир.

Мужчина пожал плечами. Он был в белой футболке, на вид изрядно поношенной. Рэй видел на ней множество свидетельств, позволявших составить примерное представление о меню владельца: пятна кофе, жирные пятна, застывшие капли плавленого сыра. Мужчина пару дней не брился; лицо у него было пасмурное и щетинистое. Джинсы на нем казались новыми, но чуть тесноватыми. Он вышел босиком. Было утро понедельника, и похоже, он никуда не собирался. «Странно, – подумал Рэй. – Ты проезжаешь мимо этих домов и никогда не задумываешься о том, что в них люди живут своей жизнью. Причем совершенно непонятной».

— В каком смысле?

— Там чуть ли не одни евреи, — вступил в разговор Салах.

Бейдр повернулся к нему.

– Ну, если он не мучался… – сказал мужчина. – Мысль о физических страданиях меня просто убивает.

— Это не так. Процент евреев ничтожен относительно всего населения.

— Но я бывал в Нью-Йорке, — упорствовал Салах. — Он кишмя кишит сионистами. Они контролируют буквально все: правительство, банки…

– Меня тоже, – сказал Рэй.

Бейдр смерил шурина взглядом. Салах был плотным, педантичным молодым человеком, чей отец разбогател, занимаясьростовщичеством, и теперь владел одним из крупнейшихбанков Бейрута.

— Ты имел дело с сионистсткими банками?

На лице Салаха отразился ужас.

– Так значит, никаких непроизвольных движений? Никаких конвульсий? Вы понимаете, о чем я. – Мужчина содрогнулся всем телом при одной мысли о подобных муках

— Разумеется, нет. Наши партнеры — «Бэнк оф Америка», «Ферст Нэшнл» и «Чейз».

— Ты уверен, что они не связаны с сионистами? — боковым зрением Бейдр поймал усмешку отца, догадавшегося, куда он клонит.

– Ничего подобного, – сказал Рэй. – Я сразу остановился и вышел из машины, и он лежал… ну, совершенно неподвижно. Бездыханный. Он сейчас в сточной канаве.

— Конечно.

— Выходит, сионисты контролируют не все американские банки? Или я не прав?

– В канаве на Абрикосовой?

— К счастью, это так, — вынужден был согласиться Салах. — Но если бы у них появилась такая возможность…

— В Штатах сильны произраильские настроения, — заметил Шамир.

– Да, на Абрикосовой, – сказал Рэй.

— Да, — признал Бейдр.

— Чем это можно объяснить?

— Нужно знать их образ мыслей. Их симпатии всегда на стороне побежденных. Израиль превосходно учитывает это в своей пропаганде. Сначала он играл на их чувствах в борьбе против Англии, теперь — против нас.

Мужчина на мгновение закрыл ладонями лицо, сильно потер глаза, и Рэй испугался, что сейчас он нарушит неписаный кодекс и таки расплачется.

— Как можно этому воспрепятствовать?

— Очень просто. Оставить Израиль в покое. В конце концов это всего лишь узкая полоска земли в сердце арабского мира — не более чем блоха на спине у слона. Какой вред они могут нам нанести?

— Они недолго будут оставаться блохой, — уверенно заявил Салах. — Уже сейчас в Израиль прибывают беженцы со всей Европы. Отбросы общества. Они не удовольствуются теперешним положением. Евреи всегда хотели всего и сразу.

– Ка-девять! – воскликнул мужчина, отнимая ладони от совершенно сухих глаз, и с силой выдохнул: – Ха! Вам не кажется, что более идиотского имени вы в жизни не слышали?

— Это еще неизвестно, — возразил Бейдр. — Возможно, ^если мы станем обращаться с ними как с братьями, сотрудничать в освоении наших территорий вместо противостояния, дела примут иной оборот. Недаром говорят: сильным ударом меча можно свалить могучий дуб, но не рассечь тончайший шелковый шарф, реющий в воздухе.

— Боюсь, что теперь уже поздно, — сказал Салах. — Стоны и вопли наших братьев под игом Израиля бередят наши сердца.

Рэй рассмеялся – не потому, что хотел, но потому, что хозяин убитой собаки смеялся; он счел нужным последовать примеру. Было бы глупо хранить скорбный вид в такой ситуации. Поэтому он рассмеялся.

Бейдр пожал плечами.

Мужчина вышел на крыльцо, захлопнув дверь за собой. При ярком свете дня он выглядел еще хуже. Скорбные темные круги под глазами не исчезли, но проступили явственнее, когда он рассмеялся. Казалось, он носит собственную посмертную маску. – Когда она назвала пса Ка-девять, я спросил: «Почему Ка-девять?» А она ответила по обыкновению: «О, ты просто не понимаешь». А я сказал: «Я не понимаю? Да чего здесь понимать-то! Это просто глупо. Может, придумаешь чего поумнее?» – Мужчина с отвращением потряс головой, а потом продолжил: – Дурацкая кличка для собаки… По-моему, это попытка, отчаянная попытка показаться остроумной и оригинальной, хотя ничего остроумного и оригинального здесь нет. Вы согласны? Рэй пожал плечами и беспомощно вскинул руки.

— Америка этого не знает. Им известно лишь, что крохотная нация вынуждена существовать среди враждебного окружения, превосходящего ее примерно сто к одному.

Шамир кивнул.

– Я, право, не знаю, – сказал он, хотя именно так думал всего несколько минут назад. Но произнести вслух неоригинальное имя собаки, только что им убитой, просто язык не поворачивался. – Не знаю.

— Здесь есть о чем подумать. Это исключительно сложная проблема.

— Никакая она не сложная, — упрямо твердил Салах. — Попомните мои слова: скоро вы убедитесь в моей правоте. Тогда мы все сплотимся в один кулак, чтобы стереть их с лица земли.

– Нет, – сказал мужчина, несколько возбужденный предметом разговора. – Дело не в самом имени. Дело в том (так мне видится, по крайней мере), что она придумывала имя не для того, чтобы просто дать собаке подходящее имя. Она старалась показаться умной. Понимаете? Если она дает собаке имя и оно оказывается удачным, это здорово. Но она старалась придумать именно крутую кличку. Чтобы люди услышали и сказали: «Ух ты! Круто!»

Шамир обратился к другому зятю:

Мужчина глубоко вздохнул и потряс головой. Когда он снова заговорил, в его голосе слышались нотки нелегко обретенной мудрости.

— А ты как думаешь, Омар?

Молодой врач смутился и прокашлялся. Он вообще отличался крайней застенчивостью и несловоохотливостью.

– В действительности того пса звали вовсе не Ка-девять, он пришел в мир с другим именем. Мы, люди, должны узнавать настоящие имена животных. А она даже не попыталась. Настоящее имя пса, – сказал мужчина, – было Эндрю. Иногда я называл его Эндрю, иногда Энди или Энж, как в шоу Энди Гриффита, и она ненавидела меня за это. Однажды запустила в меня одним из своих сборников поэзии. Страстная женщина, Джанет. Она никогда не швырнула бы в меня телефонную книгу. Только книжку стихов. – Он помолчал, словно наслаждаясь воспоминанием. – Но пес выглядел как Эндрю. Я имею в виду – он был именно Эндрю. Вы заметили?

— Я не разбираюсь в политике. Просто стараюсь не думать об этом. В университетах Англии и Франции, где я учился, было немало профессоров-евреев. Все они были прекрасными знатоками своего дела и замечательными преподавателями.

– Честно говоря, нет, – сказал Рэй. Когда он задавил пса, ему было не до этого. Терьер унес свое имя с собой.

— Я могу то же сказать о себе, — подтвердил Шамир и посмотрел на Бейдра. — Какие у тебя планы на завтра?

– Не то чтобы меня это особо волновало, – сказал мужчина. – Ка-девять, Эндрю, Эндрю, Ка-девять. Это была ее собака. Она совершенно недвусмысленно дала мне это понять. Она завела пса еще до меня. Я был ему вроде отчима. Но если я хотя бы вытаскивал блоху из шерсти чертовой псины, Джанет принималась проедать мне плешь. Я не шучу.

— Я дома, — ответил тот. — Какие могут быть планы?

— Прекрасно. Завтра мы обедаем у его превосходительства принца Фейяда. Он хочет отметить твое восемнадцатилетие.

– Понимаю, – сказал Рэй.

Бейдр смутился. Ему исполнилось восемнадцать несколько месяцев назад.

И он действительно начинал понимать. Он начинал понимать, что является невольным свидетелем некой семейной драмы. Все – от грязной одежды и сумрачного лица мужчины до болезненного вопроса об имени собаки – заставляло Рэя чувствовать себя причастным к маленькой вселенной семейных отношений, которая в действительности не представляла для него никакого интереса. И теперь он видел бесчисленные коробки, составленные одна на другую в коридоре за спиной собеседника. Здесь разыгрывалась какая-то драма, и К-9 являлся лишь вершиной айсберга.

— Его превосходительство сейчас здесь?

– Меня зовут Ричард. – Мужчина протянул руку, и Рэй пожал ее. – Джанет – моя бывшая жена. Просто чтобы вы знали.

— Нет, в Элайе, наслаждается свободой от семьи и домашних обязанностей. Мы приглашены на завтра.

Бейдр догадался, что не следует допытываться о причинах. В свое время отец сам скажет.

– Я Рэй.

— С удовольствием, папа.

Вот и отлично. А теперь давай вернемся к твоей матери и сестрам: они с нетерпением ждут твоих рассказов об Америке.

– Вот и хорошо.

ГЛАВА VII

Ричард кивнул с таким видом, словно хотел сказать, что теперь Рэй узнал все факты и может сам сделать выводы. Вот вам бывший муж, бывшая жена, мертвая собака – решение за вами. Своим кивком мужчина словно подвел черту под разговором, и Рэй получил удобную возможность воспользоваться короткой паузой, чтобы откланяться и отправиться на занятия. Но он еще не чувствовал такого желания. Он хотел узнать еще что-нибудь. Если он собирался рассказать эту историю кому-нибудь (своей подружке, например, которая любила интересные истории), он должен был узнать больше.

Элайя — так называлось маленькое горное селение в тридцати милях от Бейрута. Местные жители не занимались ни земледелием, ни торговлей. Селение существовало только для того, чтобы удовлетворять потребность в разного рода увеселениях. По обеим сторонам центральной и, может быть, даже единственной улицы шли ресторанчиеки и кафе, собиравшие певцов и танцовщиков со всего Ближнего Востока. Клиентура формировалась из богатых шейхов, принцев и предпринимателей, наезжавших сюда, чтобы отдохнуть от оков строгой морали и тоски повседневной жизни.

Здесь они окунались в вихрь запретных наслаждений, дегустировали ликеры и лакомились блюдами, не одобряемыми исламом. Главное, здесь они могли появляться инкогнито, и, даже если двое были хорошо знакомы, в Элайе они демонстративно не узнавали друг друга.

– Отличные игрушки, – сказал Рэй, предпринимая смелую попытку взять тон повеселее, и Ричард рассмеялся, пусть и безрадостно. – Где ваши дети?

На следующий день в десять часов вечера лимузин Шамира подкатил к стоянке перед самым шикарным рестораном. В полном соответствии со своим знатным происхождением, принц Фейяд арендовал его на всю ночь. Не подобает принцу смешиваться с простой публикой. Он пользовался неограниченной властью на обширной территории в тысячу квадратных миль, граничившей с Ираком, Саудовской Аравией, Сирией и Иорданией. То, что его страна вклинивалась во все эти государства, ровным счетом ничего не значило — более того, имело свои преимущества. Сюда правители всех этих стран могли съезжаться, чтобы в полной безопасности и без неприятных последствий решать проблемы и заключать соглашения. Бабушка Бейдра была сестрой отца принца Фейяда, поэтому род Аль Фей считался вторым после королевского.

– Никаких детей нет, – сказал он. – Все игрушки покупались для пса. Мы продаем дом. Жили здесь пять месяцев, если это можно назвать жизнью. В прихожей куча коробок, которые мы даже не распаковывали. Думаю, мы никогда особо не надеялись, что это понадобится. Что у нас все сложится.

Благодаря Шамиру, принц Фейяд ввел в обиход различные технические усовершенствования и, более того, всячески поощрял развитие электрических и телефонных компаний, которыми управлял отец Бейдра. В ответ семья Шамира построила ряд школ и больниц, открытых для всех нуждающихся. Род Аль Фей и без того был богат, а в результате умелого использования достижений технического прогресса стал без особых усилий во сто крат богаче.

Всеобщую печаль вызывало то обстоятельство, что у принца не было наследника мужского пола, которому он мог бы передать трон. Он несколько раз женился и с большим рвением исполнял супружеские обязанности. Когда очередная жена доказывала свою несостоятельность, принц давал ей развод. Наконец, приблизившись к шестидесятилетнему рубежу, он смирился с тем, что по воле Аллаха не будет иметь прямого наследника, и возложил надежды на двоюродного брата.

Рэй поддал комок грязи носком тенниски, чувствуя себя неловко. – Ну и что насчет Ка-девять?

Вот почему девятнадцать лет назад Шамир и его жена совершили паломничество в Мекку. Бог вознаградил их веру рождением Бейдра. Однако, вопреки обещанию, Фейяд не спешил провозглашать мальчика своим преемником. Он настоял на том, чтобы Бейдр получил воспитание и образование на Западе. Шамир был доволен. Его сын станет врачом, как и он сам, они будут работать плечом к плечу.

– Вы об Эндрю?

Но у принца были свои далеко идущие планы относительно будущего юноши. Пускай другие становятся врачами, Бейдр будет изучать бизнес — коммерцию, инвестиции. Принц Фейяд питал типичное для арабов недоверие к западным партнерам, остро ощущал, что они смотрят на него сверху вниз, втайне посмеиваясь над его невежеством. Поэтому он постановил, что Бейдр не поедет в Англию, чтобы затем пойти по стопам отца, а отправится в Америку, где предпринимательство всегда считалось одной из самых престижных профессий.

Шамир с гордостью следил за тем, как его сын выходит из машины. Бейдр был на редкость красив в традиционном арабском бурнусе, полы которого льнули к его рослой фигуре, и куфии, ниспадавшей с головы на шею. Твердая линия подбородка, ястребиный нос, глубоко посаженные темносиние глаза, оливкового цвета кожа — все говорило о сильном, незаурядном характере. Принц будет доволен. Вероятно, он назначит Бейдра своим преемником.

– Разумеется.

В душе Шамир просил у Аллаха прощения за свои тщеславные и преждевременные упования. Чудом было уже и то, что всемогущий Аллах тогда в пустыне даровал им с Набилей сына. Ему бы следовало удовольствоваться этим. Дасвершится воля Аллаха!

Он подал Бейдру знак следовать за собой, и они поднялись по невысокой лестничке. Возле дверей их встретили мажордом принца с двумя вооруженными охранниками, узнав Шамира, мажордом наклонил голову в традиционном приветствии.

– Она собиралась заехать за ним сегодня.

— Ассалям алейкум.

— Алейкум ассалям.

– Сегодня?

— Его превосходительство с нетерпением ждет возлюбленного кузена. Он повелел проводить вас к нему сразу по прибытии. Его превосходительство в своих покоях наверху.

Они двинулись вслед за провожатым через безлюдный зал, а потом поднялись в верхние комнаты. В ресторанчике царила непривычная тишина. Обычно чрезвычайно занятые официанты тихонько сплетничали, собравшись маленькими группами. На эстраде отдыхали музыканты, куря и беседуя вполголоса. Нигде не было видно певцов или танцовщиков. Все начнется позже — по сигналу принца.

– Она никак не могла найти квартиру в таком доме, где разрешается держать животных; мы же теперь снова разъедемся по городским квартирам. И хотя она все время вела себя как последняя стер-па, я согласился оставить пса здесь, покуда она не устроится, ведь у меня сердце большое, как Техас, знаете ли. Но, полагаю, это и называется иронией гульбы. Что такое случилось именно сегодня. Не вчера и не позавчера. А именно сегодня.

Апартаменты на втором этаже предназначались для особо важных клиентов и их гостей, которым после ночи развлечений потребуется отдых перед обратной дорогой или новыми удовольствиями. Мажордом чуть-чуть помедлил у двери и тихонько постучал.

— Кто там? — спросил молодой голос.

Доктор Аль Фей с сыном желают видеть его превосходительство.

Нет, с уверенностью мог сказать Рэй, это называется трагедией. Ужасная трагедия; они изучали трагедию в прошлом семестре. Но он улыбнулся и кивнул, медленно пятясь вниз по кирпичным ступенькам и испытывая слабое облегчение хотя бы от той мысли, что не застал здесь упомянутую Джанет: встретиться лицом к лицу с ней было бы слишком тяжело. Он посмотрел на разбросанные по двору игрушки – футбольный мяч, маленький стульчик, миниатюрный столик – и пришел к выводу, что ребенок у этой супружеской пары все-таки был: К-9. Брак распался, ребенок умер – и именно Рэй убил его.

Дверь открыл мальчик в шелковой рубашке и таких же Шелковых шароварах, с ярко размалеванными глазами, в румянах и с вызывающим лаком на длинных, острых ногтях.

— Входите, пожалушта, — прошепелявил он, стараясь говорить по-английски.

Внезапно Рэй снова почувствовал желание расплакаться. Однако на сей раз не от жалости к К-9, Ричарду или Джанет, а при мысли о собственной жизни. У него не было ребенка, и он не хотел ребенка – ему было всего девятнадцать лет; но мысль о ребенке почему-то глубоко тронула его. Он не хотел уподобиться Ричарду и Джанет, заведшим вместо ребенка собаку – которая к тому же бегала по улицам без присмотра. Разумеется, в следующую очередь он подумал о том, как ужасно было бы потерять ребенка, будь у него таковой; но с другой стороны, вообще не заводить ребенка еще хуже, поскольку в таком случае ему никогда не представится возможность узнать бесконечное горе, перенести жесточайшие страдания с героической стойкостью. Он являлся всего лишь одной стороной жалкого двустороннего союза, и сегодня это казалось ему недостаточным.

Бейдр с отцом откликнулись на приглашение. В комнате Чувствовался слабый приторный запах гашиша.

— Рашполагайтесь, пожалушта, — мальчик показал насофу и кресло, после чего покинул комнату. Бейдр и его отец в молчании обменялись взглядами.

Наконец мальчик вернулся.

– Она расстроится, – сказал Рэй, тряся головой. – Верно?

— Его превосходительштво сейчаш придет. Могу я быть вам полезным? Прохладительного? Шладошти?

Шамир покачал головой.

Ричард снова потер лицо ладонями. С такой силой, словно пытался стереть его. Потом он рассмеялся. Ричард вообще смеялся в самые неподходящие моменты.

— Нет, благодарю.

Дверь отворилась, и вошел принц Фейяд. Он был, что называется, при параде, в королевском одеянии; на голове куфия из белоснежного муслина. Принц величаво пересек комнату и приблизился к гостям. Шамир с Бейдром встали, чтобы отдать его превосходительству традиционную дань уважения. Фейяд с улыбкой отвел протянутую Шамиром руку.

— Разве так встречаются двоюродные братья после долгой разлуки? — он положил Шамиру руки на плечи и расцеловал его в обе щеки. Потом так же, улыбаясь, повернулся к Бейдру. — Это и есть тот мальчуган, который не хотел ехать учиться?

– Нет, – сказал он. – На самом деле нет. Джанет расстраивается, когда кофе получается недостаточно крепким. Она расстраивается, когда ты случайно стягиваешь с нее одеяло ночью. Она расстраивается, когда ты спрашиваешь, может ли она хоть раз в жизни попробовать прийти на встречу вовремя. Из-за таких вот мелочей; а по серьезному поводу вроде этого, по действительно серьезному поводу она не расстроится. Она… воспылает жаждой убийства. Видите ли, Джанет умеет выражать свои чувства только самым театральным образом; так говорит ее психиатр. То есть она постоянно актерствует. Для нее мир – сцена!

Бейдр покраснел.

— Это было давно, ваше превосходительство.

— Не так уж и давно, — засмеялся принц. — Тебе тогда было лет шесть, если не ошибаюсь.

Ричард снова рассмеялся, на сей раз громче прежнего. Казалось, он даже получал удовольствие от всего происходящего – словно бесконечно одинокий человек, который хватается за любую возможность пообщаться, и если для этого необходимо потерять собаку бывшей жены, что ж, тем лучше. Но он нравился Рэю, хотя, возможно, «нравился» слишком сильное слово. Вне всяких сомнений, Ричард находился в глубокой депрессии, терял дом и жену, что отчасти объясняло его несвоевременный и неуместный смех. Но он правился Рэю не поэтому, а потому, что не сдавался. Казалось, он отчаянно, с почти нелепым упорством цеплялся за обломок своей разбитой жизни или себя самого. Рэй восхищался Ричардом, поскольку сам в такой ситуации, скорее всего, быстро пошел бы ко дну.

— Сейчас ему восемнадцать, — вставил Шамир. Совсем взрослый, хвала Аллаху.

— Хвала Аллаху, — эхом повторил принц и снова посмотрел на Бейдра, который был на голову выше каждого из них. — Как он вымахал, твой сын! В нашем роду не было таких рослых.

Потом в пустых гулких комнатах в глубине дома зазвонил телефон.

— Диета, ваше превосходительство, — пояснил Шамир. — В Америке еда щедро сдабривается витаминами и минеральными солями. Вся молодежь переросла своих родителей.

– Подождите, – сказал Ричард, вероятно по привычке. – Я сейчас вернусь.

— На какие только чудеса не способны ученые! — удивился принц.

— Чудеса творятся по воле Аллаха. Мы лишь орудия в его руках.

Рэй уже собрался сесть в машину и навсегда покинуть эту обитель непреходящей скорби. Но мысль о возможной случайной встрече с Ричардом где-нибудь в торговом центре или бакалейном магазине показалась просто ужасной: он будет чувствовать себя беглым преступником. Нет, ничего страшного не случится, если он задержится еще на пару минут и посмотрит, нельзя ли еще чем помочь. Рэй вспомнил о своей собаке, погибшей под колесами автомобиля, когда он был ребенком, всего шесть лет назад: Боне, старая белая дворняга, погибла точно так же, как К-9. Однако тот водитель не остановился. Эта ужасная трагедия одновременно воспринималась как ирония судьбы: через день Бонсу предстояло сдавать экзамены в школе для собак. Всего через день. Мать Рэя, чье сердце разрывалось при виде сына, тяжело переживающего первую в своей жизни смерть, не знала, как его утешить. Она плакала больше Рэя и дала ему денег. Она всегда давала ему деньги, когда случалось что-нибудь плохое.

Принц согласно кивнул.

Нам нужно многое обсудить, дорогой кузен. Но это может подождать до завтра. Сегодня мы отпразднуем нашувстречу. — Он хлопнул в ладоши. — Я велел приготовить для вас отличные комнаты, где вы сможете освежиться с дороги. В полночь собираемся в зале. Там уже все готово для праздника.

Ричард вернулся на веранду, держа в одной руке черный телефон с длиннющим проводом, а в другой трубку, микрофон которой зажимал ладонью.

Шамир поклонился.

– Рэй, – сказал он полушепотом. – Она хочет поговорить с вами.

Примите нашу признательность.

– Кто?

На пороге возник тот же мальчик.

— Проводи моих родственников в их апартаменты.

Комната Бейдра была отделена от спальни его отца просторной гостиной. Бейдр вошел в свою спальню — богато меблированную, обитую сатином и шелком. На диванах лежали плюшевые покрывала. Послышался деликатный стук в дверь.

– Джанет.

— Войдите!

Показалась молоденькая горничная и почтительно наклонила голову.


– Джанет? – Рэй потряс головой, ошеломленный. – По-моему, не стоит, Ричард. Плохая мысль. Вы сказали ей?

— Могу я что-нибудь сделать для вас? — спросила она, так же почтительно отводя глаза в сторону.

— Спасибо, ничего не нужно.

— Может быть, приготовить горячую ванну, чтобы господин смыл дорожную усталость?

– Я сказал, что кое-что произошло. – Он болезненно поморщился – при мысли то ли о несчастном случае с К-9, то ли о реакции Джанет на известие. – Я не сказал, что именно. Но мне кажется, она догадалась, что произошло что-то плохое.

— Очень хорошо.

Бейдр задумчиво посмотрел ей вслед. Теперь только он по-настоящему почувствовал, что вернулся домой. Разница в обслуживании впечатляла.

Он протянул трубку Рэю, но Рэй не взял.

В огромном зале били барабаны. На небольшой сцене извивалась танцовщица. Ее разноцветные шарфики так и летали вокруг; в лифе из мягчайшего серебристого металла отражались огни. Принц и его гости, расположившиеся за большим столом в виде подковы, пожирали ее глазами.

– С какой стати мне впутываться в эту историю? – шепотом спросил он. – Вы разводитесь. Вы ненавидите друг друга. Почему бы вам просто не выложить правду?

Принц сидел в центре; Шамир занимал почетное место по правую руку от него; Бейдр поместился слева. За спиной принца на низеньких табуретках сидело несколько молоденьких юношей, все как один были накрашены, подобно тому, что открывал им дверь. За ними высилась фигура мажордома, отвечавшего за работу официантов и прочей обслуги.

Перед каждым гостем красовалась бутылка шампанского в ведерке со льдом. Официанты следили за тем, чтобы бокалы постоянно были полными. На столе стояло не менеепятидесяти видов закуски и местных деликатесов. Гости елируками; всякий раз после того, как они клали пищу в рот, слуги вытирали им пальцы чистыми салфетками. У двери и вдоль стены застыла дюжина телохранителей, не спускавших глаз с принца.

– Во-первых, Рэй, – сказал Ричард, снова прикрывая ладонью трубку, – вы впутались в эту историю, когда задавили Эндрю. Во-вторых, мы еще не развелись. И в-третьих, я не ненавижу (вою жену, и мне чертовски не нравится, когда совершенно посторонний человек является, убивает собаку и говорит, что я ненавижу жену.

Музыка достигла кульминации, и танцовщица бросилась на колени в восхитительном финале. Принц начал аплодировать; по его знаку официанты вынули бутылки из ведерок и, стоя на коленях перед сценой, принялись открывать их, целясь пробками высоко над головой коленопреклоненной танцовщицы. Принц ленивым жестом вытащил из кармана банковский билет и, смяв его в руке, бросил на сцену. Девушка грациозно изогнулась, подобрала банкнот и спрятала за пояс чуть ниже пупка. Она еще раз поклонилась и, соблазнительно улыбаясь, удалилась за кулисы.

Принц подозвал мажордома и прошептал ему что-то на ухо. Тот кивнул и сделал знак юношам, сидевшим за спиной принца, а затем — оркестру, чтобы начинал играть.

Возможно, Ричард не так уж и нравился Рэю. Ему следовало уехать пять минут назад, покинуть сцену драматических событий, поехать на занятия и обсудить случившееся с кем-нибудь, кто наверняка скажет, что он поступил бы точно так же. Люди всегда так говорят. Не расстраивайся, на твоем месте я поступил бы точно так же. Я тоже трус. Я тоже убийца собак и живу с постоянным чувством вины.

При первых же звуках музыки на сцену вышли четыре девушки и начали танцевать. Постепенно погасли все огни, и комната погрузилась во тьму, если не считать крохотных голубых пятен света от прожекторов, направленных на танцовщиц. Музыка быстро набирала темп. Время от времени какая-нибудь из девушек ускользала от лучей прожектора, а когда он вновь настигал ее, оказывалось, что она успела перейти к еще более возбуждающим движениям. Танец длился более пятнадцати минут. Когда он окончился, девушки распростерлись на полу и замерли во вновь наступившей темноте.

Рэй протянул руку, и Ричард отдал ему телефон.

Несколько секунд стояла мертвая тишина, потом принц яростно захлопал. Загорелся свет. По-прежнему распростертые на полу танцовщицы начали медленно подниматься на ноги. Бейдр не верил своим глазам: это были не те девушки, что начинали танец, их место заняли мальчики, ранее сидевшие позади принца.

На этот раз принц не стал комкать ассигнации.

– Алло? – сказал Рэй. – Джанет?

Под громкое хлопанье пробок деньги так и посыпались на сцену.

Бейдр взглянул на отца. Лицо Шамира ничего не выражало. Интересно, что он обо всем этом думает? Принц увлеченно швырял на сцену стофунтовые ассигнации. Это было больше, чем средний заработок рабочего за целый год.

– Да, – сказала Джанет.

Принц повернулся к Бейдру и заговорил по-французски:

— Грандиозное зрелище, не правда ли?

По голосу она производила впечатление очень милой женщины. Рэй ожидал услышать визгливую истеричную бабу. Он облегченно вздохнул.

Бейдр поймал на себе его испытующий взгляд.

— Да. — Он немного поколебался и спросил: — Они все педерасты?

– Меня зовут Рэй, – сказал он. – Послушайте, я не знаю, что сказал вам Ричард.

Принц кивнул.

.— Как ты насчет этого? Они могут доставить тебе удовольствие.

– Только одно: что произошло нечто, о чем мне следует знать, и вы скажете мне, что именно.

Бейдр не отвел взгляда.

— Благодарю вас, это не в моем вкусе. Предпочитаю женщин.

– Понятно, – сказал Рэй. – Значит, вы не имеете понятия…

Принц громко рассмеялся и повернулся к Шамиру.

— Твой сын прелесть, и у него здоровый вкус. В нем много американского.

– О чем идет речь? Ни малейшего.

Шамир с гордостью улыбнулся. Бейдр понял, что выдержал первое испытание.

Было уже пять часов утра, и в горах начинало светать, когда Бейдр пожелал отцу спокойной ночи и вошел в свою спальню. Шторы были задернуты. Он потянулся к выключателю, но кто-то Остановил его. Нежный женский голос с еле уловимым акцентом произнес:

Рэй метнул убийственный взгляд на Ричарда и глубоко вздохнул. Он не хотел делать это по второму разу: одного раза вполне достаточно. Но он напомнил себе, что все-таки разговаривает по телефону, а не стоит лицом к лицу с ней. По телефону все гораздо легче. – Речь идет о Ка-девять, – сказал Рэй.

— Сейчас зажгут свечи, ваше превосходительство.

Ему ударил в ноздри пряный запах мускуса. Бейдр не двигался, стараясь разобрать в темноте очертания своей гостьи, но так ничего и не увидел, пока кто-то не чиркнул спичкой. Ему улыбались черные глаза в обрамлении пушистых ресниц. Девушка зажгла свечу; мягкий желтый свет залил комнату. Бейдр узнал в девушке одну из танцовщиц, только без лифа. Ее груди больше не стесняли серебряные чашечки бюстгальтера. Вместо него на девушке был прозрачный шелковый шарф, не скрывавший темных сосков. Она снова улыбнулась.

Женщина молчала. Он ожидал, что она скажет что-нибудь, но она не издала ни звука, и пауза продлилась на несколько секунд дольше, чем следовало.

— Я приготовила теплую ванну, ваше превосходительство.

Бейдр молчал.

– Вы меня слышите? – спросил он.