— Без понятия, — сказала София.

— Если бы у тебя были стрижи, ты бы знала, — сказала Айрис. — Они так пронзительно пищат. Надеюсь, они не ушли. Я любила лежать на траве за домом и наблюдать, как они учат молодняк.

Айрис подняла руку вверх. Она сделала это для того, чтобы под ней примостилась София. София примостилась под рукой и положила голову на грудь Айрис.

— Я ненавижу тебя, — сказала София в грудь Айрис.

Айрис дунула горячим воздухом в волосы на макушке Софии.

— Я тебя тоже, — сказала она.

София закрыла глаза.

— Я никогда никому ничего не говорила, — сказала она. — В этом ты ошибаешься.

— Я верю тебе, — сказала она.

— По крайней мере, ничего очень важного или достоверного, — сказала София.

Айрис рассмеялась.

Поскольку голова Софии лежала на груди Айрис, смех физически прошел сквозь Софию.

Затем Айрис сказала:

— Хочешь тоже здесь спать? Место есть.

София кивнула, прислоняясь к Айрис.

— Пол твердый, — сказала Айрис. — Ты для него худовата. Подозреваю, ты снова ничего не ешь. Но есть два пуховых одеяла. Можно подложить одно вместо матраса.

Айрис разобрала постель. София устроилась на ней рядом с сестрой. Сестра потянулась выключить лампу.

— Спокойной ночи, — сказала Айрис.

— Спокойной ночи, — сказала София.



«Проектор Цейса так удивительно сжимает время, что становится подлинной машиной времени»[46]. Сейчас полночь, пару дней назад Софию повезли вместе с классом в Лондон, где она осмотрела исторические достопримечательности, узнала о королевских обезглавливаниях и посетила Планетарий, открывшийся в прошлом году. Этот первый планетарий в Содружестве был построен на месте бомбового удара, нанесенного по Музею мадам Тюссо во время блицкрига. В новеньком вестибюле экскурсовод рассказал им, что Планетарий был построен на месте кратера, образовавшегося после того, как на город упала первая бомба весом 1000 фунтов.

«Панорама небосвода оживает, словно по волшебству: за считаные минуты перед глазами проносятся дни, месяцы, годы, — говорится в программке, которую София привезла домой. — Мы сможем отмотать назад целые столетия, попасть в Палестину во время Рождества Христова и увидеть «Вифлеемскую Звезду». Сможем разделить восторг Галилео Галилея, который в 1610 году впервые окинул взглядом небо при помощи телескопа. И сможем заранее увидеть, как будет выглядеть небосвод в конце этого столетия, когда комета Галлея снова пролетит вблизи Солнца».

Софии тринадцать. Сегодня она не может сомкнуть глаз. Сидя под куполом, под воображаемым ночным небом, созданным проектором в виде гигантского насекомого, она не могла перестать думать об одной вещи и сейчас в постели тоже не может перестать думать (до такой степени, что беспрестанно ворочается, выдергивая из-под себя простыни вверху и внизу) о том, как мала была капсула, в которую несколько лет назад русские посадили собаку и запустили ее в так называемое небо.

Собака умерла в космосе спустя неделю вращения вокруг Земли. Умерла безболезненно. Так написали в газете. Судя по фотографии, внутри капсулы не хватало места для того, чтобы собака могла встать и хоть как-то пошевелиться, не говоря уж о том, чтобы покрутиться, как обычно делают собаки, перед тем как улечься. Мама говорит, что эта древняя привычка готовить для себя постель осталась с тех времен, когда собаки спали в высокой траве и долго крутились, чтобы ее разгладить.

Каково ей там было? Стеклянная штуковина закрывается, а собака не понимает, что с ней происходит. Капсула взмывает в небо, а затем выходит за пределы гравитации, а собака так ничего и не понимает.

Гравитация нужна для того, чтобы мы не улетали с поверхности Земли.

Гравитация. Гроб.

И вот теперь Софии кажется, будто над ее головой, мозгом и сознанием находится купол и ничего не понимающую жизнь внутри его швыряет из стороны в сторону в так называемом космосе.

— Почему ты не ешь? — сказала мама вечером за ужином.

— Не могу, — сказала она, — всё думаю о той собачке, она же там как в гробу.

— Какая еще собачка? — сказала мама.

— Русская собачка, которая умерла, — сказала она. — Которую запустили в космос.

— Но это же было сто лет назад, — сказал папа.

Потом через минуту он сказал:

— Смотри, она плачет. Перестань, доченька. Это же просто собака.

— Все-таки она очень впечатлительная, — сказала мама, качая головой, потому что впечатлительность — это нехорошо.

— Оставь ее впечатлительность в покое, — сказала Айрис. — Чтобы быть такой впечатлительной, как Соф, нужен талант.

Айрис спит на другой кровати.

Все считают, что Айрис ходит в училище для секретарей, чтобы сделать себе успешную карьеру, а потом выйти замуж. Но из училища для секретарей приходят письма, где говорится, что «она постоянно отсутствует и не посещает занятия». «Тавтология», — сказала Айрис, когда пришло письмо с такой формулировкой. Сегодня пришло еще одно. Когда отец помахал им перед Айрис за обеденным столом, она взяла его, прочитала и указала сперва на ошибку в правописании, а затем на разнобой в выключке — по ее словам, и то и другое доказывало, что она знает больше, чем сами работники колледжа для секретарей, и, значит, ей уже не нужно туда ходить.

Когда русская собачка была еще жива, на фотографиях у нее была умная мордашка. Лайка. Но Софии нельзя быть впечатлительной. Она должна взять себя в руки. Она натягивает простыню на глаза. Но, как бы она ни прикрывала глаза, за тысячи миль у нее над головой кружатся планеты, а между ними и Землей, в тонюсеньком, как консервная банка, аппарате летит самое жизнь, и на мордашке у нее полнейшее слепое доверие.

София переворачивается.

Переворачивается снова.

В свете уличного фонаря, пробивающемся из-под шторы, будильник показывает четыре часа утра.

Айрис лежит на своей кровати в полуметре от ее кровати и погружена в сон глубиной в тысячу миль.

София встает с мятой постели. Опускается на колени рядом с головой Айрис.

— Что такое? — говорит Айрис.

Она говорит это невнятно.

— Можно что? Конечно, можно.

Она поднимает одеяло. София забирается в тепло. Кладет голову на плечо Айрис, касаясь ее головы. Она лежит в аромате Айрис, в котором смешались запахи печенья и духов.

— Все хорошо, — говорит Айрис.

Прошло больше трех десятков лет. Земной шар обернулся много-много раз вокруг Солнца. Люди прошлись по Луне. Землю опоясали летающий космический мусор и спутники. Софию что-то будит среди ночи.

Она включает свет. Это Артур. Ему семь лет. Он приехал домой на Рождество. Он в слезах.

— Я пытался относиться к этому как взрослый, — говорит он. — Но это все равно пугает, и я точно испугался. Потому и пришел.

— Что может так напугать? — говорит София. — Не бывает ничего настолько страшного. Иди ко мне.

Артуру приснился кошмар. Он садится на кровать. Он бежал по пшеничному полю. Стоял прекрасный летний день. Потом на полпути он вдруг понял, что он сам и все остальные дети, бежавшие по полю, отравились химикатами, рассеянными в воздухе и выпавшими на кожу. Этими химикатами фермеры опрыскивали пшеницу, и хотя день был все такой же солнечный, а пшеница — такого же красивого желтого цвета, все они умрут — от болезни.

— Я проснулся и стал задыхаться, — говорит Артур.

Боже мой. Кошмар Айрис.

София встает. Берет на руки Артура. Укладывает его в свою постель. Садится на край кровати рядом с ним.

— А теперь слушай, — говорит она. — Ты должен перестать верить всей этой лжи о том, что мир отравляют. И о бомбах. И о химикатах. Потому что все это неправда.

— Да? — говорит Артур.

— Да, — говорит София. — Зачем людям, которые занимаются своими делами в этом мире, пытаться ему вредить?

— Но они же опрыскивают всё этой гадостью, — говорит Артур. — Они опрыскивают. Я видел.

— Да, но… — говорит София. — Это опрыскивание… Так мы обезвреживаем то, что растет в поле, чтобы мы могли его съесть. Те вещества, которыми опрыскивают пшеницу, убивают насекомых, жуков и бактерий, иначе бы они ее уничтожили, а сорняки заглушили. Поэтому фермеры смогут собрать урожай, не потеряв ни единого…

— Насекомые умирают? — говорит Артур.

— Да, но это хорошо, — говорит София.

— Разве нельзя просто снять их и перенести на другое поле, чтобы они могли съесть что-то другое? — говорит Артур.

— Это просто насекомые, — говорит София.

— Некоторые насекомые красивы, — говорит Артур. — Некоторые важны.

— Да, но ты же не хочешь, чтобы у тебя в корнфлексе были букашки, — говорит София.

— Да, но разве они должны погибать? — говорит Артур.

— Ты не хочешь, чтобы у тебя в хлебе были букашки, — говорит София. — Ты не хочешь, чтобы у тебя в хлопьях были микробы.

Артур смеется.

— Микробья, — говорит он.

— Я скажу тебе, чего ты хочешь, — говорит она.

— Чего? — говорит он.

— Ты хочешь горячего шоколада. Да?

— Да, — говорит Артур. — Хочу, спасибо.

— А потом я расскажу тебе историю, — говорит она. — Хорошо?

— Какую историю? — говорит Артур.

— Реальную, — говорит София. — Рождественскую.

Артур хмурится.

— А потом мы поиграем в угадайку, — говорит она. — Ты попробуешь угадать, какой подарок получишь на Рождество.

Артур кивает.

— Вот и ладненько, — говорит София. — Я вернусь через минуту. Полежишь тут один всего одну минутку?

— Хорошо, — говорит Артур. — Только если не больше одной минутки.

— Ну, ты уж постарайся, — говорит София. — Ведь для того чтобы приготовить горячий шоколад, мне нужно спуститься в кухню и потратить время на его приготовление.

— Да, — говорит Артур. — Согласен.

— А это может оказаться чуть дольше одной минутки, но я вернусь, как только он будет готов, — говорит она. — Ладно?

Артур кивает.

София спускается на первый этаж.

Боже правый. Десять минут пятого утра.

Она стоит на кухне и качает головой.

Ребенок. Такой впечатлительный, буквально пышет впечатлительностью. Она и сама ужасно себя чувствует: его страдания передаются ей всякий раз, когда она к нему подходит. Господи. Еще и кошмары Айрис. Ей самой они не снились уже много лет: гряда облаков вдалеке, вспышка света, ожидание в невзрачном доме, когда сердце безумно стучит в груди от напряжения, а затем слепота — это значит, что глаза расплавились и стекают по лицу.

Она делает глубокий вдох.

Со вздохом выдыхает.

Она смешивает шоколадный порошок с молоком, а потом доливает в кружку кипятка. Так они делали, когда она была маленькой, когда они с Айрис были маленькими и надо было экономить молоко.

А что потом?

Прошло почти десять лет.

Вскоре после этого умрет отец.

София говорит с ним по телефону: он позвонил ей по рабочему номеру. Он довольно редко это делает, так что наверняка что-то важное. Но оказалось, ничего важного. Отец выдернул ее из видеоконференции по мировым стратегиям, к которой она готовилась много недель.

— Собака, — говорит он. — Русская собака.

— Да, была такая собака, разве нет? — говорит София. — Но я не могу сейчас говорить. Давай позже?

Он позвонил, говорит отец, потому что подумал, ей приятно будет услышать, что правда наконец раскрыта, что бедная собака, которая умерла там больше сорока лет назад, не летала вокруг Земли в той консервной банке целую неделю, пока не умерла. Нет. Собаке повезло, и она умерла всего через несколько часов после того, как ее засандалили в космос. Она промучилась максимум часов семь.

— Понятно, — говорит София. — Тебе что-нибудь нужно? Если нужно, просто скажи Жанетт, я соединю тебя с Жанетт, и можешь сказать ей, если что.

Отец говорит, что никогда не забывал, как это было для нее важно, и позвонил ей, потому что подумал, ей приятно будет узнать то, что он прочитал сегодня в сегодняшней газете…

…слышно, как он шелестит газетой над трубкой, отыскивая нужную страницу…

…что русские ученые, которые подобрали эту бродячую собачонку на улице, симпатягу, дружелюбную, умную, это можно увидеть на фотографиях, смышленую малышку, и посадили ее в капсулу ради эксперимента, — у них все равно был аврал, потому что старый лысый Хрущев хотел похвастаться и воспользоваться запуском собаки в космос в качестве пропагандистского трюка, в честь чего-то там к определенной дате, хотя ученые, проводившие эксперимент над собакой, не были готовы, — короче, эти ученые, те самые люди, которые этим занимались, наконец раскрыли правду, которую скрывали все эти годы, о том, что собачка умерла от высокого уровня температуры всего через несколько часов после запуска, все равно никто и не надеялся, что собака выживет, и они даже знали, что она погибнет, они приняли решение, что она должна погибнуть, перед тем как отправили ее туда наверх, и просто впервые публично принесли извинения.

— Подумал, тебе приятно будет узнать. Подумал, для тебя это очень важно, только поэтому. Теперь они жалеют о том, что сделали, что вообще сделали это с собакой, — говорит отец. — Ну и, как сказала бы твоя мать, это твоя жизнь…

— Чудесная история, — говорит София. — Мне пора. Вечером перезвоню.

— …и твое время…

Слышно, как его голос затихает и удаляется. Она протягивает руку, нажимает тревожную кнопку и кладет трубку.



Посреди ночи весь дом наполнился запахом горелого масла.

София встала, не разбудив сестру, которая осталась такой же соней и храпуньей, какой была всегда.

— Привет, — сказала Шарлотта.

София села за кухонный стол.

— Мы должны перестать так встречаться, — сказала она.

— Почему? Мне нравится, — сказала Шарлотта.

— Нет, я не в буквальном смысле. Это шутка. Английская фраза, — сказала София. — Лично я не понимаю, Шарлотта: как вы можете знать Шекспира, но при этом быть незнакомой с обычной фразой?

— С какой обычной фразой? — сказала Шарлотта.

— Которую я только что употребила. Мы должны перестать так встречаться, — сказала София.

— Но мне нравится с вами так встречаться, — сказала Шарлотта.

— Очень смешно, — сказала София.

— И не называйте меня Шарлоттой, зовите меня Люкс, — сказала она.

— Я только недавно привыкла не называть вас мысленно вашим полным именем, — сказала София. — Я не могу называть вас чужим именем.

— Вы называете меня чужим именем с тех пор, как мы встретились, — сказала Шарлотта. — Мы должны перестать так встречаться.

— Почему должны? — сказала София. — Кем бы вы себя ни считали, для меня вы Шарлотта. Такова моя точка зрения.

— Я не Шарлотта, я Люкс, — сказала Шарлотта. — И я считаю себя той, кого можно назвать английскими словами «умняшка», «мозговитая», «яйцеголовая», «лобастая», «ботанка». Я поступила здесь в университет три года назад, но у меня кончились деньги, и теперь я не могу его закончить. Я из Хорватии. В смысле, там родилась. Моя семья переехала в Канаду, когда я была еще совсем маленькой. Это было далеко, но недостаточно далеко. Есть одна проблема. Проблема в том, что, куда бы мы ни уехали, моя семья будет травмирована войной. Никто из наших близких родственников не погиб на войне, никто физически не пострадал в ней, я даже родилась уже после нее. Но мы все равно травмированы, я травмирована. И я люблю свою семью, я люблю своих родственников, но когда я с ними, мои раны снова открываются. Поэтому я не могу с ними жить. Я не могу с ними находиться. Поэтому я приехала сюда. Но у моей семьи мало денег, а у меня кончились деньги. И теперь я не могу получить хорошую работу, поскольку никто не знает, смогу ли я находиться здесь через год или когда там они решат, что мы должны уехать. Поэтому я и стараюсь не высовываться. Я случайно познакомилась с вашим сыном, и, по правде говоря, ваш сын обещал заплатить мне хорошие деньги, наличными на руки, за то, чтобы я приехала с ним сюда, иначе он бы страдал от того, что не может привезти сюда свою подружку Шарлотту, с кем он поругался. С которой он поругался. Более официально и грамматически правильно. Видите, у меня превосходный английский. Хоть я и правда не так хорошо подкована во фразеологии. И с моей точки зрения, миссис Кливз, раз уж сегодня вечером на вашей кухне мы придерживаемся своих точек зрения, мне не нравятся наши встречи, в смысле наши с вами встречи, при которых что-нибудь ем только я. Поэтому мне хотелось бы это исправить. Могу я накормить вас чем-нибудь прямо сейчас? Чего вам хочется?

— Сказать по правде, — сказала София, — у меня такое чувство, как будто я уже что-то ем.

— Отличная правда. Что вы хотели бы съесть? — сказала хорватская женщина (нет, скорее все же девушка, решила София).

— Даже не знаю, чего я хочу, — сказала София.

Девушка подошла к холодильнику. Она достала мускусную дыню, разрезала ее и вычистила ложкой семечки.

— Вы хотите, чтобы я порезала ее на маленькие кусочки, или хотите есть ее вот так? — сказала она, подняв одну из половинок. — Это одна из причин, по которой мне нравится этот сорт дыни. Она вырастает прямо вместе с чашкой, точнее, в чашке.

— Кого-то вы мне напоминаете, — сказала София.

— Ее зовут Шарлотта? — сказала девушка.

— Ха, — сказала София.

Она взяла ложку.

Съев половину дыньки, она положила ложку и сказала:

— Мне бы хотелось рассказать вам немного об отце моего сына.

— Мне бы хотелось это услышать, — сказала девушка.

Она села за стол и, подперев голову руками, приготовилась слушать.

— Любовь всей моей жизни, — сказала София. — Такое и впрямь бывает. Хотя мы почти не были вместе, всего одну ночь в разгар зимы и потом, несколько лет спустя, полнедели в разгар лета.

— Почему так мало? — сказала девушка.

— Так вышло, — сказала София.

— А, — сказала девушка. — Так вышло. Как знакомо.

— Это была рождественская ночь, — сказала София. — Я гостила в этом самом доме, где мы сейчас находимся, с сестрой и некоторыми ее коллегами. Тогда они жили здесь всей оравой. Мне было за тридцать, незадолго до этого умерла моя мать. Я вышла прогуляться по тропинке — той самой тропинке, что ведет сейчас к главным воротам. Тогда там никаких ворот не было — просто выход на дорогу с табличкой, на которой стояло название дома. Я пошла прогуляться в потемках, мне не понравились люди, с которыми жила сестра, и мне казалось, что меня убьют, на меня нападут, я заблужусь — так ей и надо, так им всем и надо… Я брела, понурив голову, погруженная в эти нелепые мысли, и в потемках буквально врезалась в человека… Он стоял с какими-то людьми, жившими поблизости. Он сказал, что вышел на прогулку, потому что ему стало грустно… В море был шторм, затонул датский корабль, и я подумала, что он, возможно, живет в этих краях и переживает об этом или о местных жителях, вышедших в море на спасательных лодках. Он сказал, что ничего не знает об утонувших и о спасательных шлюпках. Ему стало грустно, когда он услышал в новостях, что умер Чарли Чаплин.

— Кто? — спросила девушка.

— Чарли Чаплин. Он был очень известным актером немых фильмов, — сказала София.

— А, знаю. С большими ногами, — сказала девушка. — Большие башмаки. Забавный. В моем родном городе есть памятник.

— Так что нам обоим было грустно, — сказала София. — Мы пошли прогуляться, добрались до деревни. Он поднялся по ступенькам какого-то дома, снял с входной двери рождественский венок, поднял его и сказал: «Пусть сегодня он будет моей рамкой». Оглянулся на меня сквозь венок и сказал: «Ну да. То, что надо». Я тоже взяла венок, он был из остролиста, посмотрела сквозь него и увидела его. В смысле, увидела его… Мы взяли венок с собой, и сели под этим деревом, и всю ночь смотрели на всё сквозь венок… Затем, пожелав друг другу доброй ночи и доброго утра, обменялись адресами, а это было задолго до имейлов, Шарлотта, и поиска людей в гугле, так что в те времена было гораздо проще потерять связь. Что не так уж плохо, если вдуматься. Хоть я и не хотела терять связь с этим человеком, он мне понравился, заинтересовал меня. Но вскоре после той ночи я потеряла кошелек, оставила его в такси, а внутри лежала свернутая бумажка с его адресом. Он тоже так и не связался со мной. Поэтому мы больше не виделись, много лет. Восемь лет… Потом я шла по лондонской улице, я была тогда уже совсем другим человеком. Но я увидела вдруг мужчину, который так и не написал мне, наши взгляды встретились, когда мы разминулись на улице. Мы очень обрадовались, что снова увиделись, и составили план. Мы запланировали поехать на неделю в Париж. И поехали в Париж… Но это было неправильно, не для меня. Я это четко поняла там, в Париже. К тому времени я была так занята, что не могла совершать ошибки, так сильно занята, что не могла импровизировать в жизни… Мы поехали именно в Париж, потому что он хотел посмотреть картины. Мы ходили по знаменитым музеям и галереям. Вообще-то он приехал сюда на то Рождество только потому, что заинтересовался одной художницей — скульпторшей, жившей неподалеку. В смысле она уже тогда умерла, умерла некоторое время назад, но он приехал, поскольку ему очень сильно нравилось то, что она делала, и он хотел увидеть, где она жила. У него дома была ее скульптура, я ее видела. Вообще-то это были просто два круглых камня. Но они были поразительно красивые. Я хочу сказать, скульптура состояла из двух частей. Они должны были подходить друг другу… Но мы с ним не подошли… Он думал, причина в том, что он слишком старый. Он и правда был старше и по сравнению с тем, сколько лет было мне, казался древним стариком. Тогда ему было за шестьдесят. Теперь-то я знаю, что в шестьдесят ощущаешь себя точно так же, как и в любом другом возрасте, даже в семьдесят. Внутри ты всегда остаешься самим собой, сколько бы лет ни давали тебе люди, глядя на тебя снаружи… И, честно говоря, это не он для меня, а я для него была старовата. Я не представляла жизни вместе с ним. Слишком мало общего. Даже отдаленного шанса. Я довольно быстро поняла, что это было бы невозможно по чисто практическим причинам. Хотя даже за это короткое время он многому меня научил. Он очень много знал о самых разных вещах, об искусстве… Картины, живопись. В смысле я, конечно, знала о Моне и Ренуаре, ну, все о них что-нибудь слышали. Но я мало знала о скульпторше, жившей здесь, а теперь знаю о ней чуть больше. Кстати, я знаю чудесную историю о ней, которую очень хотела бы ему рассказать. Я прочитала ее в газете в прошлом году, он был бы в восторге от этой истории.

— Но он уже умер, — сказала девушка.

— Наверное, — сказала она. — Я уже старая, а он уже тогда был стариком.

— И это был Годфри Гейбл, — сказала девушка. — Фигура в сарае. Но вы же знаете, что он давно умер.

— Боже мой, нет, — сказала София. — Я говорю не о Годфри.

Она рассмеялась.

— Переспать с Рэем! Да я бы никогда не переспала с Рэем. Так и вижу, как он на небесах умирает со смеху от одной мысли. Мамочки, нет. У нас с ним всё было не так.

— Ладно, — сказала девушка. — А зачем тогда вы мне это рассказываете?

— В тот момент, когда я встретила Рэя, Годфри Гэйбл — это был псевдоним, под которым он работал, — сказала София. — Я готовилась стать матерью-одиночкой. Я не хотела бросать работу. Ему нужна была семья. Он поддерживал меня, мы оба чувствовали себя защищенными и в то же время свободными. Это была очень хорошая договоренность. Я всегда буду благодарна Рэю. И Годфри.

— Но, по-моему, — сказала девушка, — сейчас вы раскрываете мне секрет.

— Иногда легче поговорить с незнакомым человеком, — сказала София.

— Избитая фраза, каких поискать, — сказала девушка.

— В жизни важно держать кое-что при себе, — сказала София. — Артур был моим личным делом, которое больше никого не касалось.

— Типа тех вещей, которые вы покупаете и продаете? — сказала девушка.

— Нет, это не бизнес, — сказала София.

— В общем, теперь я знаю что-то очень интимное о вашем сыне, — сказала девушка, — и о его отце, которого ваш сын, кажется, и сам не знает.

— Да, — сказала София.

— И что же прикажете мне с этим знанием делать? — сказала девушка. — Хотите, чтобы я ему рассказала?

— Сама не знаю, зачем вам рассказала, — сказала София. — Наверное, потому, что вы рассказали мне о травмах и семьях. Но нет, я не хочу, чтобы вы кому-нибудь рассказывали.

— Тогда я не расскажу, — сказала девушка.

— Во-первых, любовь всей моей жизни обладала прошлым, с которым я никогда не смогла бы примирить собственную семью, — сказала София. — И во-вторых, я не хотела, чтобы это прошлое досталось по наследству моему сыну.

— Но это прошлое принадлежит вашему сыну, хотите вы того или нет, — сказала девушка.

— Мой сын ничего о нем не знает, — сказала София. — Значит, он его не унаследовал.

Девушка покачала головой.

— Ошибаетесь, — сказала она.

— Это вы ошибаетесь, — сказала София. — Вы еще молоды.

— А как же любовь? — сказала девушка. — Вы от нее отреклись. От любви всей своей жизни.

— Это было легко, — сказала София. — Любовь всей моей жизни превратила мою жизнь в… в… не знаю… в двухэтажный автобус, у которого вышло из строя управление.

— Вы не могли держать ее под контролем, — сказала девушка.

— Крутишь руль в одну сторону, а машина несется в совсем другую, — сказала София.

Девушка рассмеялась.

— Вы взяли под контроль свои автобусные маршруты, — сказала девушка.

Затем девушка поставила рядом с Софией мелкую хлебную тарелку с несколькими ломтиками сыра.

— Расскажите мне лучше историю, — сказала она.

— Какую историю? — сказала София. — Больше нет никакой истории. Она закончилась. Финал.

— Нет, я имею в виду историю, которую вы хотите рассказать настоящему отцу Арта, но не можете, — сказала девушка.

— А, — сказала София. — Та история. Ну да. Она привела бы его в восторг. Такая приятная неожиданность. Но нет, я не буду, если вы не против. Это слишком личное.

Она взяла кусок хлеба и положила на него сыр.

Съела его.

Взяла еще один.

(Короче говоря, вот та история, что София хотела рассказать человеку, которого считала давно умершим, отцу своего сына, любви всей своей жизни:

«Когда художница и скульпторша XX века Барбара Хепуорт была молодой девушкой, ее семья, жившая в промышленном городе на севере Англии, каждый год уезжала на летние каникулы в прибрежную деревню в Йоркшире. Хепуорт обожала это место. Люди, пишущие о ее жизни, говорят, что на склоне лет она чувствовала себя как дома в Корнуолле, в частности, потому, что ей очень нравилось то побережье.

Она обожала находиться между морем и сушей. Обожала находиться на краю. Обожала находиться так близко к стихиям, обожала их буйство и непредсказуемость. Она и сама была вольной и волевой девушкой — явно из тех, кто сознательно отказывался махать шляпкой в воздухе, как все остальные, при объявлении об окончании Первой мировой войны, ведь любая победа в войне унавожена трупами погибших.

Она уже решила стать художницей, недвусмысленно заявила об этом родителям и в шестнадцать лет собиралась поступать в художественный колледж в Лидсе, чтобы затем поскорее уехать в Лондон. Поэтому она чувствовала себя как дома в том месте, где проводили лето многие художники: там было потрясающее освещение.

Одна из этих «летних» художниц, женщина средних лет, которая каждое лето снимала для себя целый дом, была на удивление известным и признанным живописцем, несмотря на то что родилась женщиной. Более того, она писала пейзажи и портреты и была такой знаменитой, что практически в каждой муниципальной коллекции в Великобритании есть (или была, учитывая, что многие коллекции уже распроданы) хотя бы одна из ее работ.

Звали ее Этель Уокер[47].

Мало кто сейчас помнит, кто такая Этель Уокер, за исключением специалистов по истории искусства, да и те мало что о ней знают.

Тем не менее почти сто лет спустя коллекционер живописи из Америки, бродя по ибэю, увидел там довольно хорошую работу под названием «Портрет юной леди». Работа была не очень дорогая, и потому он купил ее.

Когда ее доставили к нему домой и он распаковал ее, это оказался очаровательный портрет девушки в голубом платье. Она казалась очень умной. Даже ее руки казались умными.

На обратной стороне было написано: «Портрет мисс Барбары Хепуорт».

Ему стало интересно, не имеет ли она случайно отношения к Хепуорт и к галерее «Хепуорт Уэйкфилд» на севере Англии[48].

Он обратился туда и спросил, не хотят ли они посмотреть картину.

А затем подарил им ее.

Теперь она висит в «Хепуорт Уэйкфилд».

Это твоя жизнь и твое время».)



— Я приехала сюда в гости на рождественские каникулы, — говорит София.

— Я тоже, — говорит мужчина. — Вон там, фермерский дом. Вышел немного проветриться.

— Мои живут дальше по дорожке, — говорит София.

Мужчина освещает фонариком табличку на обочине.

— «Чэй Брес», — говорит мужчина.

— Мне тоже надо было проветриться, — говорит София.

— В каком смысле? — говорит мужчина.

— Без понятия, — говорит София.

— У моих хозяев есть дети, которых зовут Корнуолл и Девон, — говорит мужчина. — И уж поверьте, я сыт по горло Корнуоллом и Девоном. Вообще-то я люблю Корнуолла и Девона, очень люблю, и их родителей тоже, но у них Рождество круглый день, а мне нужно отдохнуть от того, что мы вежливо назовем «богатством рождественских традиций». Потому что мне все равно грустно. Чаплин умер, вы не слышали? А мои хозяева не такие уж большие поклонники Чаплина.

— Звезда старых немых фильмов? — говорит София.

— Вы знаете его фильмы? — говорит мужчина.

— Не особо, — говорит София. — В детстве он казался мне смешным.

— Кинозвезда, — говорит мужчина. — Бродяга. Странник. Первый современный герой. Изгой, заставлявший людей по всему миру смеяться над одним и тем же в одно и то же время. Я решил пройтись в деревню. Прочь от «микронавтов»[49] и новой «ямахи электон Е-20»[50]. Поймите меня правильно. Я люблю музыку. Песни — это моя жизнь. Но когда восьмилетка в 51-й раз исполняет «Где-то моя любовь»[51], это означает, что мне пора проветриться.

— После того как умер Элвис, в этом году по телевизору показывали его фильмы, — говорит София. — Возможно, следующий новогодний киномарафон будет посвящен Чарли Чаплину.

— Милый Элвис в кожаной одежде, — говорит мужчина.

Мужчины обычно так не говорят.

— Какое унылое без него Рождество, — говорит он. — У него было несколько превосходных песен. И вдруг он умер. Юный, как парад-алле.

— Ну, ему уже было за сорок, — говорит София.

Мужчина слегка усмехается.

— Это строчка из песни, — говорит он, — про парад-алле. Из «Рабочего по найму» — фильма о ярмарке[52]. «Весь мир — это клоун с носом красного цвета». «Удивительный мир». Так называется песня.

— Я приехала в гости к людям, которые намерены спасти мир, — говорит София. — Но наша мать, в смысле моя мать, она умерла в этом году, она уже умерла. Так что мне трудно назвать этот мир удивительным.

— А, — говорит мужчина. — Соболезную. Вашей утрате.

— Спасибо, — говорит София.

Ей на глаза наворачиваются слезы. Он не видит, что она плачет: слишком темно. Она снова говорит спокойным голосом.

— А наш отец уехал за границу, Рождество с родней, Новая Зеландия, — говорит она. — У меня работа, и я не смогла поехать. Потому-то я здесь. Но я уже знаю, что следующее Рождество буду встречать одна.

— Напомните, чтобы в следующее Рождество я сделал то же самое, — говорит мужчина. — Ну а пока… Давайте как-то переживем это Рождество. Не хотите пройтись со мной в деревню? Это недалеко.

В темноте у него приятный голос. Она соглашается.

Когда они подходят к уличному фонарю, внешность у него тоже оказывается приятной.

Это не ее привычный тип. Он старше, возможно, ближе по возрасту к отцу. На нем очень красивая, элегантная одежда. Рубашка на вид дорогая. Наверное, при деньгах.

Никого вокруг нет. Не холодно, хотя и довольно ветрено. Они переступают через оградку и пересекают лужайку в центре деревни. Там стоит деревянная скамья, окружающая дерево с таким толстым стволом, что, по словам мужчины, оно было посажено как минимум в елизаветинскую эпоху.

Он вытирает для нее скамью своим носовым платком. Они садятся и откидываются на ствол дерева. Дерево такое широкое, что полностью закрывает их от ветра.

Она чувствует спиной сквозь пальто рубцы на коре.

— Не замерзли? — говорит он.

— Для зимы здесь тепловато, — говорит она. — Так хочется, чтобы с той старой ледяной глыбы в небе посыпались маленькие льдинки.

— В последнее время меня больше всего занимает один вопрос, — говорит он. — Как мужчины и женщины могут вести творческую жизнь?

Он рассказывает ей о том, как отец Чарли Чаплина пел песенки о красотках в мюзик-холлах и умер молодым, да к тому же был пьяницей, а мать Чаплина тоже пела песенки в мюзик-холлах и постепенно сходила с ума, пока не потеряла рассудок до такой степени, что больше не могла выступать. Как-то вечером Чаплин вышел на сцену вместо матери, хотя он был еще очень маленьким мальчиком, но уже знал слова песни, которую она пела, а его мать, стоя на той же сцене, уставилась в пустоту, словно забыла их или забыла, кто она и где находится, так что маленький Чаплин спел песню и исполнил танец, а толпа, освиставшая его мать, засыпала его мелочью и искупала в овациях.

— Он ненавидел Рождество, — говорит мужчина. — Неудивительно, что он и умер на Рождество. В детстве, в сиротском приюте, после того как его мать попала в психушку, заведующий давал на Рождество всем мальчикам по яблоку — всем, кроме него, и говорил: «Тебе, Чарли, не дам, потому что своими рассказами ты мешаешь мальчикам спать». Потом Чаплин всегда искал это яблоко, зная, что никогда его не получит. Он называл его «красным яблоком счастья».

— Как грустно об этом узнавать, — говорит она. — Узнавать поневоле.

Мужчина извиняется за то, что поделился своей грустью.

Упрекает себя за собственную грусть.

Он рассказывает ей, как маленький Чаплин играл кота в пантомиме в лондонском «Ипподроме», когда «Ипподром» был новым театром с ямой, которая могла наполняться водой, и все танцовщицы, облаченные в латы, точно старинные рыцари, танцуя, заходили в воду и исчезали под ее поверхностью, а после этого выходил клоун, который садился на берегу лужи с удочкой и пытался поймать хористку, приманив ее бриллиантовыми бусами.

Он описывает ей картину поэта Уильяма Блейка, где двое влюбленных из произведения Данте, которого она еще не читала, но теперь прочтет, встречаются в раю, и в этой сцене есть женщина с косами, сплетенными из блаженных младенческих душ, крылья ангелов на картине покрыты распахнутыми глазами, а поодаль стоит женщина, олицетворяющая надежду: она в зеленом платье, улыбается и воздевает руки к небесам.

Он и сам вскидывает руки под деревом, изображая надежду.

София громко смеется.

— Прекрасная радостная надежда, — говорит он.

Они укрываются в деревянной лачуге возле деревенской автобусной остановки. Он снова поднимает венок из остролиста, снятый с чей-то двери. Смотрит на нее сквозь него. Он не похож на тех мужчин, с которыми она проводила время. Похоже, его нисколько не интересуют вещи, которые интересуют мужчин постарше, когда они хотят с тобой поговорить.

— Но я уже старый, — говорит он. — А вы молоды. Вероятно, вы считаете меня маразматиком. Так и есть: пусть жизнь идет неслышная совсем, как у порога льющийся ручей[53].

— Какой еще ручей? — говорит она.

Он смеется и говорит, что это не его слова, а Китса.

— Тогда скажите своему Китсу, чтобы не говорил таких глупостей, — говорит она.

Мимо лужайки проходят люди. «С Рождеством!» — кричат они. «С Рождеством!» — кричат они оба в ответ. Циферблат церковных часов показывает половину третьего.

— Мне пора возвращаться в свои западные графства, — говорит он. — А то они запрут дверь и не пустят меня.

Они возвращают венок из остролиста на его законное место. Такой уж он человек. Мужчина провожает ее на ветру до тропинки, уводящей прочь от дороги, к «Чэй Брес». Когда они добираются туда, он настаивает на том, чтобы проводить ее до самого дома по темной тропинке с древесными корнями.

— Большой домина, — говорит он, когда они подходят к дому. — Ну и ну.

Свет еще горит. Люди, разумеется, не спят. Они спят днем, как вампиры.

— Он не запирается, — говорит она. — Они из тех, кто никогда не запирает двери.

— Гостеприимные, — говорит он.

— Когда-нибудь, — говорит она, — я буду владеть этим домом. Когда-нибудь я куплю его.

— Будете, — говорит он. — Купите.

Он целует ее в губы.

— Если у вас заперто, приходите сюда, — говорит она. — Можете переночевать здесь.

— Спасибо, — говорит он. — Это очень любезно.

Он желает ей счастливого Рождества.

Когда его шаги затихают, она открывает дверь и входит. Постояв внизу лестницы, собирается отправиться прямиком в кровать. Но потом передумывает. Возможно, он вернется. Она подождет еще полчасика. Она проходит в кухню. Там густой штын и куча обкуренных людей, кто-то бренчит на гитаре, одна из девушек моет посуду — в четверть четвертого утра.

Никто не спрашивает, где она была.