– Как долго они могут держать нас здесь? – Себастьян услышал отчаяние в собственном голосе. Ради всего святого, ведь он даже не знал, жива ли Элиз! Не проходило и дня, чтобы он не думал о ней.

– Ганс. – Себастьян встал. – Ты продолжай без меня. Я хочу кое-что спросить у коменданта.

– Надеюсь, ты не собираешься цитировать ему Женевскую конвенцию.

– Увидимся позже, Ганс. – Себастьян вышел из библиотеки и зашагал по свежескошенной траве к британским казармам, где один раз постучал в дверь коменданта.

– Да?

Себастьян вошел в кабинет и коротко кивнул.

– Доброе утро, господин комендант.

Комендант откинулся на спинку стула, глядя на Себастьяна поверх очков.

– Чем могу помочь?

– Господин комендант, у меня вопрос. Пожалуйста, позвольте.

– Да?

– Когда нас освободят, господин комендант? – выпалил он, прежде чем его покинуло бы самообладание.

В комнате воцарилась тишина, пока комендант холодно смотрел на Себастьяна. Наконец он заговорил:

– Я не получал никаких инструкций относительно вашего освобождения.

Себастьян собрался с духом.

– Но, господин комендант, военные действия закончились несколько месяцев назад…

– Я хорошо осведомлен об этом. – Комендант оборвал его на полуслове. – Но как уже сказал, я не получал никакой информации относительно вашего освобождения. Это все?

– У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет, сэр?

– Нет. – Комендант встал и, обогнув стол, распахнул дверь, давая понять, что Себастьяну пора.

– Благодарю вас, сэр. – Себастьян бросил на него последний взгляд, прежде чем уйти.

Ему расхотелось играть в футбол. Разочарование и чувство собственного бессилия разъедали душу. Теперь он находился во власти британцев, и какими бы справедливыми и дружелюбными они ни казались, все еще оставался их пленником. Досада переросла в гнев, и он начал мыслить как заключенный, задумываясь о побеге.

Когда они работали на ферме Джонсов, за ними не вели постоянного наблюдения. Поскольку ферма была маленькая, туда определили только Ганса и Себастьяна. Вместе с ними трудился и сам мистер Джонс, но иногда ему нужно было по каким-то делам съездить в город. Правда, на ферме оставалась миссис Джонс, которая снова стала приносить им по чашке чая во второй половине дня. Да и три дочери Джонсов, казалось, вечно торчали на улице – стирали белье или просто гуляли по полям, гонялись друг за другом или качали младшую на качелях, свисающих с раскидистого дуба. Они частенько поглядывали на Себастьяна и Ганса – сначала застенчиво, но потом одна из старших стала приветственно махать рукой, что вызывало смех у сестер. Нет, бесполезно было пытаться сбежать оттуда средь бела дня; слишком много пар глаз наблюдало за ними. Лучше бы сделать это ночью, под покровом темноты.

Глава 59

Эштон-ин-Мейкерфилд, декабрь 1945 года

Себастьян



Последние несколько недель Себастьян прятал вилку в ботинке. Как только появлялась возможность, он обходил лагерь по периметру в поисках места, скрытого от посторонних глаз, где можно было бы сделать подкоп под колючую проволоку. Он нашел такое место за одним из бараков. И теперь каждый раз, проходя мимо, делал вид, что завязывает шнурок, а сам ковырял землю вилкой. Грунт был не слишком плотно утрамбован, и Себастьян подумал, что сможет сделать подкоп. Если уйти с наступлением темноты, в его распоряжении будет целая ночь. За это время он мог преодолеть расстояние около тридцати километров. Времени достаточно, чтобы добраться до другой деревни, переодеться и сесть на автобус или поезд, направляющийся на юг, в порты. Он откладывал свои шиллинги из той небольшой суммы, что им платили за работу, и предполагал, что этого хватит, чтобы купить немного еды и, может, даже билет на автобус.

Он рассудил, что Рождество – идеальное время для побега; ночи были длинными, охранники пребывали в благодушном настроении и теряли бдительность, пропуская по стаканчику в предвкушении праздника. Еще в прошлое Рождество он убедился, насколько важен этот день для англичан. Стоило рискнуть.

И вот в канун Рождества, после ужина, когда охранники немного выпили, Себастьян дождался подходящего момента. Он покосился на дверь. Охранник, обычно дежуривший там, находился не на посту, а сидел за столом вместе с группой заключенных; похоже, разучивал с ними рождественский гимн «Тихая ночь». Себастьян огляделся вокруг. Никто не смотрел на него. Небрежной походкой он направился к двери.

– Ты куда? – Охранник, казалось бы, поглощенный пением, вскочил с места.

Себастьян сунул руку в карман и вытащил несколько шиллингов.

– Курить охота, – сказал он. – У тебя не найдется сигаретки?

– Конечно. – Охранник протянул ему открытую пачку. – Рождество все-таки. Бери, только одну.

– Спасибо. – Себастьян достал сигарету из пачки и вышел на воздух. Он закурил, гадая, будет ли охранник ждать его возвращения. Скорее всего, будет – в конце концов, это его работа. Поэтому он несколько минут бродил вокруг, оглядываясь по сторонам, проверяя, не наблюдают ли за ним. Прожектора светили ночь напролет, но возле них никто не крутился. Видимо, в такую ночь не ожидали побега. Он мог бы воспользоваться этим, но тогда ему пришлось бы уйти налегке, с горсткой шиллингов в кармане. Он взвесил риск и быстро решил, что должен это сделать, если хочет снова увидеть Элиз.

Он вернулся в барак и немало удивился, когда не увидел охранника на посту. Оглядевшись, он понял, что тот даже не хватился его. Попросту забыл о нем. Себастьян тотчас вышел обратно за дверь. Но не пустился бегом. Если бы кто-нибудь остановил его, он бы притворился, что ему нужно подышать свежим воздухом. Но его никто не остановил, и вскоре он подошел к проволочному заграждению. Он попытался копнуть вилкой; жалкая идея, учитывая, что земля сильно промерзла. Но проволока была зарыта неглубоко, и ему удалось вытащить ее из земли. Затем, распластавшись на животе, он скользнул под нее.

Выбравшись наружу, он встал, оглядываясь по сторонам. Его пробирала дрожь, и он рванул бегом. Ему предстояло двигаться без передышки, чтобы убраться как можно дальше и не окоченеть от холода. Он бежал по лесу, выдерживая ровный темп, направляясь на юг. Если не сбиваться с пути, он успел бы до рассвета уйти достаточно далеко. Вскоре он выбрался на поляну и тракторную тропу. Он бежал по грязной колее, рассчитывая преодолеть километров сорок до восхода солнца.

Часа через два он увидел впереди проблески огней. Должно быть, маленькая деревушка, подумал он. Может, удастся стащить несколько яиц из курятника. Он замедлил шаг, приближаясь к домам с тыльной стороны. Распахнулась боковая дверь, и раздался смех, когда оттуда вышли люди. Он присел на корточки, наблюдая; вскоре дверь закрылась, и снова стало темно. У него возникла догадка, что местные жители не запирают двери. Он решил подождать и посмотреть, так ли это.

Прошло совсем немного времени, прежде чем двое вышли из дома и направились через дорогу. Из своего укрытия за деревом он видел, как они вошли в другой дом. Еще больше людей потянулось в тот же дом. Может, там вечеринка? Он выждал несколько минут. Это был его шанс. Крадучись, он приблизился к опустевшему дому. Быстро оглядевшись, он бросился через сад к входной двери, взялся за ручку и толкнул. Дверь поддалась. Прошмыгнув внутрь, он осторожно закрыл ее за собой. В доме было темно, и он ощупью пробирался вдоль стены. Он надеялся найти комнату в задней части дома, где мог бы включить лампу – оттуда свет не пробивался бы на дорогу. Вскоре он подошел к приоткрытой двери. Он проскользнул внутрь, тихо закрывая ее за собой, прежде чем нащупать выключатель. Внезапно комната наполнилась ярким светом, и он заморгал, ожидая, пока глаза привыкнут. Проморгавшись, он увидел, что находится на кухне. Он открыл буфет в поисках чего-нибудь съестного.

Шум за спиной заставил его оцепенеть.

– Какого черта? – В дверях стоял мужчина.

У Себастьяна сердце ушло в пятки.

– Я не причиню вам никакого вреда. – Он поднял руки вверх.

– Эй! – громко крикнул мужчина. – Спускайся сюда, Джефф!

Себастьян повернулся и побежал. Удар в спину настиг его, сбивая с ног. Крупный мужчина запрыгнул на него, придавливая к земле.

– Это фриц! – Он оттянул голову Себастьяна назад, ухватившись за «ежик» волос. Краем глаза Себастьян увидел другого мужчину, приближающегося к нему.

Ногой ему заехали в рот.

– Это за моего отца! – Они перевернули его и пнули по ребрам. – Убитого одной из ваших фрицевских бомб!

Себастьян попытался сгруппироваться, чтобы защитить себя от ударов. Но они сыпались без остановки. Голова закружилась от боли. Он не мог открыть глаза. И чувствовал, что соскальзывает в беспамятство.

– Ладно, этого достаточно, – сказал один из них. – Давай вызовем полицию. Они доставят его обратно в тот чертов лагерь.

Глава 60

Год спустя

Эштон-ин-Мейкерфилд, декабрь 1946 года

Себастьян



– Скоро снова Рождество. – Ганс попытался пошутить, когда грузовик тронулся с места и повез их на ферму Джонсов. – Вот бы нас отпустили на Рождество, – продолжил он, не дождавшись ответа от Себастьяна. – Хотелось бы увидеть лицо моей мамочки, когда бы я появился в канун Рождества.

– Может, на следующее Рождество. – Себастьян вздохнул. От Элиз так и не было никаких известий. Это медленно убивало его.

– Ты шутишь, да? Теперь уж ждать недолго.

Себастьян промолчал. Он думал о прошлом Рождестве и своем неудачном побеге, после которого лишился всех привилегий. Правда, он ожидал более сурового наказания, но старший офицер сказал, что полученные травмы и пребывание в больнице, вероятно, послужили ему хорошим уроком.

Ганс подтолкнул Себастьяна локтем.

– Не смотри так мрачно. Держу пари, в новом году мы будем дома.

Дом. Себастьяну показалось трогательным, что Ганс по-прежнему думал о доме в Мюнхене. Сам же он потерял всякое чувство дома. Его мысли были только о Лиз. Там, где она, и будет его дом. В самом деле, может, дом – это вообще не место, а люди, с которыми хочется быть.

Грузовик остановился возле фермерского коттеджа, прервав ход его мыслей. Ганс и Себастьян выпрыгнули из кузова и направились прямиком к коровнику, где всегда начинали свой рабочий день.

– Себастьян! Ганс! – окликнул их мистер Джонс. – На пару слов, пожалуйста!

На пару слов? Себастьян пробыл в Англии уже достаточно долго, чтобы понимать, что «пара слов» подразумевает гораздо большее их количество, да еще и выволочку. Они двинулись обратно к коттеджу.

– Доброе утро, Себастьян, Ганс. – Голос мистера Джонса был бодрым и жизнерадостным. – Проходите. Мы хотим вас кое о чем спросить.

Ганс приподнял бровь. Их никогда раньше не приглашали в дом. Это было запрещено.

Должно быть, он заметил их колебание, потому что поспешил добавить:

– Все в порядке. Только что сняли запрет на братание, как раз к Рождеству. Заходите. Моя жена варит пиво.

Ганс улыбнулся.

– Спасибо, мистер Джонс.

Они последовали за ним через заднюю дверь на кухню. Внутри было светло и тепло, и они почувствовали запах пекущегося хлеба. Миссис Джонс надевала «чайную бабу» на пузатый заварочный чайник.

– Хотите по чашечке чая перед работой? – Она улыбнулась.

– Спасибо, – пробормотали они хором.

– Ребята. – Мистер Джонс выставил две кружки. – Мы бы хотели пригласить вас на рождественский ужин. Каждой семье в деревне разрешено пригласить по два гостя из лагеря, и мы хотим, чтобы вы пришли к нам. – Он выжидающе посмотрел на них.

– Спасибо, сэр, – быстро сказал Ганс.

– Да, спасибо, сэр, – добавил Себастьян. – Это очень любезно с вашей стороны.

– Нет, правда. Вы мне очень помогаете. Без вас я бы не справился с урожаем. Я ценю вашу усердную работу.

– Для нас это будет честью. – Ганс расстарался со своим английским. Себастьян почувствовал прилив гордости за друга, зная, что Гансу язык давался намного труднее, чем ему. Как билингве, Себастьяну, видимо, лешче давалось изучение третьего языка.

Мистер Джонс улыбнулся.

– Тогда решено. Допивайте и приступим к дойке.

Когда Себастьян и Ганс вернулись в лагерь тем вечером, им рассказали, что весь день жители деревни шли непрерывным потоком, приглашая военнопленных провести Рождество с ними и их семьями. Это было очень великодушно с их стороны, но не то, чего хотел Себастьян. Он мечтал вырваться на свободу, чтобы найти Элиз.

Ганс предложил сделать семье подарок. Некоторые заключенные мастерили красивые резные изделия из старых досок. Кто-то даже сделал детскую лошадку-качалку, но ни Себастьян, ни Ганс не владели такими навыками. Гансу пришла в голову идея купить что-нибудь у одного из умельцев, но Себастьян хотел сохранить свои деньги.

– Да ладно, давай вместе что-то придумаем, – настаивал он.

Ганс пребывал в раздумьях, но потом его глаза загорелись.

– Рамка для картины. Это легко; нам просто нужно найти прямые куски дерева, или сами их нарежем. Пойдем посмотрим, что у них есть в мастерской.

Когда они добрались туда, там уже кипела бурная деятельность, мужчины толпились в ожидании своей очереди воспользоваться пилой или токарным станком. Возле угловой стены были свалены забракованные доски. Ганс быстро обшарил кучу и наткнулся на погнутую и битую деревянную раму.

– Идеально! – Он протянул ее Себастьяну, чтобы тот оценил.

– Да, из нее вполне можно сделать две. – Себастьян одобрительно кивнул.

Утром двадцать пятого декабря они оказались в очереди в лагерные душевые; каждый хотел выглядеть чистым и подтянутым на своем первом социальном мероприятии в Англии. В полдень заключенные вышли с территории все вместе, направляясь по двое к домам своих хозяев. Себастьян задумался, как следует приветствовать англичан – возможно, простым рукопожатием; чутье подсказывало, что целовать женщин в щеку, как это принято во Франции, здесь было бы неуместно, и, конечно, не хотелось произвести с самого начала плохое впечатление.

Он толкнул низкую калитку, и они прошли по короткой садовой дорожке, но прежде чем успели постучать в дверь, ее открыл мистер Джонс, уже протягивая руку в знак приветствия.

– Здравствуйте, ребята. Входите. Прошу.

Себастьян преподнес бутылку домашнего вина из бузины, купленную в лагерном магазине, и завернутые в бумагу рамки для фотографий.

– Счастливого Рождества.

Мистер Джонс взял бутылку.

– Спасибо. Очень признателен.

Появилась миссис Джонс, вытирая руки о фартук, прежде чем принять подарок.

– О, вам не следовало так беспокоиться!

Она провела их в гостиную. Шеренга из трех дочерей с любопытством разглядывала их, и казалось, что они окружены какой-то непроницаемой стеной, но все-таки улыбались. Себастьян видел дочерей Джонсов разве что издалека и чувствовал себя неловко в их присутствии, как будто раньше они существовали только в его воображении. Он огляделся вокруг, думая о том, насколько здесь все по-другому, не как в немецком доме. Буфет заставлен семейными фотографиями в рамках и маленькими фарфоровыми безделушками, а со стен свисали ленты, унизанные рождественскими открытками. Не было никакой рождественской елки, только две свечи на каминной полке рядом с веточкой остролиста. Через всю комнату от камина до карниза тянулась пестрая бумажная гирлянда. Это выглядело по-детски и в то же время уютно, пробуждая в Себастьяне тоску по семье, по дому и болезненную грусть по Элиз.

– Присаживайтесь. – Мистер Джонс откупорил бутылку, а Ганс и Себастьян устроились на диване. – Счастливого Рождества. – Он вручил всем по бокалу вина.

– Счастливого Рождества. – Они подняли бокалы, и Себастьян заметил, что взгляд Ганса прикован к старшей дочери. Ему хотелось подтолкнуть друга локтем, сказать, чтобы не пялился так уж откровенно.

– Извините, мне нужно пойти проверить, как там с ужином. – Миссис Джонс вышла из комнаты.

Атмосфера сгустилась от недосказанности. Но потом они поговорили о погоде и кормежке в лагере. Из кухни доносились запахи готовящейся еды, не очень аппетитные, какие-то резкие и кисловатые, как подогретый уксус.

Мистер Джонс обратился к своим гостям:

– Надо было завести несколько индеек для фермы. Но в этом году их было не достать ни за любовь, ни за деньги!

– Все в порядке. – Себастьяну стало жаль его. – Для нас большая честь быть здесь.

Когда миссис Джонс позвала их в столовую, мистер Джонс занял место во главе стола и рассадил остальных.

Миссис Джонс принесла извинения:

– Сожалею, что не могу устроить вам настоящий рождественский ужин. Но все по карточкам. Я смогла достать только рубец.

– Это замечательно. – Ганс широко улыбнулся. – Выглядит восхитительно.

– Мы хотели угостить вас домашней едой, прежде чем вы уедете. – Мистер Джонс принялся за рубец. – Думаю, ждать вам осталось недолго.



Мистер Джонс был неправ. Наступило и прошло еще одно Рождество, прежде чем Себастьян наконец-то сжал в руках документы об освобождении с единственной мыслью в голове – разыскать Элиз. Со слезами на глазах он обнял Ганса. Но Ганс побледнел и притих. Себастьян прижался лбом ко лбу Ганса.

– Ганс, все кончено! Все кончено. Мы едем домой!

– Домой? – Он посмотрел на Себастьяна влажными глазами. – Это-то я и боюсь.

– Да ладно. Тебе же не терпелось вернуться в Мюнхен.

Ганс отстранился, вытирая глаза.

– Я боюсь того, что там найду. – Он глубоко вздохнул. – А ты что решил?

– Я не вернусь в Дрезден. – Все знали, что Дрезден был стерт с лица земли, но Себастьян не собирался возвращаться туда отнюдь не из-за этого. – Мне нужно попасть во Францию. Ладно, давай выбираться отсюда. – Они быстро зашагали обратно к своему бараку. Себастьян думал лишь о том, как бы поскорее собрать вещи и отправиться в путь.

– Пойдем хотя бы выпьем! – взмолился Ганс, наблюдая, как Себастьян кидает свои скудные пожитки в вещевой мешок. – Должны же мы отпраздновать. Ты не можешь уйти, как вор в ночи.

Себастьян прервался на минутку.

– Хорошо, только по одной.

Ганс обнял его, и они вместе отправились в паб. Когда они добрались туда, там уже было многолюдно и шумно, и мистер Джонс восседал на табурете у стойки. Он встал, чтобы поприветствовать их, и тепло пожал им руки.

– Что будете пить, парни? – Не дожидаясь ответа, мистер Джонс заказал всем по пинте пива. Когда перед ними выстроились кружки с шапками пены, мистер Джонс провозгласил тост:

– За маловероятную дружбу.

– За вас и вашу прекрасную страну. – Себастьян поднял свою пинту.

– Да. Чертовски здорово, что мы не дали вам, фрицам, прибрать ее к рукам!

Они рассмеялись вместе, без всякой неловкости, в традициях британского юмора, который полюбился Себастьяну. Так же дружно они опрокинули свои пинты.

– Молодцы, ребята. – Мистер Джонс повернулся, чтобы заказать еще выпивки.

После пятой пинты фермер обнял Себастьяна за шею.

– Ты хороший парень. Почему бы тебе не остаться здесь?

– Что?

– Я бы положил тебе приличную зарплату.

– Это очень любезно с вашей стороны, сэр.

– Когда мне попадается хороший работник, я стараюсь держаться за него. Не у всех хватает выносливости для работы на ферме. Но ты отлично справляешься. Что скажешь?

– Вы были очень добры к нам. – Себастьян сделал большой глоток пива. – Но есть кое-что, что я должен сделать. Мне нужно кое-кого найти.

– Кое-кого?

– Я обещал, что найду ее. – Должно быть, пиво заставило его открыться и заговорить о сокровенном.

– Обещания влюбленных. – Мистер Джонс чокнулся с ним кружкой. – Нет ничего слаще. Удачи тебе, парень. Но если что-то не сложится, ты ведь знаешь, где нас найти, а?

Глава 61

Франция, январь 1948 года

Себастьян



Себастьян наконец-то переоделся в гражданское. Никто не знал, кто он такой; просто человек, путешествующий во Францию. Впервые в своей жизни он был свободен, но, поднимаясь по трапу корабля, пришвартованного в Портсмуте, задавался вопросом, чего бы стоила эта свобода, если бы его лишили свободы любить Элиз. Сомнения роились в голове, когда он думал о том, что могло с ней случиться и почему она не ответила ни на одно его письмо. Оказавшись на борту, он не последовал туристской тропой в рестораны или каюты, но вместо этого отыскал лестницу, ведущую на палубу, и, хотя было темно и холодно, подошел к самому носу корабля, вглядываясь в морскую даль, за которой открывалась Франция. Медленно выдыхая, он наблюдал, как матросы снимают с огромных швартовых кнехтов тяжелые, толщиной с шею, канаты. Прозвучал гудок, и они отчалили от берегов Альбиона.

Когда огни Англии померкли, он вернулся внутрь и попытался устроиться поудобнее в одном из кресел в баре, но был слишком возбужден и встревожен, чтобы уснуть. Он задремал, и, когда в шесть утра они вошли в порт Гавра, у него было такое чувство, что он вообще не сомкнул глаз. Когда они сошли на берег, cafés и boulangeries[114] только-только открывались, и он забрел в первое попавшееся заведение, где заказал кофе с багетом у стойки бара, подешевле. Никто даже не взглянул на него, и он не торопился, наслаждаясь настоящим кофе и французским хлебом. Он так и не привык к чаю с молоком, который в Англии пили галлонами.

Утолив голод, он пешком дошел до железнодорожной станции и купил билет до Парижа. В поезде он нашел место у окна и, прислонив голову к стеклу, настроился отдохнуть. Но сон не приходил к нему. Вместо этого в сознании прокручивался каждый разговор с Элиз. «Ты веришь в любовь с первого взгляда?» – однажды спросила она, и он, как идиот, ответил, что нет, не верит. Но на самом деле верил. Он полюбил ее в тот миг, когда впервые увидел в книжном магазине, и знал, что никогда не будет испытывать таких чувств ни к кому другому. Но знала ли она? Знала ли о том, что он чувствует?

С годами он все чаще задавался вопросом, удалось ли ему донести до нее глубину своих чувств. Некоторые слова было слишком трудно произнести, и он не был уверен, что они когда-либо покидали его разум и достигали ее ушей. Но потом он нашел в себе мужество записать их и отправить ей. Неужели он отпугнул ее своей настойчивостью? Слова. Слова. Он больше ничего не мог предложить, потому что все остальное у него отобрали. «Ты просто не хочешь бежать со мной, так ведь?» – бросила Элиз в сердцах, и он решил, что это шутка, но что, если она говорила серьезно? Вдруг подумала, что он не хочет быть с ней? Тогда как он хотел этого больше всего на свете.

За окном мелькали сельские просторы; поезд мчал его в Париж, и волнение нарастало вместе с тревогой. Он воображал, что, какие бы невзгоды ни пришлось пережить Элиз за эти годы, все они испарятся, как только он заключит ее в объятия. Они начнут все сначала. Они поженятся. Как можно скорее.

Кольцо. Ему нужно кольцо.

Он быстро сошел с поезда, когда тот подъехал к вокзалу Сен-Лазар, и, повернув за угол, направился к универмагу Printemps. Ювелирные украшения сверкали в витринах тут же, на первом этаже, словно приглашая его. Он уставился сквозь стекло на золотые и серебряные кольца, инкрустированные драгоценными камнями.

– Bonjour, monsieur. Могу я вам помочь? – спросила дама за прилавком.

– Bonjour, madame. Мне нужно кольцо. Обручальное, простое.

– Oui, monsieur. – Она вынесла поднос, обтянутый голубым бархатом, на котором поблескивали золотые кольца.

Он указал на самое тонкое:

– Могу я взглянуть на это?

Она подхватила кольцо и протянула ему. Оно было настолько легким, что едва ощущалось на ладони. Повертев колечко в пальцах, он мельком увидел неброский ценник. Двести франков. У него было всего триста франков. Идея потратить две трети своего состояния на кольцо казалась абсурдной. Но он хотел, чтобы именно эта покупка стала первой, которую он совершил как свободный человек.

– Я беру. – Он вытащил бумажник. – Вы положите его в футляр?

– Конечно, мсье.

Дама передала ему красиво завернутую коробочку, и он на мгновение задержал ее в руке, думая, что это первый шаг к той жизни, какой ему хотелось жить.



Он решил сэкономить на поездке в метро и дойти пешком до Сен-Сюльпис. Шагая по улицам Парижа, он узнавал город, в который влюбился с первого взгляда шестнадцатилетним юношей – целых двенадцать лет назад. Мимо спешили по своим делам женщины в элегантных туфлях на каблуке и красивых шарфах. Гудели автомобили, баржи и лодки сновали вверх и вниз по Сене. Город Света снова ожил. Даже воздух пах по-другому, и Себастьян глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом свежего хлеба и сигарным амбре с примесью аромата цветов, выставленных в больших ведрах у лавок fleuristes[115]. Пахло свободой, возможностью выбирать еду по вкусу, жизнь по нраву и, самое главное, выбирать свою любовь. Он остановился, чтобы купить жареных каштанов; торговец склонился над древней жаровней – раскаленные угли тлели, выбрасывая облако дыма, когда он бросал орехи на металлическую сетку. Себастьян представил себе, как они с Элиз, сидя в обнимку, едят их теплыми из газетного кулька.

Добравшись до площади Сен-Сюльпис, он замедлил шаг; предвкушение и страх пульсировали в его венах. Он поспешил на рю Анри де Жувенель. Парадная дверь бордового цвета смотрела на него внушительно и несколько неприветливо. Он отбросил дурные предчувствия и нажал на серебристую кнопку сбоку, другой рукой уперся в дверь и толкнул ее. Себастьян заметил, как мадам консьерж отдернула занавеску, когда он проходил мимо окна ее каморки, направляясь к апартаментам. Он помнил, что дверь квартиры Элиз находилась слева, и дважды постучал. Он ждал, его сердце колотилось. Но за дверью царила тишина. Он снова постучался. На этот раз ему показалось, что он слышит чей-то кашель. Внезапно дверь распахнулась, и худой мужчина уставился на Себастьяна прищуренными глазами.

– Bonjour, monsieur, – начал Себастьян. – Я ищу Элиз. Элиз Шевалье.

Мужчина зашелся болезненным сухим кашлем, затем достал из рукава носовой платок и вытер нос.

– Кто ты такой?

Себастьян протянул ему руку.

– Bonjour, monsieur. Я – Себастьян. – Он не хотел называть фамилию; не хотел вставлять в разговор немецкое слово. Этот человек, вероятно, отец Элиз, явно противился рукопожатию. – S’il vous plait, monsieur[116], мне бы хотелось поговорить с Элиз.

Мужчина покачал головой и снова закашлялся.

– Я приехал из Англии, – продолжил Себастьян, опасаясь рассказывать ему слишком много.

– Pas possible[117]. – Мужчина уставился на него.

– Прошу прощения. Что вы имеете в виду?

– Pas possible! – Он повысил голос.

Себастьяну позарез нужно было взломать эту линию обороны. Он должен был увидеть Элиз или хотя бы узнать, где ее можно найти.

– Пожалуйста! – взмолился он. – Не могли бы вы сказать мне, как Элиз? С ней все в порядке?

Старик строго нахмурился.

– В порядке? – повторил он, как будто счел это слово оскорбительно поверхностным. – В порядке? Non![118] – Себастьян почувствовал, как кровь отхлынула от лица, с ужасом ожидая того, что последует дальше. – Résistance[119] добралось до нее.

– Что вы имеете в виду? – Себастьян отшатнулся назад.

– Они пришли за ней. Вытащили ее через окно. – Его глаза были холодными и невыразительными, когда он смотрел на Себастьяна. – Акция возмездия.

– Где она? – Он просто хотел, чтобы она была жива.

– Les résistants de la dernière heure[120], – продолжил старик, как будто пропуская мимо ушей вопрос Себастьяна. – В последнюю минуту каждый заделался резистантом[121]. К тому времени, как я вернулся из Германии, все было кончено. Де Голль взял бразды правления в свои руки. Установил закон и порядок. – Он сделал паузу, чтобы перевести дух, как будто слова отняли у него все силы.

– Где она? – в отчаянии повторил Себастьян.

– Однако для Элиз было слишком поздно. Они забрали ее. – Он помолчал. – И расстреляли.

Себастьян зашатался, колени подогнулись, и он, обмякнув, рухнул на пол, прижимая кулаки к глазам, пока все вокруг не окрасилось в цвет темной крови. Нет! Это невозможно. Он бы знал.

Старик хихикнул, издавая неприятный сухой звук. Он выпрямил согбенную спину и посмотрел на Себастьяна.

– Тебе лучше уйти.

Себастьян обхватил голову руками. Он не мог подняться. Лиз! Лиз! Он потерял все, чем дорожил в этом мире. Больше ничто не имело смысла. Образ ее мертвого тела взрывал мозг – кровь сочилась из ее головы, застывая в волосах. Его Лиз.

Ее отец отвернулся и зашел обратно в квартиру, с резким щелчком закрывая за собой дверь.

Себастьян не знал, как долго просидел там скрючившись, но смутно почувствовал, как открылась внутренняя дверь.

– Вы не можете оставаться здесь. – Мадам консьерж презрительно смотрела на него сверху вниз.

Он уперся руками в пол, пытаясь встать, но сердце так колотилось, что сил не хватало. Когда он наконец поднялся на ноги, то не мог говорить. Оцепеневший, он вышел через парадную дверь на улицу – уже не тот человек, что вошел в эту дверь всего пятнадцать минут назад.

Спотыкаясь и пошатываясь, Себастьян брел по улицам Парижа. Он не имел цели. Не имел воли. Его будто выпотрошили. Он шел куда глаза глядят; холодный пронизывающий ветер, зверский голод – все было ничто в сравнении с болью утраты. Он снова оказался в 5-м округе, недалеко от Пантеона. И книжного магазина. Но он не мог заставить себя переступить тот порог. Знакомое треньканье колокольчика и встреча с мсье Ле Бользеком добили бы его окончательно.

Он брел дальше, пока бледное солнце не скрылось за османовскими зданиями, и неожиданно для себя обнаружил, что стоит на ступеньках, ведущих к Сакре-Кёр. Он вошел в церковь. Вконец измученный, он мало что видел и лишь смутно осознавал, что несколько человек преклонили колени и молятся. Он тяжело опустился на одну из скамей, и волны усталости накрыли его с головой. И тут он вспомнил о кольце. Он достал коробочку из кармана пальто и открыл ее, чтобы в последний раз взглянуть на тонкий золотой ободок. Потом поднялся и подошел к статуе святого Петра, где зажег свечу, но не произнес молитвы. Себастьян поцеловал кольцо и бросил его в ящик для пожертвований. Он снова рухнул на скамью, откинулся на спинку и устремил взгляд на высокие своды потолка. На этот раз Иисус, казалось, смотрел на него сверху с жалостью.

Часть пятая. 1963

Глава 62

Бретань, июнь 1963 года

Элиз



Где ты, Лиз, любовь моя? Почему ты мне не отвечаешь? Я молю Бога, чтоб с тобой ничего не случилось. Эта мысль наполняет меня ужасом. Где ты? Где ты? Меня скоро должны освободить. Они не могут долго держать нас здесь.



Я подаюсь вперед, опираясь на подлокотник кресла, сжимая в руках последнее письмо Себастьяна, влажное от моих слез.

– Не понимаю. Он что, вернулся в Париж? – Мое сердце учащенно бьется, когда я представляю себе, как он возвращается в Париж и не находит меня. Но он мог бы последовать за мной в Бретань. Мама наверняка дала бы ему адрес. Разве нет? Почему же он тогда не приехал? Почему не разыскал нас?

– Жозефина, что с ним случилось? Куда он делся? Почему не искал нас? – Мой голос звучит пронзительно, безумно.

– Он вернулся в Париж, – сухо произносит она.

Я смотрю на нее, проглатывая комок в горле.

– Откуда ты знаешь?

– Твой отец виделся с ним. – Она прикусывает нижнюю губу, и я догадываюсь, что от меня что-то скрывают.

– Мой отец? – Смятение затуманивает разум.

– Да, он… Себастьян приходил к тебе домой. – Она снова колеблется. – Твой отец сказал ему, что тебя расстреляли. Что ты мертва.

– Мертва! – Я качаю головой. – Он сказал Себастьяну, что я мертва? – Я не понимаю. И тут меня осеняет. Конечно, отец так и поступил бы. Пошел бы на что угодно, лишь бы не допустить боша в семью. Не остановился бы ни перед чем.

Жозефина слегка хмурит брови:

– Такую ложь вряд ли можно ожидать от отца, не так ли?

Я цепенею от потрясения. Мой собственный отец! Он украл у нас все. Жизнь, которую мы могли бы иметь. Ярость разгорается в груди, быстро перерастая в ненависть. Я ненавижу этого человека всем своим существом.

– Себастьян, возможно, все еще жив, – бормочет Жозефина, и я возвращаюсь в реальность. В эту комнату, к своей дочери, к письмам.

Себастьян может быть жив? Я не смею в это поверить. Жозефине не следует питать ложных надежд, да и я не хочу воображать невозможное. За пятнадцать лет, с момента последнего письма Себастьяна, всякое могло случиться.

– Нет. Я так не думаю.

Жозефина наклоняется вперед, заглядывая мне в глаза.

– Я хочу найти его.

– Найти его? – повторяю я, как будто не понимая смысла этих слов.

– В письме, которое ты держишь, указан адрес. Я могу написать туда, спросить, живет ли он там до сих пор, или, может, они знают, куда он уехал.

В ее устах все звучит так просто, как будто речь лишь о том, чтобы добыть адрес. Я не решаюсь высказать вслух свои страхи. Что, если у него другая семья? Жена?

– Жозефина, – тихо говорю я. – Мы не знаем, что произошло с момента этого последнего письма.

– Что бы ни случилось, он все еще мой отец.

– Да, да, конечно.

– Я хочу найти его. – Ее голос полон решимости.

– Давай немного подождем. – Я не готова. Мысль о том, чтобы протянуть к нему ниточку, приводит меня в ужас. – Тебе нужно сдать экзамены.

– Не беспокойся о моих экзаменах, – холодно произносит она, как будто это не мое дело. – Я могу написать на последний адрес. Это не займет у меня много времени.

– Хорошо, тогда так и сделаем. Мы напишем. – Я пытаюсь сосредоточиться на практических аспектах. Все остальное слишком сложно.



Последний адрес – ферма в Эштон-ин-Мейкерфилде, где бы это ни было. Жозефина пишет письмо сама, вооружившись англо-французским словарем.

Почти две недели спустя, когда с экзаменами покончено и я возвращаюсь домой на выходные, Жозефина ждет меня у коттеджа. Она держит в руке конверт, и ее лицо пылает от волнения.

– Мама, – говорит она, как только я выхожу из машины. – Это письмо от мистера Джонса.

Я замираю, меня вдруг пробирает озноб. Я хочу знать. И не хочу знать.

– Давай сначала зайдем в дом.

– Он живет в местечке под названием Ковентри, – сообщает Жозефина, прежде чем мы успеваем присесть. – Здесь адрес.

Адрес. Как такое возможно? Все это время я оплакивала его, а между тем он был жив.

– Мистер Джонс сказал, что Себастьян уехал туда, когда вернулся из Франции в 1948 году, – продолжает Жозефина.

– Откуда он знает, что Себастьян все еще там? – Мы должны все это хорошенько обдумать.

– Он говорит, что там.

– Я напишу ему. – Мое воображение подсказывает, что я напишу в письме, как все объясню, скажу ему, что у него есть дочь.

– Нет! – выпаливает она. И добавляет, понижая голос:

– Не пиши, пожалуйста.

– Но, Жозефина, ma chérie…[122] – Я должна написать.

– Нет, мама. Возможно, он не захочет встретиться со мной.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, он захочет.

Жозефина печально качает головой.

– Может, теперь у него другая жизнь. И он не захочет нас видеть.

– Нет. Он будет вне себя от радости, узнав, что у него есть дочь.

– Нет! Ты этого не знаешь! – Жозефина пристально смотрит на меня. – Ты можешь его отпугнуть.

– Что? – Я чуть ли не смеюсь. Что за нелепая идея. – Он не такой. И непременно захочет встретиться с нами, – повторяю я.

– Ты не знаешь, какой он теперь. В последний раз, когда ты его видела, ему было двадцать четыре. Сейчас ему сорок три.

– Жозефина, что бы ни случилось, он захочет нас увидеть.

– Ты ничего не знаешь! Ты скрывала его всю мою жизнь, а теперь собираешься отпугнуть его своим письмом. Что, если он женат? Что, если жена не позволит ему встретиться с нами?

Сбитая с толку и полная противоречивых эмоций, я смотрю на свою дочь.

– Ты не хочешь, чтобы я написала ему?

– Нет. Я хочу поехать туда.

Я не понимаю.

– Ты просто хочешь, чтобы мы поехали, не написав заранее?

– Нет. Я хочу поехать одна. – Она устремляет на меня холодный взгляд. – Я не хочу, чтобы ты ехала со мной. Он мой отец, и мне нужно разобраться с этим самостоятельно. Я больше не ребенок. Ты не можешь защитить меня от всего на свете.

Мое волнение от того, что Себастьян нашелся, улетучивается, и я остаюсь с гнетущим чувством пустоты. Она не хочет, чтобы я была там. Моя собственная дочь. Она не хочет моего присутствия в их отношениях. У нее в душе – сплошь обиды, и она бросает всем вызов.

Себастьян жив. Но я чувствую, как мой мир ускользает.

– Кстати, я уже получила паспорт, – добавляет она.

Мое сердце сжимается, получая еще одно доказательство того, что она больше во мне не нуждается.

Глава 63

Англия, 23 июня 1963 года

Жозефина



Суазик везет Жозефину в Роскофф, где та пересядет на ночной паром до Плимута. Когда судно покидает порт, Жозефина выходит на палубу, вглядываясь в ночь, наблюдая, как постепенно тают в темноте огни Франции. У нее отдельная маленькая каюта, и, устроившись на узкой койке, она медленно проваливается в сон, укачиваемая волнением моря.

Она резко просыпается в половине шестого утра от громкого стука в дверь.

– On est arrivé! – кричит чей-то голос. – C’est l’heure de se lever![123]

Жозефина вытаскивает себя из постели и быстро надевает платье. Выходя из каюты, она видит, что пассажиры уже слоняются вокруг, собираясь в зоне отдыха. Она задается вопросом, нет ли среди них попутчиков до Лондона, кто, возможно, согласился бы ее подвезти, но ей неловко подступаться к ним со своим школьным английским. Пассажиров ведут вниз на автомобильную палубу, оттуда по бетонированной площадке – к приземистому зданию, где они проходят таможенный и паспортный контроль. Когда Жозефина протягивает в окошко свой новенький паспорт, дама улыбается.

– Впервые в Англии?