Не знаю, – сказала Шарлотта.

Куча уязвимых невиновных людей вскоре станут бездомными, – сказала Айрис, – без денег и без родных, и им позарез нужно будет где-нибудь остановиться.

Похоже на то, – сказала Шарлотта.

Теперь, когда ваши «Арты на природе» съехали, у нас тринадцать пустых спален, – сказала Айрис, – и три просторные общие комнаты. Потенциально это шестнадцать отдельных комнат. Я спрошу Арти, если он не против. Спрошу его, можно ли занять и его комнату. Тогда семнадцать.

(Это было в первые же дни, когда Арт оказался где-то с другими людьми.)

Спросить, можно ли занять его комнату под что? – сказала Шарлотта.

Вот только нужно уладить всего два вопроса, – сказала Айрис, – в смысле, до приезда людей.

Каких еще людей? – сказала Шарлотта.

Я ведь думаю, на пару месяцев еды на всех хватит, – сказала Айрис.

(Айрис до сих пор работает три раза в неделю в местном розничном магазине здорового питания, и сарай уже забит мешками со всякой чечевицей и рисом – Айрис обычно мыслит в категориях чрезвычайного положения.)

Нет, реальной проблемой, – сказала Айрис, – станет увеличивающаяся груда говна – с ним-то что делать?

Говна? – сказала Шарлотта.

В «Чэй Брес» всегда были проблемы с канализацией, – сказала Айрис, – когда здесь живет больше нескольких человек.

Что такое «Чэй Брес»? – сказала Шарлотта.

(Она решила, возможно, это название революционной группы, с которой Айрис жила здесь в 70-х и 80-х.)

«Чэй Брес» – старое название этого дома, – сказала Айрис. – В переводе с корнского – «дом мысли» и «дом, где протекает беременность». «Дом разума» и в то же время «дом матки». Когда моя сестра его ремонтировала, она забыла отремонтировать систему канализации. Вообще-то я не хочу говорить дурно о своей любимой покойнице. Но, несмотря на все блестящие способности, она никогда не удосуживалась копать глубже, чем считала нужным. Включая оснащение фундамента этого дома. Мы перегружали систему канализации, даже когда жили здесь только вдвоем. Короче, первым делом нам понадобится отстойник побольше, чем у нас сейчас.

Шарлотта спокойно кивала на все, что говорила Айрис. Тем временем она представляла себе, как сломя голову мчится в местную «ASDA»[71] и заполняет заднее сиденье машины консервами со всякой всячиной и таким количеством туалетной бумаги, какое только удается купить, а затем звонит своей прежней хозяйке узнать, можно ли снова снять ее квартиру, и если нет, мчится, превышая допустимую скорость, обратно в Лондон, чтобы максимально быстро найти подобное жилье.

Зачем туалетная бумага?

Потому что в Австралии все скупали в панике именно ее.

Ну и, рассуждая логически, она должна будет закончиться первой.

Туалетная бумага всегда будет нужна.

А почему ее прежняя квартира или что-то наподобие?

Потому что ее прежняя квартира была на одного человека и там не было места для кого-нибудь еще. И для его говна.

Шарлотта встала и потянулась.

Я мигом, – сказала она, будто просто собралась в туалет.

Она смоталась наверх за курткой, бумажником, ноутбуком, зубной щеткой и т. д.

Бесшумно выскользнула через черный ход.

Зашла за сарай, где никто не мог увидеть ее из дома, и открыла дверцу машины.

Села на водительское сиденье, оставив дверцу открытой.

Но все же включила свой ноутбук и набрала: «отстойник поставщики корнуолл».

Затем вернулась в дом и дала Айрис номер, чтобы вызвать экскаватор.

Хоть это она сделала.

Значит, в ней еще теплилась какая-то жизнь.

В этом вся прелесть Айрис. Она всегда безошибочно, неукротимо права.

«Когда они уже перестанут пользоваться военным языком, военными образами. Это же не война. Происходит нечто противоположное войне. Пандемия делает стены, границы и паспорта такими же бессмысленными, какими их знает природа».

В тот вечер, когда они полчаса смотрели бесконечную ленту новостей.

Айрис, – сказала Шарлотта, – вы в возрастной группе риска. Вам нужно самоизолироваться.

Не дождетесь, – сказала Айрис. – Самоизоляция для меня пишется так: «с», «м», «е», «р», «т», «ь». Но не волнуйся, в ближайшее время помирать я не собираюсь. Да и нет никакой возрастной группы риска. Все мы теперь в возрастной группе риска.

Вы ведете себя глупо, – сказала Шарлотта. – Ваши добрые намерения ничего не значат. Если имеешь дело с вирусом.

Одолжи-ка мне чуток здравого смысла, – сказала Айрис. – Все мы сейчас идем по разделительной линии между одной и другой эпохами. Ты же знаешь, как поется в старой песне, да?

Что за старая песня? – сказала Шарлотта.

Ее торжественно поют по всему свету, когда мы переходим из одного времени в другое, – сказала Айрис.

Она напела отрывок из песни, которую поют на Новый год, когда все держатся за руки, скрещивая собственные руки перед собой.

За дружбу старую – до дна! За счастье прежних дней! – спела Айрис. – Протянем руку, старина, за счастье прежних дней[72].

Старина? – сказала Шарлотта.

Здесь это означает «друг», – сказала Айрис. – И я знаю, прекрасно знаю, что мы не можем протянуть руку в буквальном смысле. Но мы должны выяснить, как нам протянуть побольше рук всеми возможными способами.

Старина.

Друг.

Шарлотта вышла из комнаты с телевизором. Села на лестнице с чем-то таким у себя внутри, немым и мертвым, как… что?

Рулон туалетной бумаги.

Шарлотта сильно ударила себя своей же рукой, своим кулаком, в грудь.

Больно.

Отлично.

Ударила еще раз.

Как встряхнуть свое мертвое «я», чтобы вернуть его к жизни?

Шарлотта услышала, как вошла Айрис. Она легко и ласково коснулась мимоходом ее лба. Под мышкой Айрис несла кучу белья для стирки, а во рту держала отвертку.

Айрис сбросила белье в прихожей, подошла ко входным дверям и принялась что-то делать с замком на внутренней двери.

Шарлотта увидела, что Айрис снимает замок.

Она выдвинула автоматический замок из гнезда и уронила его на пол. Затем пошла возиться с наружной дверью.

Вы их меняете? – сказала Шарлотта.

Здесь никого запирать не будут, такой карантин нам не нужен, – сказала Айрис. – Ведь люди и так уже слишком долго просидели взаперти.

Внутренний рулон туалетной бумаги побледнел у Шарлотты еще сильнее.

Отнести это белье во флигель? – сказала она.

Оно чистое, – сказала Айрис. – Но, если хочешь реально помочь, принеси все футболки, какие сможешь найти в доме.

Зачем? – сказала Шарлотта.

Маски, – сказала Айрис. – У меня здесь двенадцать своих. Нам понадобится от тридцати шести до сорока. Тридцать шесть минимум, по две на каждого, чтобы у всех была запасная. Включая тебя и меня. Принеси кухонные ножницы. Я тебе покажу.

Шарлотта пошла наверх, как человек, который идет наверх искать футболки.

Я мигом, – сказала она.

И вошла в свою комнату.

Это было три дня назад.

Она заперла дверь.

Взяла один стул и подсунула его спинку под самую ручку, чтобы нельзя было открыть снаружи.

Опустила штору.

Затем пошла и села на свою кровать.

Залезла в постель.

Натянула одеяло прямо на голову, потому что из-за края шторы все равно пробивалась полоска света.

Обхватила себя руками.



На безынтернетный телефон Шарлотты приходит эсэмэска.

От Арта.

Это происходит позже в тот самый день, когда Арт наконец позвонил, и они повздорили.

В эсэмэске говорится:

«Забыл рассказать тебе одну историю. Помнишь тех Гринлоу из Брайтона, что мы взяли с собой в Саффолк? Сегодня пришла посылка на имя Дэниэла. В посылке лежал малюсенький скрипичный футляр, а внутри футляра – малюсенькая скрипочка.

Помнишь детей? Мальчика, который по уши в тебя влюбился?

Он прислал записку: «Дорогой мистер Глюк, я подумал, возможно, вам понравится небольшой подарок из прошлого. С наилучшими пожеланиями от вашей сестры, Роберт Гринлоу». Скрипочка и впрямь – загляденье. Дэниэл не может вспомнить, о чем речь, но скрипка ему очень нравится, он от нее в восторге. Она лежит рядом с ним на кровати. Но я уверен, мать и отец мальчика не знают, что он ее прислал. У тебя есть их электронка или почтовый адрес? Нам нужно у них уточнить».

Шарлотта перечитывает эсэмэску.

«С наилучшими пожеланиями от вашей сестры, Роберт Гринлоу».

Шарлотта улыбается.

Протягивает руку и включает свет рядом с кроватью.

Вот что она помнит о том, как отвозила эту семью в гостиницу, где все они остановились, сразу после посещения мистера Глюка.

Мальчик: Почему он назвал камень ребенком?

Мать: Он старый. Старики выживают из ума.

Мальчик: Мне совсем не показалось, будто он выжил из ума.

Мать: Он настолько выжил из ума, что принял тебя за девочку.

Девочка: Ты – и похож на девочку.

Мальчик: Просто он на минуту принял меня за кого-то знакомого, вот и все. Девочка или мальчик – это не главное. Он не был выжившим из ума, когда мы говорили об Эйнштейне.

Шарлотта: Когда вы говорили с ним об Эйнштейне?

Мальчик: Он знает кучу всего про Эйнштейна. Он знает о том, что Эйнштейн в детстве играл на скрипке, и он знает, что Эйнштейн очень любил Моцарта. И он рассказал мне, что «Эйнштейн» означает по-немецки. Это не просто фамилия, а два слова. Это означает буквально «один камень» или «какой-то камень». Ну и потом мы поговорили об эйнштейновской теории камня, и об этом он тоже знает.

Шарлотта: Что за эйнштейновская теория камня?

Мальчик: О том, что реальность не такая, какой мы ее видим или какой она представляется, и это можно доказать. И о том, что наш разум очень восприимчив и мы постоянно что-то выдумываем про реальность – выстраиваем геометрическую фигуру из разноцветных камней и считаем их. Потом прибавляем еще камней, да? Но когда снова их пересчитываем, то будто ничего и не прибавляли, поскольку их количество на вид составляет в сумме столько же, сколько и раньше.

Мать: Теперь и у меня ум за разум заходит.

Мальчик: А еще мы говорили о том, как встречаются частицы, в смысле, когда две частицы встречают друг друга, и как в обеих что-то меняется. И после этого, даже если частицы совсем далеко друг от друга, когда меняется одна, меняется и другая.

Девочка: Ну да, как когда Артур встретил Элизавет. Господи. Кто-нибудь еще видел?

Мать: Ох, я видела.

Девочка: Шарлотта, вы видели?

В тот день в той комнате со стариком в постели, бодрым и обаятельным стариком, который, кажется, не помнил матери Арта, но взял Арта за руку и не хотел ее отпускать, Шарлотта увидела, как женщина по имени Элизавет увидела Арта.

Шарлотта увидела, как Арт увидел женщину.

Ну, – сказал Арт в постели в ту ночь в Саффолке, – потому что у нас… у нас много общего.

Это не было ответом на вопрос, который задала Шарлотта. Она ничего не говорила. Он просто попытался объяснить или высказать что-то вслух, вообще-то скорее для себя, чем для нее. Но она почувствовала, поняла, что должна спросить, должна поддержать общение. В общем, она так и сделала.

Например? – сказала она.

Ну, для начала, мы оба выросли без отца, – сказал он.

Шарлотта легла на спину и посмотрела на гипсовое украшение вокруг светильника на потолке. Фрукты и цветы вокруг источника света.

Каково это?

Это просто… ну, как надо, – сказал он.

Как надо, – сказала она.

Будто у меня перед глазами открылась широкая перспектива с небом на много миль над каким-то летним пейзажем, – сказал он.

Угу, – сказала она. – Как надо.

Будто… я просто… знаю, – сказал он.

Просто знаешь что? – сказала Шарлотта.

Я должен быть с ней, – сказал Арт.

Как раньше ты говорил, что знаешь про меня? – сказала Шарлотта.

Ой, – сказал Арт. – Я всегда знал, мы оба всегда знали, что я преувеличивал, когда думал так про нас.

Верно, – сказала Шарлотта.

Я не преувеличиваю, когда речь идет о ней, – сказал он. – Тут совсем по-другому. Это невероятно. Это потрясающе. Это чудесно. Это просто… ну, есть. Ты куда? Уже полдвенадцатого. Зачем ты одеваешься?

Просто охота прогуляться или типа того, – сказала она.

Хочешь, чтобы я тоже пошел? – сказал он.

Нет-нет, все нормально, – сказала она. – Просто охота немного проветриться.

Ты берешь ключи от машины? – сказал он.

Может, прокачусь, – сказала она.

Ты надолго? – сказал он.

Нет, – сказала она.

Когда, покатавшись, она вернулась, постель была пуста. Она была еще теплой после него, когда Шарлотта в нее залезла.

Он оставил записку на ее сумочке.

«Я у Элизавет. Заберешь машину завтра. Вернусь домой, когда разберусь, где я и что я делаю».

Полтора месяца спустя, целую жизнь спустя, Шарлотта сидит в луче света и перечитывает эсэмэску о скрипке.

Шарлотта хохочет при воспоминании.

Мальчик. Мальчик, который приклеил стекло к руке сестры, чтобы сестра разбила его и порезалась.

Шарлотта вспоминает, как он сказал, когда они проезжали мимо маяка по пути в гостиницу, что у Альберта Эйнштейна однажды возникла идея о том, что период принудительного одиночества – вроде того, что ежедневно переживают на работе смотрители маяка, – был бы полезен для молодых людей с научными или математическими наклонностями, поскольку давал бы им возможность непрерывно творить.

Не верьте всему, что он говорит, – сказала его сестра Саша.

Это правда, – сказал мальчик. – Эйнштейн говорил это. Он выступал с речью в Альберт-холле, тогда-то это и сказал.

Ну-ну, – сказала сестра. – Шарлотта, Роберт хочет рассказать вам все об Эйнштейне.

В октябре 1933-го, – сказал мальчик. – Я могу это доказать. Могу. Это есть в книге. Книга у меня с собой.

Шарлотта помнит, что книга и впрямь была у него с собой. На самом деле у него с собой не было ничего, кроме книги.

В тот вечер мать рассказала им в пабе гостиницы, когда они ужинали, что сын не положил в дорожную сумку ни пижамы, ни зубной щетки. Там лежала только книга об Альберте Эйнштейне.

Ну да, ведь он путешествует налегке, – сказала сестра. – В буквальном смысле: легковесно.

В этот момент оба ребенка, которые яростно спорили обо всем на свете, с удовольствием рассмеялись над шуткой, и это был такой заразительный восторг, что все в ресторане обернулись к их столику, но не так, будто желали, чтобы они вели себя потише, или считали это поведение навязчивым, а так, как если бы некое душевное происшествие объединило целый зал незнакомых людей.

Шарлотта садится в кровати.

Встает.

Снимает подушку со стула у окна и бросает ее на пол. Переставляет стул к столу. Включает другой свет.

Боже, эту комнату не мешало бы прибрать и проветрить.

Шарлотта возвращается к окну и открывает его.

Уже лучше.

Она подбирает футболку Арта. Вешает ее обратно на спинку стула. Садится.

За столом принимается сочинять ответную эсэмэску Арту на своем джеймсбондовском телефоне.

«Вспоминала тот случай, когда мы гуляли к северу от кингс-кросс вскоре после нашего знакомства, летним днем, и заметили всякую всячину, развешанную на наружной стене жилого дома, а рядом табличку распродажа, и ты купил керамическую собаку, на ней стояла цена 3 фунта 50, помнишь, а ты дал мужчине пятерку и сказал, чтобы сдачу оставил себе».

Тогда она подумала: «Вот дурак». Купил какой-то хлам. Собаку слепил кто-то либо совсем молодой, либо совсем никчемный: бело-желтая обожженная глина, тело посредине согнуто, бесформенные лапы и собачья голова, на обоих ушах видны отпечатки больших пальцев.

Со временем Шарлотта полюбила эту керамическую собаку.

Хотя, впрочем, никогда не признавалась в этом Арту.

«Мне кажется, твоя покупка стала тем моментом, когда я тоже поняла, что нам вообще-то не быть любовниками, но я все равно тебя люблю», – думает она.

Этого она не пишет. Удаляет кусок эсэмэски, который уже набрала.

«Я в ужасе. Плюс ко всему мне снятся стремные сны. Приснилось, что маска по всему моему телу превратилась в краску по всему моему телу».

Ничего такого она не пишет.

Зато пишет другое:

«У меня где-то есть электронка гринлоу. Я поищу. Интересно, эшли заговорила или нет. Как никогда хочется отправить ей ссылку на тот фильм лоренцы маццетти. Сейчас отправлю.

Спасибо за историю про голубя. Я напишу о ней и пришлю тебе написанное завтра. Ну так вот, моя история для тебя о том, что я видела, такая: я зашла в интернет и посмотрела на фотографии некоторых мест, где мы были в свое время, все они на карантине и выглядят так, понимаешь, будто с неба появилась рука, сгребла всех и убрала или будто живых людей только что удалили в фотошопе, и меня осенило. Это похоже на самый ранний период фотографии, когда все движущиеся предметы – лошади, транспорт или шагающие люди – исчезали, поскольку у камеры была очень долгая выдержка. Они становились эфемерными и полностью испарялись или превращались в размытых призраков. Потом я нашла какие-то карантинные снимки той улицы, на которой мы останавливались в париже на монмартре, помнишь, кровать так скрипела, что мы оба не могли уснуть, и потому просто сидели и смотрели, как занимается новый день? Ну так вот, я ахнула от изумления, когда увидела эту улицу, потому что на ней снимали фильм, действие которого происходит в 40-х, и когда ввели карантин, съемки прервали и оставили все таким же переделанным, как в оккупированном париже, все фасады зданий коричневые. Очень редкие люди на фотографиях напоминали призраков, попавших из нашего времени в прошлое, в пуховиках и масках, и отдельные парочки из XXI века выгуливали парижских собачонок. Ну и я поискала, съемки какого фильма были прерваны из-за карантина. Он называется прощайте мсье хаффман, и кажется, это история еврейского ювелира, который вынужден прятаться, чтобы выжить, и потому передает свой магазин молодому помощнику. Помощник просит ювелира помочь ему и его возлюбленной завести ребенка. Вначале была театральная пьеса, получившая признание во франции, я поискала ее, и вуаля, вот так совпадение. Театральную пьесу написал человек по имени жан-филипп дагер[73]. Ну и мне стало интересно, а вдруг современный драматург дагер – родственник луи дагера, изобретателя дагеротипа, человека, который сделал самые первые фотоснимки в истории, и на многих из них появлялся эффект исчезновения. Один из самых известных его снимков – фотография бульвара дю тампль конца 1830-х годов, сделанная в разгар дня, и там почти все движущееся или живое пропало, за исключением стоящего мужчины, которому начищают туфли. Все остальные исчезли! В интернете сказано, что это первая в истории фотография живого человека. Все потому, что он стоял неподвижно. Ну да, и я подумала, но ведь остальные люди все равно там есть. Просто мы их не видим. Вот о чем я хотела тебе сегодня рассказать. Знаешь, как люди постоянно говорят об этом времени, в котором мы живем: «Ох, имеем, что имеем». Скорее уж, не имеем того, что имеем».

Шарлотта потратила час, чтобы написать эту эсэмэску на своем телефоне с «Квантом милосердия».

Она нажимает «Отправить».

Телефон в руке тухнет и выключается.

Что?

Что за херня?

Шарлотта включает телефон снова.

Эсэмэска исчезла.

Она не сохранилась.

Шарлотта проверяет в папке «Отправленные».

Там ее тоже нет.

Шарлотта хохочет.

Не имеем того, что имеем!

Она начинает по новой.

«Только что попыталась отправить тебе очень длинную эсэмэску, но джеймсбондовский телефон ее конфисковал. Вот взамен покороче. Электронка гринлоу у меня *где-то* есть. Давай еще свяжемся с эшли, которая написала про почтовый ящик, и попросим у нее разрешения воспользоваться ее книгой. Мы могли бы заняться печатью. «Арт не в моде». Ха-ха. В смысле, не только электронные, но и настоящие книги. Так мы можем сообщать о том, что язык сделал и продолжает делать с нами, что он проделал перед текущим моментом и что он проделывает во время того, что происходит со всеми нами сейчас. *Как хорошо поговорить. Меня тут поколбасило пару дней, но сейчас я снова в строю*. Спасибо за голубя с неудобной веточкой и потребность свести все воедино. Пришлю тебе свои мысли об этом завтра и, возможно, еще о мальчике, приславшем скрипку. Приятная история. Плюс хотелось бы написать пару вещей о режиссере маццетти и выложить в сеть, что думаешь? А еще мы должны начать лоббирование. Айрис говорит, знакомый немецкий художник рассказал ей, что заглянул на свой банковский счет и обнаружил там 9000 евро. 9000! Откуда они поступили? От немецкого правительства всем художникам и работникам искусств этой страны безвозмездно. Думаю про вещь на арте на природе и об этом тоже».

Вот.

Она нажимает «Отправить».

Эсэмэска уходит.

Кажется, благополучно ушла.

Она в папке «Отправленные».

Шарлотта берет со спинки стула футболку и прижимает к носу. Та пахнет Артом, древесными опилками, уксусом.

Шарлотта улыбается.

С наилучшими пожеланиями от вашей сестры.

Представь, открываешь посылку, а внутри – скрипичный футляр, только очень маленький. Словно ребенок скрипичного футляра. Внутри – маленькая скрипочка, будто ребенок скрипки. Футляр обит этим мягким материалом для диванных подушек, а подогнанная форма удерживает и защищает скрипку. Все это пахнет канифолью, деревом и их сочетанием.

Шарлотта встает с кровати.

Отставляет стул от двери. Открывает дверь. Смотрит вниз.

У нее под ногами – миска супа.

Ее оставила здесь Айрис, наверное, часа два назад.

Но в супе еще сохранилась чуточка тепла.

Шарлотта садится на порог.

Суп и впрямь вкусный.



Когда в тот вечер Шарлотта спустилась на первый этаж гостиницы, не представляя, что с собой делать, не представляя, куда бежать и где она в итоге окажется, зная лишь, что должна найти собственный путь или никакого пути не будет, она увидела, что семья Гринлоу все еще сидит в ресторане, точнее, в пабе.

Грейс писала кому-то эсэмэску или читала что-то на телефоне. Дети, разумеется, спорили.

Сигнализирует о добродетельности, – сказал мальчик.

Уж точно лучше, чем сигнализировать о коррумпированности, – парировала девочка. – Мне хочется и мне нужно столько же языков, сколько у меня личностей. Тебе, кстати, тоже.

Мне нужен только английский, – сказал мальчик. – Нуждаться в чем-то или знать что-то еще – это непатриотично.

Марионетка, – сказала девочка. – И так во всем.

Что так во всем? – сказал мальчик. – Сама ты марионетка. Ты скруджиха. Ханжа. Заткнись.

Дебил, – сказала девочка. – Судя по тому, что ты считаешь это собственной инициативой и воображаешь, что так безопаснее. О, привет, Шарлотта.

О, – сказал мальчик. – Привет.

Шарлотта села за стол. Грейс кивнула ей, а затем на полупустую бутылку.

Угощайтесь, – сказала она.

Если откажетесь, она выдует всю бутылку, – сказала девочка.

Я на отдыхе, – сказала Грейс. – У взрослых так принято.

Ну да, у некоторых взрослых, – сказала девочка.

Я не буду, но спасибо, – сказала Шарлотта.

Она тряхнула ключами от машины.

Уезжаете? – сказал мальчик.

Возможно, – сказала Шарлотта. – Посмотрим. А вы из-за чего поцапались?

Ничего мы не цапались, – сказал мальчик.

Цапались, – сказала девочка. – Сначала он рассказал мне, что опарыши умеют подпрыгивать в воздух, и меня чуть не стошнило.

Они умеют, – сказал мальчик. – Они умеют кувыркаться в воздухе, подскакивая в тридцать раз выше собственной длины. Типа акробатиков.

Потом он сказал, что больше нет смысла учить разные языки других стран, – сказала девочка.

Что, типа французского и немецкого? – сказала Шарлотта.

И даже языки нашей родной страны, – сказала девочка. – Типа валлийского. Типа как Эшли разговаривает.

Языки, – сказала Шарлотта, – не существуют по отдельности. Они похожи на семью. Все постоянно друг друга подпитывают. Изолированных языков не бывает.

Мальчик покраснел.

Ну, я просто побыл адвокатом дьявола, – сказал он. – Вообще-то я так не думаю. В точности я считаю другие языки клевыми. Просто не хотел, чтобы она думала, будто обладает монополией на… на…

На что? – сказала девочка.

На меня, – сказал он.

Он уставился на ключи от машины на столе паба.

Мы завтра уезжаем очень рано, – сказала Шарлотта. – Вы еще не встанете. Часов в шесть.

Точно не встанем, – сказала Грейс.

Ох, – сказал мальчик.

Ну и я собиралась лечь спать, – сказала Шарлотта, – но тут меня осенило. Ведь мы еще не побывали там, куда ты, Роберт, хотел попасть.

Эйнштейновское место? – сказал Роберт. – Правда?

Зависит от пары вещей, – сказала она. – Во-первых, согласится ли ваша мать вас двоих отпустить, ведь уже десять минут одиннадцатого, довольно поздно для любой поездки. И во-вторых, насколько далеко это вообще отсюда?

Вы собираетесь ему потакать? – сказала Саша.

Если это не далеко, – сказала Шарлотта, – любой бы захотел съездить.

Роберт аж подскочил, чуть не опрокинув свой стул. Выбежал из паба, и они услышали, как он затопотал вверх по деревянной лестнице к номерам.

Я не поеду, – сказала Грейс. – Меня вычеркивайте. Я целиком посвящу себя общению с Валь здесь.

Подруга у вас в телефоне? – сказала Шарлотта.

Валь Поличелла, – сказала Грейс. – Как твоя рука, Саша?

Так же, как последний раз, когда ты спрашивала, – сказала Саша.

Мы сменили повязку, – сказала Грейс. – А то замызгалась.

Саша вытянула руку, чтобы Шарлотте было видно.

Болит? – сказала Шарлотта.

Только когда Роберт об этом спрашивает, – сказала Саша. – Тогда очень, очень сильно болит.

Он может поехать, если ты поедешь с ним, – сказала Грейс.

В жизни не поеду, – сказала Саша.

Роберт ворвался обратно в зал, размахивая раскрытой книгой. Он с такой силой швырнул книгу на стол, что бутылка вина покачнулась.

Рафтонская пустошь, – говорит Шарлотта. – Я правильно произношу?

Раффтон, – говорит Саша. – Роутон. Жаль, никто за этим столом не умеет говорить по-английски.

Для того чтобы туда поехать, не нужно знать, как это произносится, – сказал Роберт.

Мама говорит, ты не сможешь поехать, если я не поеду с тобой, а я в жизни не поеду, – сказала Саша.

Роберт, ты же знаешь, это пустошь, – сказала Грейс. – Ты же знаешь, там не на что смотреть. Будет темно. Куча кустов и деревьев в темноте.

Все равно, – сказала Шарлотта. – Потом можно будет сказать, что побывал там.

Но только если я скажу, что поеду, – сказала Саша. – А я не поеду.

А вы знаете, что мой младший брат по уши в вас влюбился? – сказала она из-за спины Шарлотты, занимавшей водительское сиденье, полчаса спустя, когда они остановились на обочине с серебристой в свете фар травой, чтобы Роберт помочился на живую изгородь.

Голос у Саши был серьезный.

Он очень ранимый, – сказала она.

Шарлотта включила лампочку над зеркалом заднего вида и оглянулась на Сашу.

Когда я была немного младше тебя, – сказала Шарлотта, – у меня была американская кузина, которая приехала погостить. Думаю, она до сих пор у меня есть где-то на свете, но я не знаю где, ни разу с тех пор ее не видела. Она приехала к нам в гости на лето. Кузина была на семь лет старше меня, мне было десять. И мне она показалась величайшим достижением человечества, самым интересным человеком, которого я встречала. И она об этом знала. И была добра ко мне… Позже мои отец с матерью всегда вспоминали ее приезд как что-то кошмарное, а моя кузина была для них эпатажной и проблемной, она возвращалась домой в четыре утра из ночного клуба в городе, вся в засосах, и за эту оторву им страшно было нести столь большую ответственность. Много лет я слышала, как они говорили о ком-то и тех кошмарных неприятностях, которые этот кто-то им доставил, и даже не представляла, что они имели в виду мою кузину. Лишь с годами я поняла, о ком они говорили, когда все это вспоминали. О моей гламурной доброй прикольной кузине. Сейчас мне кажется, то, что она была добра ко мне, радикально изменило всю мою жизнь.

Угу, – сказала Саша, словно подразумевая «я слушаю».

Если человек считает, что он тебе нравится, – сказала Шарлотта, – все может пойти так или этак. Когда тебе кто-то нравится или когда нравишься ты, в этом много борьбы за власть. Такая мощная связь – это шанс сделать мир для кого-то больше. Или меньше. Это всегда выбор, который у нас есть.

Угу, – сказала Саша.

Вот почему мы сейчас, в одиннадцать часов пятничного вечера, на эйнштейновской тропе, – сказала Шарлотта.

У брата куча проблем из-за кибербуллинга, – сказала Саша.

А, – сказала Шарлотта.

Это грустно вообще-то, – сказала Саша. – Какой-то гопник у него в школе разнюхал, что, когда Роберт был маленьким, он получал призы за пение. Это правда, у него был невероятно высокий голос, и брат стал как бы местной знаменитостью. Когда они узнали, то стали над ним прикалываться. Потом они стали стебаться над тем, какой он умный, потом все эти ребята в соцсетях и кучка людей, тролливших в треде, все время подбивали его покончить с собой.

Господи, – сказала Шарлотта.

Ну и его перевели в новую школу, – сказала Саша.

Слава богу, – сказала Шарлотта.

Но кто-то из старой школы написал кому-то в новой, – сказала Саша, – и тогда все это стало происходить и там.

Вот что я тебе скажу, – сказала Шарлотта. – Я хотела бы иметь такую сестру, как ты.