Она показывает новый паспорт маме. Мама тычет пальцем в слова «Европейский союз» вверху обложки и корчит скорбную гримасу. Потом пролистывает паспорт.

– Что это за рисунки? – говорит она. – Не паспорт, а книжка с картинками от «Ледибёрд»[26].

– «Ледибёрд» под «кислотой», – говорит Элизавет.

– Мне не нужен новый паспорт, если он будет таким же, – говорит мама. – И все эти мужики повсюду. А где женщины? А, вот одна. Это что, Грейси Филдс?[27] Архитектура? Да кто это? Это она? Эта женщина в смешной шляпке – единственная на весь паспорт? О нет. Вот еще одна, как бы дорисованная по центру страницы, задним числом. А вот еще парочка, на той же странице, что и шотландские волынщики – обе шаблонные этнические танцовщицы. Сценическое искусство. Что ж, Шотландия, женщины и скрепа континентов – все уж точно на своем месте.

Она возвращает паспорт Элизавет.

– Если бы я увидела эту пародию на паспорт до референдума, – говорит мама, – уж я бы заранее подготовилась к тому, что так неминуемо грядет.

Элизавет засовывает новый паспорт за зеркало в спальне, которую мама отвела для нее в задней части дома. Потом натягивает пальто и идет к автобусной остановке.

– Конкурс, у кого меньше промилле. Пока победитель я. Одна десятая, с шефом поругался и валокордину, дурак, двадцать капель принял. А лишат прав – на полтора года.

– Не забудь, – кричит вдогонку мама, – ужин! Я жду тебя в шесть. Зои придет.

– Да меня лишили уже. За встречку, – вздохнула в ответ Татьяна.

Зои – та самая женщина, что снималась девочкой на Би-би-си, когда мама была маленькой. Мама познакомилась с ней на съемках «Золотого молотка» две недели назад, и теперь они стали неразлейвода. Мама пригласила Зои посмотреть открытие заседания шотландского парламента, которое записала с телеэфира в начале месяца и уже насильно показала Элизавет. Мама уже несколько раз пересмотрела его сама, но расплакалась с самого начала, когда мужской голос за кадром произнес слова, высеченные на молотке:

– Тогда вам в канцелярию. Решения там выдают, – просветил ее парень.

«Мудрость. Справедливость. Сострадание. Честность».

Юная, но уже очень усталая секретарша неприветливо буркнула:

– Это из-за слова «честность», – сказала мама. – Это из-за него всегда. Слышу его и вижу перед собой эти лживые хари.

Элизавет скривилась. Каждое утро она просыпается с таким чувством, будто ее лишили чего-то обманом. После этого она всегда задумывается над тем, сколько людей просыпается с таким же чувством по всей стране, за что бы они ни проголосовали.

– Суд какого числа был?

– Угу, – сказала она.

– Я все смотрю и смотрю на их участки вон там, – сказала она. – Я не выйду из ЕС.

– Неделю назад.

Для мамы это нормально. Она прожила свою жизнь.

– Правь, Британия, – скандировала кучка отморозков напротив квартиры Элизавет на выходных! – Сперва мы доберемся до ляхов, а потом до муслимов. Потом доберемся до ромал, а потом до голубых.

– Сейчас посмотрим. – Девица извлекла толстенную пачку бумаг, быстро пролистала: – Садовникова? Нету.

В ту же субботу, во время дискуссии на «Радио 4», представитель правого крыла крикнул женщине – члену парламента: «Вы драпаете, но мы за вами еще придем». Ведущий дискуссии не выступил с критикой, никак не прокомментировал и даже не признал того, что прозвучала угроза. Вместо этого он дал последнее слово члену парламента от партии тори, который использовал оставшиеся тридцать минут передачи для разговора о «реальной и тревожной причине для беспокойства» – не об открытой угрозе, только что высказанной в прямом эфире одним человеком другому, а о проблеме «иммиграции». Элизавет слушала передачу в ванной. После этого она выключила приемник и задумалась, сможет ли теперь слушать «Радио 4» так же наивно, как раньше. В ушах у нее произошел переворот. Точнее, не в ушах, а в мире.

Произошел переворотПод толщей…[28]

– Как нету?



– Может, судебное заседание перенесли, – пожала плечами девица.

«Вод? Каких вод?» – подумала она.

Под толщей социальных вод.

– А вы не могли бы выяснить?

Она вытерла пар с зеркала, постояла собственным эхом в ванной. Взглянула на свое размытое отражение.

Та кисло кивнула. Застучала по клавишам компьютера. Заявила:

– Привет, – сказала Элизавет в трубку маме на следующее утро. – Это я. Пожалуй, пора.

– Ваших документов вообще у нас нет!

– Прекрасно тебя понимаю, – сказала мама.

– И где же они? – нахмурилась Татьяна. – В ГАИ сказали, что вам перешлют. И дату суда назвали.

– Можно приехать и немного пожить у тебя? Я хочу сделать кое-какую работу и быть поближе к, гм, дому.

– Ну, с них и спрашивайте, – хмуро отозвалась секретарша.

Мама усмехнулась и сказала, что Элизавет может занимать комнату в задней части сколько понадобится.

Пришлось ехать в ГАИ.

Тем временем Зои, девочка-звезда 60-х, тоже приедет, чтобы теперь для нее сыграла сама Шотландия.

Таню долго гоняли по кабинетам. В группе разбора документов не оказалось. В канцелярии тоже.

– Мы с Зои сошлись на почве серебряного футляра для соверена, – сказала мама. – Не знаю, известно ли тебе, что это такое? В закрытом виде он похож на карманные часы, я видела парочку в телемагазине антиквариата. Один такой лежал сверху на шкафчике, и Зои подобрала его, раскрыла и такая: «Ой, какая жалость, кто-то вынул из них весь часовой механизм». А я такая: «Нет, это, наверно, футляр для соверена». А она такая: «Чтоб мне провалиться, так вот какого размера суверенитет? Как-никак старые деньги? Можно было бы догадаться. Первоначально монета стоимостью один фунт стерлингов. Скоро будет равняться 60 пенсам». Мы обе так громко рассмеялись, что даже запороли дубль, снимавшийся в соседней комнате.

– Нарушение когда было? Полтора месяца назад?! Давно в суде все, к ним езжайте! – отмахивались от нее полицейские.

– Я хочу вас познакомить, – снова говорит мама. – Она без конца меня подбадривала.

– Но я только что оттуда! – Садовникова чувствовала себя как персонаж романа Кафки.

– Не забуду, – говорит Элизавет.

– Значит, привезите из суда бумагу – что решение по вашему делу не вынесено.

И тут же забывает, как только выходит за дверь.

– У них вообще моего дела нет!



– А мы-то откуда знаем, где оно?!

Снова и снова, раз за разом. Даже во время фазы усиленного сна, положив голову на подушку и закрыв глаза, еле-еле душа в теле, он делает то, что умел делать всегда.

– Обычное дело. Права гаишникам только отдай, – просветил Таню измотанный шоферюга в кожанке. – У меня вон три месяца назад отобрали на трассе М4. Обещали в течение недели в Москву переслать – до сих пор нет.

Бесконечно обаятельный Дэниэл. Зачарованная жизнь. Как ему это удается?

– Удивительная страна, – проворчала Татьяна. – Чтоб тебя прав лишили, нужно их сначала найти!

Она приносила стул из коридора. Запирала дверь палаты. Открывала книгу, купленную в тот же день. Начинала читать сначала, довольно тихо, но вслух: «Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы света, это были годы мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди»[29]. Слова действовали как заклинание. Они высвобождали все это в считаные секунды. Все происходящее отдалялось на безопасное расстояние.

Маме, что ли, позвонить, опытнейшему человеку в аппаратных играх? Спросить совета, как найти управу на бюрократов? Или лучше всезнающему отчиму?

Но тут по громкой связи раздалось:

Это было не что иное, как магия.

– Са…довникова. Второе окно.

Однофамилица?

Кому нужен паспорт?

– Садовникова Татьяна Валерьевна, – повторил скрипучий женский голос.

Кто я? Где я? Что я собой представляю?

Она бросилась ко второму окошку.

Я читаю.

– Паспорт! – рявкнула дама-регистратор.

Дэниэл лежит и спит, как красавица в сказке. Элизавет держит в руках книгу, открытую в самом начале. Она совершенно ничего не произносит вслух.

– Пожалуйста.

«Один раз, – говорит она про себя, – когда я была еще очень маленькой и мать запретила видеться с вами, я выполняла ее просьбу, но только три дня. Утром третьего дня я впервые поняла, что однажды умру. Поэтому я демонстративно проигнорировала запрет. Я нарушила ее распоряжения. Она ничего не могла с этим поделать. Это длилось всего три дня, и я гордилась тем, что тогда вы ничего не заметили и не узнали.

– Распишитесь!

Однако я хочу извиниться за то, что меня здесь не было все эти годы. Целых десять лет. Мне очень жаль. Я ничего не могла с этим поделать. Я безнадежно обиделась на какую-то глупость.

Таня не глядя подмахнула какую-то бумагу.

Конечно, возможно, вы не заметили и этого отсутствия.

И на стойку перед ней вдруг плюхнулось… ее водительское удостоверение!

Я-то думала о вас все время. Даже когда не вспоминала вас, я думала о вас».

– Но меня же лишить должны были… – пробормотала она.

Молчание Элизавет, если не считать ее дыхания.

– Дурочка! – зашипел в спину давешний водила в кожанке. – Забирай и убегай!

Молчание Дэниэла, если не считать его дыхания.

Таня так и сделала.

Вскоре после этого она засыпает на стуле с прямой спинкой, прислонившись головой к стене. Во сне она сидит в выбеленном помещении.

А вечером написала в блоге:

Это выбеленное помещение – ее квартира.

Вернули права! Я счастлива, конечно, безумно, но кто-нибудь может объяснить, почему?!

По правде говоря, это не ее квартира, и она знает об этом во сне: она уже свыклась с мыслью, что, вероятно, никогда не сможет купить себе дом. Ничего страшного, в наши дни никто не может, за исключением богатеньких людей, или тех, у кого умерли родители, или тех, у кого богатенькие родители. Но это не беда: она арендует. Арендует во сне квартиру с белыми стенами. Сквозь стенку слышно соседский телевизор. Это один из способов узнать, что у вас есть соседи.

Доброхот под ником Юрист отозвался быстро:

Кто-то стучит в дверь. Должно быть, Дэниэл.

Иногда такое бывает, очень, правда, редко. Гаишники должны были документы в суд в течение месяца переслать, но, допустим, сроки профукали. Или протокол составили с нарушениями. Тогда суд в возбуждении дела отказывает. Но случаев таких – один на сто тысяч. Повезло тебе. Выпей на радостях водки и Николаю-угоднику свечку поставь.

Но это не он. Это девочка. Лицо у нее пустое, как лист бумаги, пустое, как пустой экран. Элизавет начинает паниковать. Пустой экран означает, что компьютер дал сбой и вся информация исчезла. Теперь ей никак не добраться до рабочих файлов. Никак не узнать, что происходит в мире прямо сейчас. Ни с кем не связаться. Больше никогда ничего не сделать.

Таня так и сделала.

Девочка не обращает внимания на Элизавет. Она садится в дверях, чтобы Элизавет не могла запереть дверь. Достает книгу. Наверное, это Миранда из «Бури». Миранда из «Бури» читает «Дивный новый мир».

Но и нефритовой чайке не забыла сказать спасибо.

Она поднимает глаза от книги, словно только что заметила здесь Элизавет.

Она теперь не сомневалась: именно фигурка с Кайласа повинна во всех чудесах последних дней.

– Я принесла тебе новости о нашем отце, – говорит она.

И фейерверк необычного продолжился!

По словам девочки с пустым лицом, сегодня их отец пошел покупать новый ноутбук.

На следующий день Тане позвонили из мэрии. Сообщили, что конкурс документов она прошла, и пригласили явиться завтра. Сдавать какие-то неведомые «числовой» и «вербальный» тесты. А также проходить собеседование по английскому языку.

– Подарок для тебя, – говорит девочка (сестра Элизавет). – Но потом случилось это.

Затем Элизавет видит, что случилось дальше, как будто смотрит фильм.

Инглиш Татьяну не беспокоил абсолютно, с вербальным тестом – подумаешь, слова! – она тоже надеялась разобраться. Но с числами она не дружила со школы. Что там будет? Умножение двузначных чисел без калькулятора? Квадратные корни? Интегралы? Задачки на логику?

Эх, знать бы, что ее ждет!

По пути в «Джон Льюис»[30] мужчина (ее отец?) останавливается у витрины «Кэш Конвертерс»[31] и заглядывает туда: нет ли чего-нибудь подешевле? Рядом останавливается женщина и тоже заглядывает в витрину. «Смотрите на ноутбуки?» – спрашивает она. «Да», – отвечает отец. «Дело в том, – говорит женщина, – что я собираюсь зайти в этот магазин и продать им свой новый ноутбук – как я уже сказала, он новехонький. Я получила новую работу в Америке, и теперь мне не нужен этой новый ноутбук. Но если вы хотите купить ноутбук, я могу продать его вам, а не «Кэш Конвертерс», причем по очень хорошей для новенького ноутбука цене».

Ссылок на различные тесты в Интернете множество, только числовых – от простейших до чрезвычайно сложных – Таня нашла штук двадцать. Ответила безошибочно на единственный. Тот, что предназначался для учеников шестого класса.

Отец Элизавет идет с женщиной на парковку, где она открывает багажник машины и расстегивает лежащую там сумку для инструмента. Она вынимает новенький ноутбук. Во сне Элизавет даже чувствует его запах.

Пожаловалась в Интернете:

«600 фунтов наличными, – говорит женщина, – цена вас устраивает?» – «Да, – отвечает отец Элизабет. – Вполне устраивает. Схожу сниму деньги в банкомате».

– С каких пор от рекламиста требуют математику сдавать?!

«Я с вами», – говорит женщина, кладя ноутбук обратно в сумку и закрывая багажник.

Как обычно – в ее теперь популярном блоге – появилось множество комментов – сочувственных, раздраженных и откровенно нелепых. А некто под ником Бюрократ просветил:

Они идут к банкомату. Он снимает деньги. Они возвращаются к машине. Он отдает женщине деньги. Женщина открывает багажник, достает сумку для инструмента и протягивает ему. Закрывает багажник и уезжает.

– Современные веяния, борьба с блатом. Мэрия ищет чиновников нового типа. Не косноязычных «сынков», но разносторонне образованных, широко мыслящих.

– Потом наш отец открывает сумку, – говорит девочка с пустым лицом. – А там ничего, кроме лука. Лука и картошки. Вот.

– А можно я буду просто красивой? – отозвалась Татьяна. И нарисовала смайлик.

Она протягивает Элизавет сумку. Элизавет открывает ее. Там куча картошки и лука.

– Тогда тебе надо в секретарши, – мгновенно парировал собеседник.

– Спасибо, – говорит Элизавет. – Поблагодари его за меня.

Но вечером Таня нашла в своей электронной почте письмо, подписанное тем же ником Бюрократ. Никакого текста не было – только числовой тест. Зануднейший. Проценты, продажи. Вопросы с подвохом. Например: по какому признаку собраны в ряд числа 8 2 9 0 1 5 7 3 4 6?[3]

Она смотрит туда, где должна стоять плита. Но в беленой комнате нет абсолютно ничего.

На память Садовникова не жаловалась – за ночь все ответы выучила назубок.

«Пустяки, – думает она. – Когда придет Дэниэл, он придумает, что с ним сделать».

И не подвел неведомый доброжелатель Бюрократ – именно это задание ей и досталось!

Тут она просыпается.

…С тестом вербальным и с контрольной по английскому справилась без проблем. Собеседование по теории и практике рекламы прошла легче легкого. Пробную концепцию о пользе здорового образа жизни написала вдохновенно.

На долю секунды вспоминает сон, а затем вспоминает, где находится, и забывает его.

Она потягивается на стуле – руки и плечи, ноги.

И – к ее немалому удивлению – уже через неделю ей сообщили, что она принята на завидную должность. С испытательным, конечно, сроком, но Таня не сомневалась – она его пройдет.

Так вот каково спать вместе с Дэниэлом.

Вот вам, все злопыхатели! Кто болтал, что Садовникова вышла в тираж.

Она мысленно улыбается.

И опять спасибо чайке.

(Она часто задумывалась над этим.)

* * *



Человеческая природа примитивна. И сейчас, когда у нее вновь стало все хорошо, Таня день за днем откладывала поездку в детскую больницу. Она, конечно, позвонила волонтеру, который опекал Юлечку Ларионову. Узнала, что донорский костный мозг благополучно доставили в Москву, трансплантация прошла успешно и девочка чувствует себя более-менее. Но снова ехать к несчастному маленькому созданию, смотреть на безнадежно бледное личико, мучительно подбирать слова, чтоб подбодрить, – было выше Таниных сил.

Это было в типичную среду в апреле 1996 года. Элизавет было одиннадцать. Она надела новые роликовые коньки. Когда становишься на них, на пятках загораются и мигают цветные огоньки. Самой это можно увидеть, только если на улице темно и выключить весь свет в спальне или задернуть жалюзи и надавить на ролики руками.

У ворот стоял Дэниэл.

Да и где время взять? На работу Таня приезжала раньше всех, засиживалась до вечера. Нужно было строить отношения с коллективом. Увольнять явных лентяев, но не настраивать против себя остальных. Привыкать к неизбежностям государевой службы. Тут-то – в отличие от творческой вольницы – будь добра субординацию соблюдай, на скучных (а главное, бесполезных) совещаниях обязательно присутствуй. К тому же в своей нынешней вотчине, социальной рекламе, Татьяна пока чувствовала себя не слишком уютно – так что вечерами приходилось еще и самообразованием заниматься.

– Я в театр, – сказал он. – Зеленый театр. Хочешь со мной?

В общем, закрутилась, про свою подопечную из детской больницы вспоминала все реже, малодушно думала: «Лучше материально ей помогу, если понадобится». Однажды заглянула на сайт ребенка, узнала новости:

Он сказал, что пьеса о цивилизации, колонизации и империализме.

Девочка восстанавливается после трансплантации, давление 90/40, гемоглобин 90, лейкоциты 0,3, тромбоциты 109. Донорский костный мозг функционирует плохо, Юленька очень слабенькая и, к сожалению, совсем не ест – замучил мукозит. Но врачи надеются решить проблемы.

– Звучит скучновато, – сказала она.

А однажды вечером Садовниковой позвонили. Незнакомый женский голос очень смущенно произнес:

– Доверься мне, – сказал Дэниэл.

И она пошла, и это было не скучно, а очень даже интересно – об отце и дочери. А еще о справедливости и несправедливости и людях, загипнотизированных на острове и плетущих интриги друг против друга, чтобы захватить власть над островом, и некоторым персонажам суждено было быть рабами, а другим – освободиться. Но в основном речь шла о девочке, отец которой, волшебник, заботился о ее будущем. В конце дочка могла бы принять и более активное участие, но все равно было очень интересно; под конец Элизавет чуть не расплакалась, когда постаревший отец выступил вперед без своего волшебного плаща и палочки и попросил зрителей похлопать в ладоши, иначе он навсегда останется в пьесе на ненастоящем острове с картонными декорациями. Если бы они этого не сделали, вполне вероятно, он действительно простоял бы в зеленом театре всю ночь в полной темноте.

– Простите, что беспокою. Я – мама Юли…

Радовало еще и то, что можно освободить кого-то от чего-то, просто похлопав в ладоши.

– Рада вас слышать! – с нарочитым энтузиазмом отозвалась Татьяна. – Как у вашей доченьки дела?

Домой она ехала на роликах впереди Дэниэла, чтобы Дэниэл мог видеть, как мигают огоньки.

– Да плохо все, – всхлипнула женщина. – Почти ничего не ест, уже неделю. Температурит. И, главное, лейкоциты не растут.

Лежа ночью в постели, она вспоминала свои ноги и быстро проносившийся под ними асфальт и думала о том, как странно, что она помнила совершенно бесполезные подробности, например трещины в асфальте, гораздо яснее, чем могла вспомнить хоть что-нибудь о собственном отце.

– А что это значит?

На следующий день за завтраком она сказала маме:

– Похоже, не принимает ее организм чужой костный мозг, – вздохнула та.

– Я всю ночь не спала.

– Сочувствую… Я могу как-то помочь?

– Бедняжка, – сказала мама. – Ну, поспишь зато этой ночью.

– Врачи уверяют, что ничего не нужно, ситуация под контролем. Но Юля очень просит вас приехать. Знаете, как она вас называет? «Тетя, у которой тоже есть белая чайка…»

– Я не спала не просто так, – сказала Элизавет.

– Да, – растерянно пробормотала Таня. – Конечно. Я навещу Юлечку, прямо завтра.

– Ага? – сказала мама.

Таня положила трубку. Подошла к серванту. Взглянула в глаза белой птице. Пробормотала:

Она читала газету.

– Откуда Юлечка про тебя знает?

– Я не спала, – сказала Элизавет, – потому что поняла: я совершенно не помню, какое лицо у папы.

Чайка – ей показалось – смотрела на нее с вызовом. Будто хотела спросить насмешливо: «Неужели не понимаешь?!»

– Что ж, тебе везет, – сказала мама из-за газеты.

Она перевернула страницу, развернула следующую, встряхнула газетой, чтобы та снова приняла изначальную форму, и загородилась ею от Элизавет.

Но Татьяна не верила в мистику. И не понимала вообще ничего. К Юлечке, что ли, вот эта самая чайка является? С ее комода? Но фигурка – предмет неодушевленный, камень! Хотя с тех пор, как камень появился в ее собственной жизни, все в ней пошло на лад.

Элизавет пристегнула ролики, зашнуровала их и поехала к Дэниэлу. Дэниэл был на заднем дворе. Элизавет покатилась по тропинке.

«Возьму завтра фигурку с собой. В больницу, – решила Таня. – Вдруг девочке поможет?»

– А, привет, – сказал Дэниэл. – Это ты. Что читаешь?

Хотела бросить чайку в сумку, но вспомнила: птица на земле, где-то в горах, валялась. А стерильность в Юлином боксе – почти как в операционной. Нужно птицу хорошенько вымыть, а то малышке даже подержать ее не разрешат.

– Я всю ночь не могла уснуть, – сказала она.

Садовникова отправилась к раковине, намочила губку, коснулась брюшка чайки… вот странно! На животе у птицы было серо-черное пятнышко. Таня думала, что это грязь или пыль, однако на мокрой губке появился бурый подтек. И запахло солоновато, будто кровью.

– Погоди, – сказал Дэниэл. – Для начала скажи: что ты читаешь?

Девушка коснулась уже размазанного пятна языком. Да. Очень характерный металлический привкус. Но с ее собственной кровью птица, абсолютно точно, не соприкасалась. Да и кровь ли это?

– «Часовой механизм»[32], – сказала она. – Очень интересно. Я рассказывала вам об этом вчера. Это книга о людях, которые придумывают историю, но потом история сбывается и начинает происходит в реальности, и это очень страшно.

Таня напрягла мозг, вспомнила школьные уроки химии… Извлекла из аптечки перекись водорода, осторожно капнула из пузырька на пятно. Жидкость яростно зашипела. Характернейшая химическая реакция. Значит, все-таки кровь? Но чья? Как она оказалась на птице? Имеют ли к этому отношение Юлечка и ее болезнь?!

– Помню, – сказал Дэниэл. – Чтобы прекратить что-нибудь плохое, они поют песню.

Бр-р. Таня потрясла головой. Только начни размышлять на мистические темы – совсем с ума сойдешь. Проще придерживаться научного взгляда.

– Да, – сказала Элизавет.

Чайка ничего не значит. Она – всего лишь фигурка. А кровь – мало ли откуда она могла взяться?

– Если бы в жизни все было так просто, – сказал Дэниэл.

Но только… «Пусть я материалистка, но птицу не отдам никому. Даже Юлечке, – твердо решила Таня. – Слишком много хорошего случилось в моей жизни с тех пор, как в ней появилась чайка с Кайласа. И терять все это я не хочу!»

– Вот и я говорю, – сказала Элизавет. – Я глаз не могла сомкнуть.

* * *

– Из-за книг? – спросил Дэниэл.

Садовникова поехала в больницу сразу после приема в мэрии – на каблуках и в шелковом платье, переодеться было негде. Юлечка встретила ее восхищенным взглядом. Прошептала:

Элизавет рассказала ему об асфальте, своих ногах, папином лице. Дэниэл посерьезнел. Она сел на лужайку. Погладил траву рядом с собой.

– Ты сегодня такая красивая!..

– Понимаешь, забывать – это нормально, – сказал он. – Это хорошо. На самом деле мы должны иногда забывать. Забывать – очень важно. Мы делаем это намеренно. Тогда мы немного отдыхаем. Ты слушаешь? Мы должны забывать. Или больше никогда не заснем.

– У меня переговоры были, пришлось нарядиться, – объяснила Татьяна.

Элизавет расплакалась как малый ребенок. Слезы хлынули ручьем.

Зато бедная малышка выглядела куда хуже, чем в прошлый раз. Губы все в язвочках, язык тоже.

Дэниэл положил ладонь ей на спину.

– Я говорить только тихо могу, – предупредила девочка. – Очень горло болит.

– Когда меня огорчает то, что я не могу чего-то вспомнить… Ты слушаешь?

– Ты простудилась, что ли? – не поняла Таня.

– Да, – сказала Элизавет сквозь слезы.

– Я представляю, как то, что я забыл, прижимается ко мне, словно спящая птица.

– Нет, сюда простудных микробов не пускают, – слабо улыбнулась та. – Это такие специальные болячки от лекарств химических, которые мне давали. Они везде, даже в животике. Очень жгут и режут, называются «мукозит». – И грустно добавила: – Но из-за них я не волнуюсь. Чайка, моя подружка, говорит, что они пройдут.

– Какая птица? – спросила Элизавет.

– Дикая, – сказал Дэниэл. – Любая. Ты поймешь, какая, когда это произойдет. А потом я просто обнимаю ее, только не слишком крепко, и убаюкиваю. Вот и все.

– Конечно пройдут! – с нарочитой бодростью кивнула Татьяна. – Чайка и мне то же самое сказала.

Потом он спросил, правда ли, что огоньки на пятках коньковых роликов загораются только на дороге и что они не загораются, если кататься по траве.

Девочка встревоженно взглянула ей в глаза:

Элизавет перестала плакать.

– А что она тебе про костяной мозг говорит? Он приживется?!

– Они называются «роликовые коньки», – сказала она.

Таня не сомневалась ни секунды:

– Роликовые коньки, – сказал Дэниэл. – Хорошо. Ну и?

– Ну разумеется!

– И по траве кататься нельзя, – сказала она.

– Хорошо бы, – вздохнул ребенок. – А то врачи уже злятся, что у меня анализы плохие. Маме сказали, что, наверно, снова надо денег искать. Чтобы фо-то-фе-рез делать, не знаю, кто он такой.

– Нельзя? – сказал Дэниэл. – Какой досадной бывает правда. Может, попробуем?

По Юлиной щеке скатилась слезинка:

– Какой смысл? – сказала она.

– Только мне… мне кажется: не поможет никакой фо-то-фе-рез.

– Ну, может, все-таки попробуем? – сказал он. – Возможно, мы опровергнем всеобщее мнение.

– Юленька, милая, – Таня уже сама была готова расплакаться, – да все хорошо будет! Организм у тебя молодой, сильный. Ты обязательно справишься!

– Ладно, – сказала Элизавет.

Но девочка будто не услышала. Произнесла задумчиво:

Она встала и вытерла лицо рукавом.



– А может, и на небе тоже хорошо. Чайка говорит, оттуда все-все видно. Города разные, страны. Японию, Африку, слонов, лемуров! Я знаешь как мечтала живого лемура увидеть. Вот прямо подойти к нему, в глаза посмотреть – и погладить!

– Ерунду говоришь, – решительно отозвалась Таня. – Попадешь на небо – ничего уже не увидишь. И тем более не погладишь. Тебе нужно здесь, на земле, оставаться. Возьми себя в руки, держись, борись!

– Возвращение к жизни[33], – говорит Элизавет. – Голод, нужда и пустота. По всему городу шторм, и это только начало. Грядет варварство. Скоро покатятся головы.

– Я стараюсь. Но не выходит, – вздохнула девочка. – Больше сил нет.

Элизавет вешает пальто в прихожей. Мама знакомит ее со своей новой подругой Зои и спрашивает Элизавет, сколько страниц «Истории двух городов» они сегодня прочитали.

Ох, ну что ей сказать, как подбодрить?!

– Кто такой мистер Глюк? – спрашивает новая мамина подруга Зои.

– Юль, а хочешь, мы с тобой соглашение подпишем? – вкрадчиво произнесла Татьяна.

– Мистер Глюк – приветливый старик-гей, который был нашим соседом много лет назад, – говорит мама. – Она его очень любила, а он дружил с ней, как с ребенком. Она была трудным ребенком. Пожалейте меня. Таким трудным, что никакого сладу.

– Соглашение? Это что такое? – озадаченно спросила девочка.

– Во-первых, он не гей. Во-вторых, любила и люблю. И в-третьих, никаким трудным ребенком я не была, – говорит Элизавет.

– Ну… мы с тобой договоримся. Сделку заключим. Ты мне, я тебе, понимаешь?

– Вот видишь? – говорит мама.

– А что я могу тебе дать?

– А я люблю трудных людей, – говорит Зои.

– Слово. Обещание, что поправишься. А я тебе, если сдержишь его, – Таня вспомнила так и не доставшийся ей приз, – подарю кругосветное путешествие. По всему миру. Четыре месяца длится. В основном на корабле, ну, и на самолете иногда. Африку, Японию, Арктику, Америку – все увидишь! И слонов, и лемура!

Она улыбается Элизавет с подлинным дружелюбием. Ей где-то за шестьдесят. Она симпатичная и ненавязчиво стильная. Сейчас она вроде довольно известный психоаналитик. (Элизавет усмехнулась, когда мама ей об этом сказала: «Наконец ты встречаешься с тем, в ком нуждалась все эти годы».) У Зои осталось мимолетное сходство с той девочкой, что танцевала с телефонной будкой в старом фильме; ее по-прежнему овевает призрачный ореол цветного кино. Ее пожилая ипостась добросердечна и сияет, словно яблочко, висящее высоко на дереве, после того как все остальные уже сорваны. Ну а мама Элизавет из кожи вон лезет: накрасилась и надела новенький льняной ансамбль, похожий на тот, что продается в дорогом деревенском магазине.

– Да ладно, – недоверчиво произнес ребенок, – врешь!

– …И все эти годы мы поддерживали связь, – говорит Зои.

– Честно-честно! Я тебе хоть завтра его оплачу. Поправишься – и вместе со своей мамой поедешь.

– На самом деле связь мы потеряли, – говорит мама, – пока один сосед не нашел меня по интернету и не сообщил, что мистер Глюк упаковал свои вещи, продал кусочек священного камня Барбары Хепуорт…[34]

Глаза девочки вспыхнули надеждой:

– Макет, – перебивает Элизавет.

– А где ты деньги возьмешь? Их тебе наша чайка принесет?

– Ничего себе, – говорит Зои. – У него хороший вкус.

– Считай, что так, – улыбнулась Татьяна.

– …и сам сдался в дом престарелых, – говорит мама. – А я случайно сказала Элизавет, которая навестила меня, в общей сложности, кроме шуток, в общей сложности один раз, кроме шуток, за шесть лет, я сказала ей по телефону такая, а, кстати, старый мистер Глюк. Он в этом учреждении под названием «Молтингс», кажется, недалеко отсюда. Кроме шуток. Она бывала здесь каждую неделю, все лето. Иногда по два раза. А теперь временно здесь поселилась. Хорошо снова заиметь дочь. Во всяком случае, пока меня устраивает.

Только бы поправилась малышка!

– Спасибо, – говорит Элизавет.

– Ладно, – серьезно произнесла Юлечка. – Если ты мне слово дала, я тоже буду очень-очень стараться.

– Теперь я и сама мечтаю о более тонком тюнинге на закате жизни, – говорит мама. – Все эти книги, которые я так и не прочла: «Миддлмарч», «Моби Дик», «Война и мир». Не то чтобы я собиралась дотянуть до таких преклонных лет, как мистер Глюк. Ему же сто десять.

– Нет, милая, – возразила Татьяна. – Одним обещанием не отделаешься. Ты ведь писать умеешь уже?

– Сколько? – говорит Зои.

– Да. Только не все буквы в правильную сторону получаются.

– Она вечно путает его возраст. Всего-навсего сто один, – говорит Элизавет.

– Ну, это не важно. Вот тебе бумага, ручка, – Таня протянула предметы в окошечко, что связывало стеклянную палату девочки с большой жизнью, – пиши: Я КЛЯНУСЬ ПОПРАВИТЬСЯ И ПОЕХАТЬ ВОКРУГ СВЕТА. Давай, по буквам продиктую.

Зои качает головой.

Через десять минут Таня получила «расписку», писанную огромными кривыми буквами. Аккуратно положила бумажку в кошелек. А когда уже закрывала сумку, увидела – своими глазами! – что чайка – в кармашке для мобильного телефона – затрепетала крыльями… и снова затихла.

– Всего-навсего, – говорит она. – Батюшки, хватит и семидесяти пяти. Все, что сверх, – это премия. Ну, это я сейчас так говорю. А что я скажу, если доживу до семидесяти пяти?

* * *

– Летними ночами он ставил у себя на заднем дворе проектор и экран, – говорит мама, – и показывал ей старые фильмы. Я выглядывала из окна, стояла звездная ночь, а они сидели в маленьком кубике света. Это было в те годы, когда у нас еще было лето. Когда у нас еще были времена года, а не одно и то же время года, как сейчас. А помнишь тот раз, когда он бросил свои часы в речку…