Он смотрит на только что отправленное письмо. В поле «тема» так и осталось история о…
(Моя самая любимая открытка – вот эта, – сказала ему Пэдди пару лет назад, показав фотографию моста в Риме.
А, эта, – сказал он. – Да, помню.
Она зачитала, что он написал на обороте:
Дорогая Пэдди, мой отец весь в слезах, потому что старик, который обычно играет на саксофоне на этом мосту, с маленьким кустарным тентом над головой, прикрепленным к плечам, словно дополнительный инструмент в экипировке человека-оркестра, будто тень тоже должна быть его частью, одним из инструментов в жаркой стране, исчез в этом году вместе с тентом и всем остальным, а вместо него какой-то другой мужик гораздо моложе лабает через усилок на отстойной гитаре. Иногда и вообще никто не играет. Мой отец – старый сентиментальный дурак. Но об этом ты уже знаешь. Каждый день он заставляет меня ходить и проверять этот мост – не вернулся ли саксофонист. Не считая этого, отлично провожу время. Жаль, тебя нет.
Знаешь, я храню их все, – сказала она. – Сижу иногда и читаю одну за другой. Или тасую и по одной сдаю. Как гадание по картам Таро – каким будет день.)
История о… Ричарду интересно, что теперь станет со всеми этими открытками от их воображаемого ребенка.
Мусорный контейнер.
Он пожимает плечами.
Пока он думает над этим, во входящих появляется письмо.
Тема: Ответ: церемония прощания с нашей матерью
Дорогой Ричард
нам очень жаль но на церемонии будут выступать только близкие родственники. Передадим ваше предложение о стихотворении спасибо но у нас уже и так оч насыщенная программа. Намечается оч особенный день. С радостью ждем вас в пт, снп Дермот и Патрик Хил.
Он откидывается на стуле.
Не ходи, – говорит воображаемая дочь.
Как можно? – говорит он.
Мы не обязаны, – говорит она.
Я не могу. Я должен почтить ее память, – говорит он.
Тогда почти ее по-настоящему, – говорит она.
Субботним вечером октября, за пару дней до того, как он сядет на поезд на север, наивно полагая, что, сев на поезд в какое-нибудь другое место, сможет убежать от самого себя или пережить самого себя, Ричард наконец открывает последний имейл Терпа.
Это новые варианты сцен.
Он должен был прочитать и прокомментировать их ко вчерашнему дню, чтобы обсудить на встрече в понедельник.
Их десять. Он открывает первую. Действие происходит в вагоне канатной дороги.
НАТ. ВАГОНЫ КАНАТНОЙ ДОРОГИ В ЗАСНЕЖЕННЫХ ГОРАХ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Все вагоны останавливаются. Вагон с Кэтрин и Райнером слегка покачивается на канате. На дереве каркает ворона.
ИНТ. ВАГОН РАЙНЕРА И КЭТРИН В ЗАСНЕЖЕННЫХ ГОРАХ. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Райнер смотрит на Кэтрин с противоположной деревянной скамьи.
РАЙНЕР
Даже не думал обрести в Швейцарии такую любовь. Кто знал, что эта страна преподнесет мне такой подарок? Я написал для тебя стихи. Вечером прочитаю.
Кэтрин улыбается. Она закрывает глаза. Снова открывает.
РАЙНЕР
Мне бы хотелось положить на твои веки по розовому лепестку. Хотелось бы, чтобы тебя пробудила их прохлада, а сами розы пробудил взгляд твоих глаз, что согревают природу теплом, даже когда они закрыты и ты спишь. Знаешь, я тоже люблю розы. Мне бы хотелось, чтобы розы вошли в тебя, а ты вошла в розы. Прямо сейчас. Закрой глаза.
Кэтрин на минуту задерживает на нем взгляд. Затем послушно закрывает глаза.
НАТ. ВАГОНЫ КАНАТНОЙ ДОРОГИ В ЗАСНЕЖЕННЫХ ГОРАХ. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
ИНТ. ВАГОН ДЖОНА. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Джон, приехавший из Монтаны, замечает Кэтрин и Райнера в неподвижном вагоне напротив своего. Сначала он доволен. Вероятно, они поднимаются навстречу ему. Он стучит по стеклу своего вагона, пытаясь привлечь их внимание.
ДЖОН
Тиг! Тиг, солнышко!
НАТ. ВАГОН ДЖОНА. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Видно, как Джон за стеклом кричит: «Привет!», но его не слышно. Шумит ветер, каркают вороны. Он беззвучно колотит рукой по стеклу.
Минуту спустя Джон видит то, чего предпочел бы не видеть.
Он колотит обеими руками, а затем и всем телом по стеклу вагона.
НАТ. ВАГОНЫ КАНАТНОЙ ДОРОГИ. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Один вагон в ряду висящих вагонов довольно сильно раскачивается.
ИНТ. ВАГОН РАЙНЕРА И КЭТРИН. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Кэтрин и Райнер, засунувший руку под платье Кэтрин в пальто, прерывают поцелуй. Сначала Кэтрин, а потом и Райнер замечают сильно раскачивающийся вагон напротив, с мужчиной, молотящим в тишине по стеклу.
РАЙНЕР
Это небезопасно. Так ведь можно… Боже правый. Кэтрин. Кажется, это твой му… это случайно не твой…?
НАТ. ВАГОСН РАЙНЕРА И КЭТРИН. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Кэтрин плотно прижимается к стеклу, Райнер за ней не в фокусе. Испуганное лицо Кэтрин.
Черт возьми.
Он прикладывает ладони к глазами. Громко вздыхает. Закрывает крышку ноутбука.
Он тянется за романом в стопке книг на полке над телевизором. «Апрель» Беллы Пауэлл. Открывает где-то на середине.
…ибо это был звук гонга, который вновь возвещал время ужина: скорее спускайтесь! скорее! призывал он вновь гостей одеваться к ужину, одеваться под стать белоснежным скатертям, скорее спускаться в Столовую гранд-отеля «Шато Бельвю» с таким чистым кафелем на полу, что ножки стульев и ножки столов отражались в нем, наводя на мысль о том, что, наверное, существует другой мир под исподом этого мира, другая столовая, симметрично подвешенная вверх тормашками в точности под этой, касающаяся ее в пока еще неведомых точках, и это точки перехода в другой мир – мир, полный наших возможных, иначе выверенных «я», мир, недостижимый из нашего повседневного мира, но все же связанный с ним, и вот здесь появлялся минутный доступ, мимолетное видение, вступление в этот другой мир со всеми его возможностями. Ведь Столовая была миром, в котором даже явно противоположные миры могли проникать друг в друга, обычно посредством чего-то решительно заурядного, к примеру, сегодня в гранд-отеле это было блюдо из лосося – просто блюдо из лосося в дальнем конце столовой; сегодня буфет в конце комнаты был уставлен такими блюдами – огромный лосось вместе с головой, окруженный маленькими лангустами, расходящимися от его боков, подобно солнечным лучам, а под лососем и лангустами были рассыпаны десятки розовых лепестков, на которых их выложили. Увидев этих маленьких лангустов, разложенных таким образом, она подумала о прославлении богов, точь-в-точь как если бы они поклонялись великому богу Лососю, это было, безусловно, самое приятное, что произошло с нею за сегодняшний день: очень милый ужин – даже июльский дождь он превращал в праздник. Увидев пасть этого лосося с его сервированной мертвоглазой физиономией, он подумал, что даже речь – это разновидность немоты, что все находится в безвозвратном далеке; ему захотелось пересечь беспредельные дали, и в то же время он понимал, что не может этого сделать, что он стреножен, скован. Уж такова природа вещей – все мы скованы, стреножены. Поэтому они сидели в столовой за отдельными столиками, писательница и писатель, ничего не зная о том, что их связывало, балансируя на поверхности мира, будто на поверхности льда, о существовании которого не знали, замерзнув в самый разгар лета, и вместе, но порознь поедали кусок за куском розовую плоть одного и того же единственного серебристого лосося. «Ишь ты!» – она заметила, как один розовый лепесток перекочевал вместе с поданной рыбой на тарелку мужчины, в одиночку сидевшего за столом рядом с ней, – возможно, по ошибке, а возможно, круглолицей, розовой, как свинка, швейцарской официантке он особенно приглянулся, она выбрала его и специально положила ему на тарелку этот лоскут чистого цвета; разумеется, у нее никаких лепестков не было, что ж, она слегка вскинула голову (хотя, честно говоря, ей стало чуть-чуть грустно оттого, что у нее на тарелке не было такого же ярко-красного подарка судьбы) и отвернулась, пока мужчина тыкал лепесток зубьями своей вилки – ведь они были неимоверно далеки друг от друга, их разделяли океаны, пусть они и сидели рядом за отдельными столиками, столиками, первоначально изготовленными (хотя люди, беспорядочно сидевшие за ними, не имели об этом представления, да и никто не имел, ведь это считалось настолько несущественным, что никто, нигде и никогда этого не записывал) из одного и того же определенного дерева…
Ричард захлопывает книгу и роняет ее на стол.
Не так уж мне и нужны деньги, – думает он. – Я могу отказаться. Позвоню в понедельник и скажу. Позвоню завтра или оставлю сообщение на офисном автоответчике, и они узнают это с утра пораньше в понедельник.
Но это первая работа, которую ему предложили почти за четыре года.
Стреножен, – думает он. – Скован.
Он открывает ноутбук.
Но не в силах снова открыть приложение Терпа.
Взамен, как будто это тоже работа, он набирает в поисковике имя Райнер Мария Рильке, а вслед за ним – слова «стреножен» и «скован». Выскакивают довольно легкие для восприятия стихи Р. М. Рильке о белой лошади, которая скачет весной по полю в России: лошадь переполняет чистая радость, хотя на одной ее ноге – тренога.
В последней строке стихотворения образы сравниваются с подарками.
Вот это хорошо.
Ему тут же хочется рассказать Пэдди.
Он окидывает взглядом книги Пэдди, стоящие на полке над телевизором. Он даже не взглянул на них, с тех пор как принес домой тем снежным днем. Он снимает их все. Открывает одну наобум.
Там настоящая Кэтрин Мэнсфилд в Париже в марте 1922 года. День за днем она проводит между отелем и клиникой. Каждый день, когда она заходит в гостиничный лифт, мальчик, управляющий лифтом в этом гранд-отеле, говорит ей по-французски о погоде – все равно, выходит ли она оттуда или возвращается. Если идет дождь, он говорит, что еще зима. А в те дни, когда светит солнце, маленький лифтер говорит, что всего через месяц лето уже будет в разгаре.
Исхудавшая девушка. Мальчик-лифтер.
Ричард не ложится спать до утра воскресенья, читая отрывки из этих книг, в которых Кэтрин Мэнсфилд, реальный человек, пишет письма другим реальным людям.
В одной из этих книг ее брат погибает на войне. В другой у нее недавно диагностировали туберкулез, поражено одно легкое – как будто прострелили одно крыло, говорит она (читая это, Ричард представляет собственные легкие в груди двумя крыльями). Туберкулез наполняет ее фуриями. Чтобы поправить здоровье, она едет в Швейцарию. У меня две комнаты и огромный балкон, и столько гор, что я пока даже не начала на них взбираться. Они грандиозны. Она – как это говорится – сангвиник. Начинаются скитания чахоточной – смертельные! Все их совершают и умирают. Она бесстрастна и честна. Меня тошнит от умирающих людей, которые когда-то подавали надежды. Совершенно не хочется сливаться с их толпой. В одном месте она пространно пишет врачу, который ее лечил, благодаря за то, что он помог ей научиться дышать, удобно сидеть и держать ноги в тепле. Она приводит для него – возможно, вам будет интересно – пару деталей, которые туберкулезный больной отмечает в своем состоянии. Пациент лечит врача, думает Ричард; как ловко она меняется ролями, наделяя себя чуточкой власти. Вот как, по ее собственным словам, она потягивается по пробуждении: подражая действиям оперного певца, совершающего именно этот жест, перед тем как взять высокую ноту, которую он хочет «продержать» как можно дольше. Это, говорит она врачу, помогает в минуты апатии; если на туберкулезного пациента нападает хандра, помогает также изменение позы. Если тихо напевать про себя, это, кажется, избавляет от чувства «изоляции». Затем она советует осознанно расслабляться, когда смотришь на тарелку с едой, чтобы пищеварительная система со страху не отбила у тебя аппетит, и заканчивает письмо врачу такими словами: когда дышать очень тяжело, а погода мрачная, я считаю полезным смотреть на картины.
В конце письма помещена сноска, где издатели сборника писем цитируют забавный лимерик, написанный ею ранее об этом враче:
Один старый лекарь с Гаити
Сказал ей: ко мне подойдите,
Не будьте же дурой,
Я дам вам микстуру,
А вы за могильщиком шлите.
Он перелистывает страницы, те распахиваются. Она услышала, что в Париже один русский врач полностью вылечивает больных чахоткой, облучая рентгеновскими лучами их селезенку. Он утверждает, что уже вылечил пятнадцать тысяч человек. Она пытается выяснить, где взять деньги на этого врача, который и впрямь пользуется большим авторитетом и, конечно же, очень богат. Он присылает ей письмо, в котором рассказывает, сколько стоят его сеансы, или процедуры. Он употребляет слово «геризон».
Она пишет подруге на Рождество 1921 года, что это слово сияет.
Ричард не знает, что означает «геризон».
Он ищет в гугл-переводчике.
Исцеление, излечение.
Разумеется, туберкулез рентгеном не лечится. Это шутка. Разводка. Чем больше он читает, тем больше на нее злится. Она ему нравится – эта женщина, умершая сто лет назад. Она прикольная. Все это была слащавость слащавейшая. Она умная, лукавая, игривая, кокетливая, обаятельная и полная энергия, что непостижимо для такого больного человека, погруженного в уныние, но я всегда пишу так, будто смеюсь. Швейцарию она находит уморительной, но эта страна ей все же нравится, ведь в Швейцарии пассажир 3-го класса ничем не хуже пассажира 1-го класса, и чем ты потрепаннее, тем меньше на тебя обращают внимание. Она невероятно бесстрашна. Неистова. Я так придирчива, будто писала кислотой. Она великодушна. Отправляет влюбленному молодому писателю, который написал ей письмо от поклонника и попросил совета, имя издателя; говорит, что напишет издателю и расскажет об этом молодом писателе. Она говорит этому молодому человеку: Я влюблена в жизнь – безумно. Извиняется за то, что это так немодно – быть настолько влюбленной в жизнь. Затем пишет: Отправляю вам карточку с собой и двумя рубильниками для электрического света. На них настоял фотограф.
В ту ночь, когда Ричард наконец укладывается спать, ему снится, что он молодой писатель и открывает дверь своей квартиры, а почтальон вручает ему стопку писем, и одно из них – от женщины, которая прислала ему свою фотографию с рукой на выключателе в виде женской груди, как будто она демонстрирует работу электричества, держась за электрический сосок.
Это неимоверно прекрасно.
Просыпаясь, он возвращается в собственную шкуру.
Встает, умывается, выпивает стакан воды, возвращается в кровать и снова засыпает.
Ему хорошо спится.
На следующий день он просыпается уже после полудня.
Весь остаток воскресного дня он роется в интернете, пытаясь найти фотографию, которая была на открытке, отправленной Кэтрин Мэнсфилд молодому писателю, – той, на которой есть электрический выключатель. Он смотрит в гугл-картинках. Смотрит на ибэе. Смотрит на некоторых из бесчисленных сайтов, что выскакивают, когда он набирает ее имя и слово открытка. К вечеру он так и не находит фотографию, но зато узнает немало о том, что было написано на некоторых открытках, отправленных Кэтрин Мэнсфилд.
Когда на улице темнеет, его поражает, что, уделяя столько внимания Кэтрин Мэнсфилд, он пренебрегает другим писателем – Райнером Мария Рильке.
Поэтому он набирает Р. М. Рильке, а затем слово открытка, просто чтобы посмотреть, что получится.
Кое-что получается.
Выскакивает целый ряд сайтов, на каждом из которых рассказывается своя версия одной и той же истории: главная причина, по которой Р. М. Рильке вообще написал одно из своих великих произведений, сборник сонетов к Орфею, в той башенке в 1922 году, состояла в том, что в рабочем кабинете его поклонника к стенке была прикноплена открытка с ренессансным изображением музыканта Орфея.
Орфей спустился в преисподнюю за умершей женой, нашел ее там и почти что спас, почти вывел ее обратно на поверхность, вернул к жизни, но затем все испортил, оглянувшись на нее, хотя ему как раз говорили этого не делать, поскольку, если уж хочешь выбраться из мира мертвых живым, оглядываться на то, что у тебя за спиной, запрещено.
Парочка интернет-сайтов воспроизводит ренессансную картинку, висевшую у поэта на стене в виде открытки. Не так уж она и красива. Даже не так уж интересна. Курчавый мужчина в римских одеждах играет на струнном инструменте, сидя на дереве, которое как бы принимает под ним форму кресла. Его игре внимает немногочисленная публика из оленей и кроликов.
Такой образ не вдохновил бы Ричарда на написание художественного произведения.
На улице уже совсем стемнело – последнее октябрьское воскресенье лета. На следующей неделе будет еще темнее. Ричард включает свет по всей квартире. Переходя от выключателя к выключателю, он ощущает, как оживают его собственные боковые грани.
Легкие тоже снова разболелись.
Ранним утром он сочиняет следующее сообщение. На это уходит два часа.
Дорогой Мартин,
Спасибо за варианты.
Сразу перехожу к делу. Если я должен режиссировать данный проект, то хочу, чтобы мы подошли к этой истории с совсем другого бока.
При всем уважении вынужден признаться, что меня всегда смущало, как беллетризовалась жизнь реальных людей в сценарии до сих пор.
Мне хотелось бы предложить радикальное отступление.
Пожалуйста, выслушай меня.
Если ты хочешь работать со мной, я буду настаивать, чтобы мы подошли к этому проекту по-другому и начали с нового сценария. Касательно нового сценария: я вижу его в форме серии открыток из жизни обоих писателей. Под этим я подразумеваю изображение весьма незначительных моментов из их жизни, которые выступят в форме глубоких откровений.
Думаю, это больше соответствует духу экранизируемой книги, а также правде об отношениях двух реальных людей, которые не знали друг друга и о которых (отношениях и людях), при том что они известные писатели, а их жизнь, казалось бы, хорошо документирована, мы все равно знаем с гулькин нос.
Да и в то время, которое мы изображаем, открытка была наиболее современным и популярным средством общения на тот момент, почти как эсэмэс, имейл или даже инстаграм в наши дни.
Кроме того, это дает нам возможность использовать одновременно текст и образ. А также возможность указать на некоторые другие события, происходившие в это же время в истории, я имею в виду, в мире, каким он был тогда, а также в мире, каков он сейчас, – но все это с уважением к правде и к тому, что мы знаем и чего не знаем в данном случае.
Так, например, можно узнать, что Лесли, младший брат К. Мэнсфилд, которого она любила без памяти, погиб в 1915 году в Бельгии, когда учил новобранцев бросать гранату и та взорвалась у него в руке.
И все же в 1918 году она отправляет из Корнуолла открытку своей подруге Иде в Лондон (которую она также иногда ласково называет Лезли – вариант имени ее брата) и просит купить ей сигареты марки, что так и называется – ГРАНАТА. Тогда она уже серьезно заболела туберкулезом, лишь недавно диагностированным, а это чрезвычайно сильные сигареты, о чем говорится в «Сборнике писем К. Мэнсфилд». Она не употребляла слова бездумно, как мне стало известно после внимательного ознакомления с ее письмами и т. д. Это всего один пример. Уверен, в этом есть резон. Образы/моменты – взять хотя бы этот – сами начнут лучиться откровениями о ее уме, гневе, отчаянии, непокорности. К тому же, например здесь, страшная невысказанная история о потере брата.
Добавлю к этому, как много значила для Р. М. Рильке открытка с изображением мифического музыканта Орфея. Тебе наверняка уже известно из собранного тобою материала, что великие стихи, написанные в 1922 году, были отчасти вдохновлены или подсказаны образом на открытке, которую его поклонник приколол к стенке в своем рабочем кабинете. Открытка означала, что все эти великие стихи были написаны как бы сами собой.
Эта незначительность жестов, вопреки прогнозам. Это похоже на магическое заклинание.
И это само по себе очень похоже на то, как писатель и писательница жили в одном и том же месте в одно и то же время – неважно, познакомились они или нет.
Такого рода совпадения пропускают через нашу жизнь электрический ток правды.
В нашей жизни нередко есть то, что мы могли бы назвать открыточностью.
Надеюсь, ты понимаешь, куда я клоню?
Я всегда считал, что нельзя компрометировать форму, принимаемую драмой, недооценивая ее внутренний потенциал.
Я считаю, что если мы уделим этому проекту должное и подлинное внимание, в результате может получиться что-то особенное. Мне кажется, в противном случае это станет пустой тратой сил и упущенным шансом.
Наш «Апрель» действительно мог бы стать чем-то выдающимся.
Знаю, что это письмо трудно переварить. Ну и со всем уважением.
С нетерпением жду от тебя ответа,
Всех благ,
Р.
Ричард перечитывает письмо.
Он убирает слово «внимательного» рядом со словом «ознакомления»: решает не лгать.
Он принимает решение не отсылать копию в офис или спонсорам. Адресует его исключительно Терпу.
Прочитывает письмо еще раз, а затем, ощущая себя слегка безответственным, кликает «отправить».
Помнишь его и Пэдди на той большой мультимедиа-конференции, «Настройте свои приемники: будущее впечатляет» – когда это было, в 1993-м? Во время одного из послеобеденных заседаний очень молодой мужчина, выпускник Кембриджа, произвел фурор, продемонстрировав вебсайт (тогда еще очень многие не знали даже такого слова – вебсайт), на котором он писал и вывешивал некрологи, посвященные никогда не существовавшим людям.
Молодой человек был таким современным, что не позволял себе сомнений. Он показывал на большом экране изображения надгробий и урн, фотографии реальных людей, которые на его вебсайте объявлялись «умершими», а также их родственников, домашних животных, имущества. Наряду с этим он демонстрировал некоторые сообщения, полученные от читателей в ответ на некрологи, опубликованные на сайте.
Они были поистине трогательными, говорил он, глубоко личными и отзывчивыми – настоящий крик души. Фотография велосипеда или гитары, «принадлежавших» «умершему» человеку, могла довести незнакомцев со всего света до слез.
Но зачем? – спросил Ричард, когда дошла очередь до вопросов из зала. – Зачем вы это делаете? Зачем вообще прикладывать столько усилий для создания всего этого?
Чтобы продемонстрировать людям, что люди будут писать или присылать, когда они начнут контактировать с вебсайтом, – сказал молодой человек. – Людям нравятся эмоции. Им нравится, когда их просят испытать эмоции. Эмоции – очень сильная штука. Ко мне уже обратилось множество рекламодателей, мечтающих дать рекламу на сайте «Наступил траур».
А люди, которые реагируют на ваш… ваш вебсайт, они знают, что все эти люди, которых вы показываете, будто они, увы, скончались, полностью выдуманы? – спросил Ричард.
Мы объясняем, что биографии вымышлены, мелким шрифтом в условиях и положениях для начальной регистрации на вебсайте, – сказал мужчина. – Нужно зарегистрироваться, если хотите отправить нам сообщение. Это также означает, что у нас есть побочный продукт – расширяющийся список, который называется базой данных, с личной информацией о членах нашего вебсайта.
Но вы же врете, – сказал кто-то другой из аудитории. – Врете о жизни, смерти и эмоциональной привязанности.
Нет, я рассказываю истории, – сказал молодой человек. – Эмоциональная привязанность – это правда. И это очень, очень ценно.
Но вы утверждаете, что это реальность, тогда как это не так, – сказала женщина с микрофоном в руке.
Это реальность, – сказал молодой человек. – Реальность, если вы так считаете.
Пэдди, сидевшая рядом с Ричардом, встала. Она дождалась, пока микрофон передадут ей.
То, что вы только что сказали о реальности и мыслях, если говорить философски, интересно и в то же время несостоятельно, – сказала она. – И очень умно. Это верх аморальности.
Это новая мораль, – сказал Терп, стоявший на сцене под огромной фотографией кладбища.
Мои поздравления, – сказала Пэдди. – Вы заработаете кучу денег.
И не только для себя, – сказал Терп.
Когда я просто смотрю на это, мне хочется плакать, – сказал следующий, кто получил микрофон. – Хоть я и знаю, что вы просто выдумали этого человека и он никогда не умирал и все такое. Я начинаю понимать, какой будет моя собственная смерть, и сочувствовать всем людям, которые, как я знаю, умрут. Спасибо вам.
Нет, спасибо вам, – сказал Терп. – Спасибо за ваш отклик.
В далеком прошлом Ричард недоверчиво качает головой.
В далеком будущем Ричард только что заказал стейк в «Деливеру» по своей «мастеркард».
Неизвестно, сработает ли сейчас хоть какая-то из его карточек. Но заказ прошел. Поев, он ищет в интернете какие-нибудь художественные произведения Кэтрин Мэнсфилд. Теперь ему и впрямь необходимо что-нибудь прочитать.
Во время ужина он сидит в интернете, пытаясь отписаться от сайта, на который зашел всего раз и который теперь присылает ему на почту по три рекламных имейла за день, – сайта, на котором всякий раз, когда кликаешь на ссылку «отписаться», попадаешь на пустую страницу. Он запихивает упаковку от доставки еды в мусорный мешок у входной двери, как вдруг на другом конце комнаты загорается папка «Входящие». Он не торопится обратно. Наверное, это dibs.com прислал новые сообщения о вещах, которые он вообще никогда не собирался покупать, чтобы где-то кому-то или чему-то доказать рекламную силу dibs.com.
Это сообщение от Терпа.
Он садится. Открывает его.
Тема: Инста-гроб
Спасибо тебе тебе, Дик, за имейл. По-настоящему важная новость в том, что мы нашли актрису, которая считает, что она – на самом деле Кэтрин Мэнсфилд. В смысле, подлинное ее воплощение – ага, у нее психоз, и она считает себя ею. Кроме шуток. И она ПОТРЯСНАЯ. У нее такая мощная энергетика. Говорит, что раз даже пыталась сама заразиться туберкулезом, чтобы прочувствовать все из первых рук! На всю голову, чувак! Рад сообщить, что уже получаю феерически положительные отклики на новые варианты, спонсоры в восторге от них, телекомпания еще попросила меня включить в проект побольше этнического разнообразия, и я рассматриваю целую батарею новых персонажей – работников отеля/приезжих высоких гостей, чисто для галочки, любой креатив приветствуется. Спасибо и т. д. за все идеи и т. д. все идеи всегда приветствуются, с нетерпением жду твоего отклика и нашей завтрашней встречи ПЛЮС я сейчас как раз подчитываю про швейцарские санатории 40-х, где людей вводили в кому на год для лечения во сне и как потом они типа просыпались не просто вылеченными, но еще на минуточку и выглядели на 20 лет моложе!! не хотел бы сам так попробовать, Дик?;) Думаю, смогу втиснуть это в сценарий. Что, если она не умерла и дожила до 70-х или типа того? – вот это поворот, да? Да, мы можем изменить историю до завтра
МТ
Терп удалил оригинальный имейл Ричарда внизу этого письма и отослал копии своего ответа телекомпании, спонсорам и всем в офисе.
Инста-гроб.
Спасибо тебе тебе, Дик
не хотел бы сам так попробовать
Блядский прощелыга.
Ричард вдыхает.
Больно.
Выдыхает.
Больно.
Лошадиное копыто с забитым в него деревянным колышком – крупным планом.
Развернутое письмо со словом на другом языке, которое сияет так ярко, что свет от него озаряет темную комнату.
Мальчик, управляющий лифтом в гранд-отеле. И снова умирающая женщина. Что он может сегодня ей дать? Его лоб морщится: на нем зримо проступают рытвины.
С головой, переполненной напрасными образами, Ричард закрывает крышку ноутбука.
11:59
Вокзальный робот сообщает о прибытии поезда. Он говорит, что Шотландские железные дороги извиняются перед ним за отставание от расписания и любые причиненные неудобства.
Ричард тоже просит прощения. Ему хочется извиниться. Он знает, что ведет себя так же шаблонно, как персонаж терповской драмы. Но что он может сказать? Простите, простите, простите. Простите.
Он также знает, что его записывают и будут записывать камеры видеонаблюдения по обе стороны вокзала. Он знает, что это такие камеры, которые ничего не знают, ничего не показывают глубже поверхности. Он знает, что это такой дурацкий новый способ всезнайства.
Он почти уверен, что может двигаться быстрее тех людей, которые, возможно, следят, а возможно, и нет, за изображением на камерах видеонаблюдения, в какой бы части вокзала ни находились эти люди. Как будто его изображение на камерах уже где-то позади, хотя его даже еще не засняли. Оно принадлежит потомкам, а не здесь и сейчас.
Он также знает (и извиняется за это), что оставляет после себя дерьмо, которое придется разгребать кому-то другому.
Он не знает, что еще делать.
Простите.
Он – десятилетний мальчик с широко расставленными руками, но он не играется в самолеты, как другие послевоенные мальчишки, нет, его руки – не крылья, и речь не о полете. Они стали длинным гибким шестом для мальчика на канате высотой под облака (так высоко, что от облаков иногда намокает челка).
Он балансирует в воздухе на проволоке – тонкой, как леска на отцовских катушках. Хотя война закончилась больше десяти лет назад и, по меркам его сына, с тех прошла целая жизнь, отец просыпается с криком посреди ночи, затем встает и бьется о дверцы большого шкафа, стоящего в комнате родителей.
Ну а сам он неожиданно достиг почти невозможного для десятилетнего мальчика равновесия и высоты, вопреки прогнозам.
Теперь Ричарду за тридцать, он в постели с женщиной, которая станет его женой. Когда это было? Больше тридцати лет назад. Его будущая жена плачет в его объятьях, потому что прошла весна – ее любимое время года.
Нельзя же плакать, что наступило лето, – говорит он. – Я еще мог бы понять, если б ты плакала о зиме. Но лето?
Я могу плакать о чем захочу, – говорит она.
Он удивлен. Неужели люди могут просто так плакать о чем захотят? Жаль, что к нему это не относится. Он никогда не может ни о чем плакать.
Его будущая жена, вытирая лицо о волосы у него на груди (вообще-то это очень эротично, и в первые дни их совместной жизни секс довольно часто доводил ее до слез), говорит ему, что после смерти будет возвращаться каждый год цветами на дереве.
И если ты умрешь раньше меня, – говорит он, – я буду все время, пока проживу без тебя, пользоваться разницей во времени по всему свету, чтобы провести столько времени, сколько можно на нашей планете, в весеннюю пору – в поисках тебя.
После этих слов она снова заливается слезами. У него очень романтичное настроение.
Пять лет спустя после того весеннего обещания он пройдет по их дому к разбитой стеклянной филенке в задней двери, через несколько дней после того, как в нее что-то бросили (чайник? кота?), поскольку вся дверь превратилась теперь в замерзший пазл и стала одним из источников освещения для всего первого этажа, и он продаст этот дом много лет спустя, так его и не отремонтировав: дом словно застрянет почти на целое десятилетие в зимнем освещении, каким бы ни было время года.
Теперь? Он человек на вокзале, ждущий своего последнего поезда.
Времена года бессмысленны.
Нет, еще хуже. Пэдди стала прахом, а время идет дальше. Осень, потом зима. Потом весна, и так далее.
Он опускает глаза на рельсы, на их аккуратный узор. Смотрит на землю вокруг них, камни и траву вокруг аккуратности.
Я тоже прах, – думает он. – Просто в другой форме. Весь мир и все люди в нем. Прах.
Так, может, мы должны обращаться с миром получше? – говорит воображаемая дочь у него в голове. – Раз уж он – до такой степени мы? Раз уж мы буквально сделаны из него?
Милая, тебя не существует, – говорит он.
Угу, я знаю, – говорит она.
Тебя нет, – говорит он.
И все же я здесь, – говорит она.
Уходи, – говорит он.
Как же я уйду? – говорит она. – Ведь я – это ты.
В эту минуту на путях появляется поезд. Он приближается. Поравнялся. Останавливается. Его двери бибикают.
Открываются лишь самые последние: никто не выходит, кроме двух человек, мимо которых он проходит, – девушка и женщина, белой и смешанной расы, женщина в какой-то форме, толстом тренчкоте, а девушка в школьной одежде, которая кажется для севера Шотландии легковатой. Вспыхивает искра их истории, какой бы она ни была, но условия самые неблагоприятные – ничего, кроме внешнего вида.
Затуши ее.
Какое облегчение – покончить со всем этим навсегда, и он проходит мимо: они тоже стали всего лишь прахом, как и все остальное, но в данный момент они как раз очень полезный балласт, поскольку находятся между ним и вокзальной охранницей в светящемся жилете, вышедшей встретить поезд.
Внизу не так уж много места для человека. Этот поезд довольно низко опускается над землей. Его металлические части, там, где меньше всего видно, облеплены грязью. Даже машине приходится сталкиваться с природой – даже машине не ускользнуть от земли. В этом есть что-то утешительное.
Он наклоняется к… как это называется? Низ. Днище поезда.
Если лечь ничком на землю, то можно просунуть голову – он присматривается к расположению колес. Ложится на живот. Камни. Трава. Металл. Переворачивается. Пытается подсунуть голову к колесу, прижимаясь затылком к рельсу.
Меньше чем через минуту несколько человек в светящихся жилетах побегут из вокзальной конторы в конец перрона.
Но именно сейчас – ничего. Минута, когда ничего не происходит.
Еще одна такая минута.
Опоздавший поезд вроде бы должен покидать вокзал побыстрее.
С днища капает что-то правдивое. Ну, говоря по правде, просто грязная вода. Он закрывает глаза.
Теперь в любую секунду время может остановиться.
Теперь в любую секунду время может закончиться.
Теперь в любую секунду…
–
Эй.
Эй. Сэр.
Он открывает глаз. Туда падает капля. Он приподнимает руку, чтобы вытереть глаз, и ударяется тыльной стороной ладони обо что-то металлическое, дергает при этом головой и сильно стукается лбом о днище поезда.
Ай.
Простите, сэр.
Он высовывает голову из-под поезда.
Девочка – настоящая, та, что недавно сошла с этого поезда, – сидит на корточках на краю перрона позади поезда. Она смотрит прямо на него.
Мне очень нужно, чтобы вы этого не делали, – говорит она.
Февраль. В оконное стекло бьется первая пчела.
Свет начинает упираться, коченея на холоде. Но пение птиц берет день в кольцо – когда рассветает и когда смеркается.
Даже в темноте воздух другой на вкус. В свете уличных фонарей голые ветви деревьев освещены дождем. Что-то изменилось. Как бы ни было холодно, этот дождь уже не зимний.
Дни становятся длиннее – lengthen.
Вот откуда взялось слово Lent – Великий пост.
Латинское название месяца происходит от слов, означающих «очищать» и «умилостивлять богов», обычно воскуряя подношения, – оба, вероятно, этимологически восходят к Фебруа, древнеримскому празднику очищения. Месяц растительности, возвращения солнца, дождливый месяц, месяц капустных всходов, месяц голодных волков, месяц пирожков, которые преподносились богам, чтобы год был добрым, урожай был добрым, жизнь была доброй.
В горной Шотландии, когда традиции еще соблюдались строже, чем теперь, в этом месяце люди зажигали свечи – candles, чтобы вернуть солнце обратно на землю (отсюда Candlemas – Сретение). В это время года девушки плели фигурки из последних снопов последнего урожая зерна, клали свои творения в колыбель и танцевали вокруг, распевая песню о возвращении жизни, о змеях, пробуждающихся и покидающих гнезда, о прилетающих птицах, о св. Невесте – Bride, Бригита, или Бриджет из Килдэра, в числе прочего, святой покровительнице Ирландии, плодородия, весенней поры, беременных женщин, кузнецов и поэтов, коров и молочниц, моряков и лодочников, повитух и внебрачных детей. Извод кельтской богини огня по имени Брид, в честь которой люди разжигали костры, она также благословляла святые колодцы и места, вода в которых, говорят, по-прежнему способна исцелять недуги, особенно глазные.
Каково бы ни было ее имя, она взяла у отца меч, украшенный драгоценностями, и отдала местным прокаженным. Те выковыряли драгоценности и полностью их распродали. Она вернула меч отцу пустым.
Затем попросила одного ирландского короля пожаловать ей клочок земли, на котором она построила бы аббатство, где могло бы жить сообщество женщин, посвятивших себя милосердию.
Но король не слушал. Он пялился на ее грудь.
Заметив, что она поймала его взгляд, король перевел его на маленькую накидку, покрывавшую ее плечи.
Вы пожалуете мне столько земли, сколько покроет эта накидка? – спросила она.
Король усмехнулся.
Ладно, – сказал он.
Она сбросила накидку и положила ее на землю. Накидка начала увеличиваться. Она все росла и росла. Бригита взяла один конец. Три других извода Бригиты взяли другие концы. И они зашагали – одна на восток, другая на запад, третья на север, четвертая на юг.
Сама Бригита пошла на север. Она пересекла поле, покрытое грязью. Где бы она ни ступала, где бы ступни ее ни касались земли, откуда ни возьмись там пробивались цветы.
2
А теперь не поймите нас неправильно.
Мы хотим для вас лучшего. Мы хотим сделать мир более взаимосвязанным. Мы хотим, чтобы вы почувствовали: мир – ваш. Мы хотим, чтобы вы посмотрели на мир нашими глазами. Мы хотим, чтобы вы стали собой. Мы хотим, чтобы вам стало не так одиноко. Мы хотим, чтобы вы нашли других, похожих на вас.
Мы хотим, чтобы вы знали: мы – лучший источник знаний во всем мире. Мы хотим знать о вас всё. Мы хотим знать всё о том, куда вы ходите. Мы хотим знать, где вы находитесь прямо сейчас. Мы хотим, чтобы вы выкладывали фотографии того, на что вы смотрите, и потому всегда помнили об этом особенном моменте. Мы хотим, чтобы вы взглянули на то, что выложили десять лет назад, прямо сейчас. С годовщиной! Мы хотим регулярно напоминать вам об особенных моментах, которые были у вас в прошлом. Мы хотим показать вам то, что ваши друзья выложили десять лет назад, прямо сейчас. Мы хотим, чтобы вы протоколировали свою жизнь, потому что ваша жизнь очень многое значит. Мы хотим, чтобы вы знали: для мира вы что-то значите. Мы хотим, чтобы вы знали, как много вы значите для нас. Мы хотим, чтобы вы знали: нам очень интересно то, что важно для вас. Мы хотим, чтобы вы знали: это важно и для нас.
Мы хотим подсчитывать каждый ваш шаг. Мы хотим помочь вам быть спортивными и сильными. Мы хотим знать, от чего у вас сильнее бьется сердце. Мы хотим, чтобы вы прислали нам образец своей ДНК и некую денежную сумму и мы помогли вам выяснить, кто вы, кто ваша родня, кем она была и откуда вы родом исторически, и мы хотим этого по совершенно законным причинам – как полезную для вас услугу.
Мы хотим, чтобы вы стали всем, чем можете быть: друзьями, в отношениях, неженатыми/не замужем или все сложно. Мы хотим знать, что вы покупаете. Мы хотим знать, какую музыку вы слушаете в наушниках. Мы хотим знать, в чем вы ходите. Мы хотим подогнать рекламу специально под вас. Мы хотим, чтобы она подходила лично вам. Мы хотим, чтобы вы узнали больше о себе. Мы хотим, чтобы вы прошли наш развлекательный психологический тест на определение типа личности и выяснили, что вы на самом деле за человек и за кого будете голосовать на выборах. Мы хотим точно вас классифицировать, чтобы внести ценную лепту в развлекательные проекты других людей, а также в свои собственные.
Мы хотим находиться вместе с вами в гостиной. Мы хотим помогать вам решать повседневные проблемки, например, где поесть, где остановиться в отпуске, где и в какое время идет фильм, где куча народу рядом с вами очень приятно проводит время прямо сейчас. Мы хотим помочь вам с рутинными заказами по интернету: кошачья еда, садовый инвентарь, товары для детей. Мы хотим помочь вам с общедоступными знаниями для ваших детей. Мы хотим, чтобы вы считали нас членом семьи. Нам интересно все, что вы говорите. Мы хотим слышать, что вы говорите всякий раз, когда смотрите в экран. Мы хотим видеть вас сквозь этот экран, пока вы смотрите не на нас, а на что-то совсем другое. Мы хотим знать, что вы говорите друг другу в каждой комнате своего дома. Мы хотим знать ваш распорядок дня, чем вы занимаетесь, когда вы в интернете и когда вас там нет и как вы тратите свои деньги.
Мы хотим, чтобы телефоны, которые мы вам продаем, работали медленнее и хуже предыдущих моделей и потому вы бы хотели поскорее купить новую модель.
Мы хотим нанимать людей, чтобы они нападали на всех, у кого есть власть и кто говорит о нас то, что нам не нравится, – неважно, правда это или нет. Мы хотим, чтобы чернокожие и латиноамериканцы, работающие на нас, чувствовали себя не столь важными, защищенными и способными подняться по карьерной лестнице, как белые люди, хоть мы и хотим, чтобы они вносили свою ценную лепту, когда дело доходит до анализа этнического состава.
Мы хотим выступать за свободу слова, особенно для богатых белых людей, наделенных властью. Мы хотим помогать миллионам людей читать посты троллей. Мы хотим помогать официальной пропаганде и хотим помогать людям уклоняться от выборов и не препятствовать людям в организации и поощрении этнических чисток как ценного побочного результата того, что мы работаем для вас круглосуточно.
Мы хотим, чтобы вы знали, как много значит для нас ваше лицо. Мы хотим, чтобы ваше лицо, лица всех, кого вы фотографируете, лица всех ваших друзей и лица людей, которых они фотографируют, были зафиксированы на наших интернет-сайтах для нашего развлекательного архива данных и исследования.
Мы хотим, чтобы вы знали: мы обеспечиваем вашу безопасность. Мы хотим, чтобы вы знали: мы уважаем и защищаем вашу личную жизнь. Мы хотим, чтобы вы знали: мы считаем, что личная жизнь – человеческое право и гражданская свобода, особенно если вы можете себе ее позволить. Мы хотим заверить вас, что у вас все под контролем. Мы хотим, чтобы вы знали, под каким хорошим контролем у вас те, кто может видеть вашу информацию. Мы хотим, чтобы вы знали: вы имеете полный доступ к своей информации – вы и любой, кто за вами «шпионит».
Мы хотим рассказывать вашу жизнь. Мы хотим быть книгой о вас. Мы хотим быть единственно важной связью. Мы хотим, чтобы вам становилось неудобно, если вы нами не пользуетесь. Мы хотим, чтобы вы смотрели на нас, а как только переставали смотреть на нас, испытывали потребность посмотреть на нас снова. Мы не хотим, чтобы вы ассоциировали нас с самосудом, охотниками за ведьмами или чистками, если только это не ваш самосуд, не ваши охотники за ведьмами или чистки.
Нам нужно ваше прошлое и ваше настоящее, потому что нам нужно и ваше будущее.
Нам нужны вы все.
Да пожалуйста. Вот, возьмите. Возьмите мое лицо.
Меня не удивляет, что вам нужно мое лицо. Это лицо современности.
Под моим лицом я подразумеваю лицо на этой ксерокопии формата А4 – доказательство, что я существую. Без него меня официально не существует. Пусть даже я присутствую здесь во плоти, без этого клочка бумаги меня нет. Если я потеряю его, где бы я ни был, меня нет нигде. Он слегка потрепался, – немудрено, ведь это просто лист бумаги формата А4, – и поскольку он сложен в том месте, на которое пришлась ксерокопия лица, чернила ксерокса, ушедшие на мое лицо, вытерлись на сгибе.