Элиз



Я наблюдала с кровати, как Себастьян надевает папины старые брюки и серую рубашку. Они сидели идеально, а кепка почти полностью скрывала его светлые волосы. Если бы мы подождали до сумерек, никто бы вообще ничего не заметил, и в любом случае все были заняты подготовкой либо к бою, либо к бегству. Большинство немцев были озабочены только тем, как выбраться из города, а французы собирали оружие и молились о том, чтобы союзники добрались как можно быстрее. Никому не было дела до французской парочки, спешащей по улицам.

Мы дождались сумерек и вышли из комнаты в девять вечера.

– Велосипеды, – объявил Себастьян, когда мы спускались по лестнице. – Во дворе стоит пара.

– Mais oui[76], давай возьмем их. – Это имело смысл. На велосипедах мы были бы менее уязвимы. Было бы легче пролететь мимо людей, прежде чем они успеют задуматься, кто мы такие.

Мы нашли незапертый черный велосипед, прислоненный к стене, как будто брошенный. Себастьян приподнял его, покрутил колесо.

– По-моему, то что надо. И одного вполне достаточно. – Он выкатил его на улицу и поставил передо мной. – Сумеешь балансировать на раме?

Я уселась поперек перекладины, крепко сжимая ее, оторвала ноги от земли, а Себастьян ловко запрыгнул на сиденье, крутанул педали, и мы тронулись с места. Я подавила крик, когда мы покачнулись, и затормозила ногой; постепенно мы нашли ритм и продолжали путь, проплывая по пустынным улицам. Я не могла избавиться от легкого разочарования, когда мы так быстро добрались до угла моей улицы. Мы слезли с велосипеда, не говоря ни слова. Кругом царила жутковатая тишина, и меня не покидало ощущение, что за нами наблюдают. Я сказала себе, что это просто нервы, не более того.

– Подожди здесь. Я позову маму, и ты сможешь зайти с ней, как мы и планировали.

Я поспешила мимо комнаты мадам консьержа, заглядывая в окошко. Ее нигде не было видно. Я надеялась, что она уже спит. Когда я вошла в нашу квартиру, мама ждала меня на кухне. Бледная, она торопливо произносила слова, не глядя на меня:

– Он на углу, как мы и договаривались?

– Да. – От меня не ускользнуло, что она не назвала его по имени.

– Мадам консьерж уже в постели, так что нам не нужно ее отвлекать, – продолжила она. – Ты подожди здесь.

Прежде чем я успела ответить, она выбежала из кухни. Я затаила дыхание, оглядывая пустоту вокруг. Стояла неестественная тишина, хотя обычно раздавались какие-то звуки. Впрочем, я бы их и не расслышала, когда сердце стучало в горле и дыхание отдавалось в ушах.

Мама ворвалась обратно на кухню вместе с Себастьяном. Слава Богу! Он с нами. Я бросилась ему на шею, как будто мы расставались на недели, а не всего на три минуты.

– Тогда я пойду спать, – резко сказала мама, поворачиваясь, чтобы уйти.

Я потянулась к ее руке:

– Спасибо тебе, мама.

Она что-то пробормотала, но не встретилась со мной взглядом и ушла. Даже не поцеловала на ночь.

Себастьян посмотрел на меня, поднимая бровь:

– Ты уверена, что она хотела, чтобы я пришел?

Я кивнула.

– Это была ее идея.

С громким вздохом Себастьян тяжело опустился на стул.

– Ну, теперь она, кажется, не очень этому рада.

– Она просто нервничает. – Я села на стул рядом с ним, обхватила его руки ладонями. – Все будет хорошо, я обещаю. – Он не ответил, но нервно огляделся вокруг, затем встал, подошел к окну, распахнул его и закрыл ставни. – Обычно мы не закрываем кухонные ставни, Себастьян.

– Мне так спокойнее. – Он мерил шагами кухню. – Где я буду спать?

– В моей комнате. Мама постелила тебе на полу.

– Очень любезно с ее стороны. – Он перестал расхаживать и улыбнулся мне. – Хотя я не думаю, что воспользуюсь этой постелью!

Я почувствовала облегчение от того, что его как будто отпустило, но вскоре он снова зашагал туда-сюда.

– У тебя есть краска для волос? – Он вытащил из нагрудного кармана смятую пачку «Житан» и дрожащими пальцами прикурил сигарету. Я тоже потянулась за сигаретой, хотя никогда не курила. Себастьян зажег ее для меня, и я вдохнула едкий сухой дым, отмахиваясь от него, когда струйки спиралями взвились вверх. Мама не хотела бы, чтобы завтра на кухне пахло пепельницей, поэтому я открыла ставни, которые он только что затворил, и распахнула окно. Себастьян вжался в дальний угол, прислонившись спиной к шкафу. – Думаю, надо покрасить волосы сегодня ночью, на всякий случай.

– Я не уверена, что у нас прямо сейчас найдется краска. Мама ничего не говорила. – Я сделала еще одну затяжку, мои пальцы дрожали. – Тебе придется пока посидеть дома. Не волнуйся, никто сюда не явится.

Он затушил сигарету в пустой кофейной чашке, стоявшей на буфете.

– Тогда закрой ставни. Так будет безопаснее. – По его безжизненному тону я поняла, что он ожидал от нас более продуманного плана действий, но мама лишь в последний момент вспомнила про краску для волос, а такую роскошь нелегко было достать.

– Давай ложиться спать. – Он взял меня за руку, и мы вышли из кухни, оба охваченные чувством неловкости.

Мы молча разделись и скользнули в мою односпальную кровать. Он обвил меня руками и притянул к себе; наше дыхание, поначалу прерывистое, вскоре успокоилось и вошло в синхронный ритм, когда мы закрыли глаза. Мы не разговаривали и не занимались любовью, но то погружались в сон, то выходили из него, шевелились, просыпаясь, а затем снова засыпая. Я так и оставалась в его объятиях. Они придавали мне чувство защищенности, хотя я знала, что это всего лишь иллюзия. Опасность витала в воздухе, и мы вдыхали ее всю ночь напролет.

Очень ранним утром я распахнула глаза и увидела, как солнечный свет пробивается сквозь щели в ставнях. Ровное и неглубокое дыхание Себастьяна подсказывало, что он спит, поэтому я решила еще подремать.

Громкий стук разбудил меня. Себастьян тут же открыл глаза.

– Откуда это? – прошептал он.

Похоже, барабанили в дверь. Я вцепилась в него:

– Не двигайся. – Я накрыла его с головой простыней, обхватила его руками, моля о том, чтобы нашлась какая-то другая причина для настойчивого стука.

Снова постучали.

– J’arrive, j’arrive[77], – донесся мамин возглас.

Я затаила дыхание, обнимая Себастьяна, на глаза навернулись слезы. Пожалуйста, мама, избавься от них.

В гробовой тишине я услышала, как открывается входная дверь. Тяжелые шаги эхом отдались в ушах, затем громкий голос крикнул:

– Il est où? Где он?

Я крепче сжала голову Себастьяна. Бежать некуда. Нет и времени на побег. Я накрыла его своим телом. Боже, прошу, сделай так, чтобы они не зашли в мою спальню.

Шаги прогрохотали по коридору. Дверь спальни распахнулась. На пороге стоял крупный мужчина.

– Он здесь! – раздался его крик.

Вбежал еще один мужчина. Он пнул ногой кровать:

– Вылезай! Живо!

Я крепче прижала Себастьяна к себе, паника просачивалась сквозь каждую пору моей кожи. Я вцепилась в него изо всех сил. Мужская рука замаячила у меня перед глазами, а уже в следующее мгновение схватила Себастьяна и вытащила его наружу. Я потянула на себя простыню.

– Пожалуйста! – вырвался у меня вопль. – Он на нашей стороне!

Другой мужчина приблизил свое лицо почти вплотную к моему.

– Заткнись, шлюха. – У него изо рта пахло уксусом. Я отпрянула, закрывая лицо простыней.

– Одевайся! – крикнул один из мужчин Себастьяну.

– Sale Boche![78] – крикнул другой.

– Хороший бош – мертвый бош. – Голос третьего мужчины прозвучал ужасающе холодно и твердо. Страх пронзил меня насквозь. Содрогаясь всем телом, я вцепилась в простыню, бессильная помочь Себастьяну.

– Мама! – закричала я. – Мама! Сделай что-нибудь! – Я никак не могла ее разглядеть. Ее там не было. – Мама! – снова позвала я. – Пожалуйста!

Глава 35

Париж, 19 августа 1944 года

Элиз



Прошло два дня, а я по-прежнему ничего не ела и спала лишь урывками, когда усталость брала верх. Я не могла говорить и не могла ясно мыслить. Мой разум вращался в каком-то заколдованном круге. Как, черт возьми, они узнали, что Себастьян здесь? Должно быть, кто-то предупредил их. Нас выследили. Это моя вина. Мне не следовало уговаривать его вернуться со мной. Должно быть, это Изабель проболталась Мари.

Мужской голос снова и снова звучал в моей голове. Всякий раз, когда я закрывала глаза, он возвращался, еще более громкий. Хороший бош – мертвый бош. От того, с какой убежденностью он произносил это, меня бросало в дрожь, и ужасные видения заполоняли сознание. Вот Себастьяна уводят в какой-то маленький переулок, где он стоит на коленях, заложив руки за голову. Один выстрел в затылок – и его тело бросают там же, пока не очистят улицы. Я скомкала простыню и засунула ее в рот, останавливая крик, рвущийся из самых глубин души. Он прозвучал как приглушенный вопль, долгий и низкий. Это моя вина. Я привела его сюда, несмотря на все его опасения. Какое высокомерие! Какое невежество! Боже, как я ненавидела себя!

Мама на цыпочках вошла в мою затемненную комнату, поставила поднос с едой на прикроватный столик. Я притворилась спящей, но когда она вышла, все так же на цыпочках, открыла глаза и повернулась, чтобы посмотреть, что мне принесли. Еще один укол вины пронзил меня, когда я увидела два тонких ломтика хлеба и ложку сливового джема на краю тарелки. Мы приберегали этот джем на черный день. Но я все равно не смогла бы его съесть. Желудок, хоть и пустой, скрутило в агонии, пронзающей каждый мой нерв. Снова свернувшись калачиком, я сомкнула веки, и на меня накатила волна изнеможения.

Дверь спальни со скрипом отворилась.

– Элиз, – прошептала Изабель. – Ты спишь?

– Да, – пробормотала я.

Она все равно вошла, закрывая за собой дверь.

– Ты меня ненавидишь? – Я повернулась и взглянула на нее – застывшего в неловкой позе, еще совсем ребенка, который пытался справиться с взрослыми проблемами. В тот момент я почти возненавидела ее. – Прости за то, что я рассказала Мари о твоем парне. – Я вздохнула. К такому разговору я определенно не была готова. Но я подвинулась на кровати, освобождая место для нее. Изабель устроилась рядом со мной. – Я не хотела говорить Мари. Мне действительно жаль, Элиз.

– Ты говорила кому-нибудь еще?

– Нет! Клянусь, я этого не делала! – Ее голос дрогнул, и я поняла, что она говорит правду. – Тебе скоро станет легче? – Она потянулась к моей руке под одеялом.

Я не думала, что когда-нибудь мне станет легче. Мысли о Себастьяне причиняли мне физическую боль. Я отвернулась от Изабель, зарывшись лицом в подушку. Изабель обняла меня тонкими ручками и прижалась головой к моей сгорбленной спине. Я почувствовала, как она дрожит, и догадалась, что ее душат слезы. Мне пришлось взять себя в руки, притвориться, что со мной все в порядке, когда на самом деле я умирала. Сделав глубокий вдох, я отринула боль и повернулась к ней. Говорить я не могла, но крепко держала ее в объятиях, позволяя ей выплакаться. Когда дрожь утихла, я погладила ее мокрое лицо.

– Это я виновата. Это все моя вина. Элиз, прости меня.

Возможно, все произошло по ее вине. Мари могла рассказать кому-то еще, и пошло-поехало; Себастьяна наверняка поносили как эсэсовца или гестаповца.

– Давай вставать, Изабель. – Я старалась говорить твердым голосом, как будто вполне владею собой. Эту роль мне теперь предстояло играть. Но оторвать себя от кровати оказалось не так-то просто.

Я прошла в ванную и встала под прохладную воду, пытаясь унять жгучую боль во всем теле. Потом побрела на кухню. Мама склонилась над раковиной.

Она тут же обернулась и поймала мой взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? – Ее тон был мягким и нежным, но она быстро отвела глаза, как будто спрашивала о простуде.

Я не смогла ответить. Вместо этого я взяла у нее из рук брюкву, которую она только что промыла.

– Нарезать? – Мне нужно было чем-то занять себя. Я достала из шкафа разделочную доску, положила ее на кухонный стол, потом вытащила острый нож из деревянной подставки и с силой вонзила его в толстый кругляш брюквы. Он поддался довольно легко, разломившись на две части, и я продолжила нарезать, и кусочки становились все мельче и мельче.

– Достаточно. – Мама тронула меня за локоть. – Остановись, Элиз. Хватит!

Глава 36

Париж, 22 августа 1944 года

Элиз



Я лежала без сна в своей постели, стараясь не думать о том, что они могли сделать с Себастьяном. Но как не думать об этом? Как остановить видения, наводняющие мой разум? Его безжизненное тело в луже крови. Вместо этого я пыталась вспомнить, как загорались его глаза, когда он видел меня; как я притворялась спящей, когда чувствовала на себе его ласкающий взгляд; как он импульсивно, по-детски, смеялся; как плакал. Я цеплялась за свои воспоминания, зная, что со временем они поблекнут, а ведь это все, что у меня осталось. Воспоминания.

Мама пыталась вселить в меня надежду на то, что его могут обменять как военнопленного; скажем, кого-то из участников движения Сопротивления выдадут в обмен на Себастьяна, но что она могла знать? Я бы все отдала, чтобы это выяснить, но у нас не было никаких связей, не у кого было спросить.

Мы жили в ожидании на ничейной земле, в отрезанном от снабжения Париже, и понятия не имели, когда сюда доберутся союзники. Кто-то говорил, что нацисты разрушат Париж перед отходом, что они способны на такое варварство. Но я думала лишь о том, что города можно восстановить. А вот людей не вернешь.

Вздохнув, я повернулась на другой бок. И в тот же момент дом содрогнулся от прогремевшего неподалеку взрыва.

– Мама! Мама! – раздались крики Изабель.

Я затаила дыхание, пока дребезжали окна и двери.

Мама ворвалась в мою комнату, держа Изабель за руку. Свободной рукой она подняла меня, и мы втроем пошли в ее спальню, где устроились на кровати, прижавшись друг к другу. На рассвете взрывы наконец стихли. Мы дремали, пока слишком яркий солнечный свет не пробился сквозь щели в ставнях. Тогда мы оделись и вышли на улицу.

Мир изменился.

Мимо прошагала женщина, одетая в мужские брюки, с винтовкой, перекинутой через плечо, и повязкой FFI на предплечье. Выйдя на главную улицу, мы увидели плакаты, приколотые к белым каменным стенам, призывающие нас, граждан, к оружию. Открыто продавались газеты движения Сопротивления. Атмосфера была наэлектризованной.

Наша соседка Иветт пронеслась мимо нас.

– Мы идем на Елисейские Поля, – крикнула она. – Вы с нами?

Мама посмотрела на Иветту.

– Разве это не опасно?

Иветта пожала плечами.

– Теперь уже не так опасно. Боши просто хотят убраться отсюда.

– Но взрывы прошлой ночью. Это устроили они?

– Должно быть. В Люксембургском саду засели недобитки. – Она пристально посмотрела на меня, но я не смогла прочитать выражение ее лица. – Сейчас все выходят на улицы, – продолжила она. – Союзники будут здесь с минуты на минуту.

– Пожалуйста, мама. Я хочу пойти. – Глаза Изабель сияли от возбуждения.

Мама взяла меня за руку.

– Давай поставим Изабель между нами. Они же не станут стрелять в двух женщин и ребенка.

Иветта взяла маму за другую руку, и мы направились к Сене. Мама, Иветта и Изабель запели:

– Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrive…[79] – Я попыталась присоединиться к ним, но у меня перехватило горло. После четырех долгих лет наконец-то наступало освобождение, но мое сердце было словно налито свинцом. Это заставило меня усомниться в верности собственной стране. Я как будто лишилась своих корней. И чувствовала себя потерянной.

– Тиранам смерть – и нет пощады! – громко и ясно пропела Изабель.

Мы держали путь в сторону Café de Flore, проходя мимо закрытых cafés, заколоченных магазинов и баррикад. Улица стремительно наполнялась людьми – поющими, кричащими, и нас унесло вместе с толпой, хлынувшей на мост Александра III, к площади Согласия.

В воздухе прогремел взрыв. Люди закричали, попытались бежать, но лишь натыкались друг на друга, возникла давка. Я крепче сжала руку Изабель. Толпа остановилась. Плотные клубы дыма поднимались над крышей Гран-Пале.

– Allez![80] – Толпа снова потянулась вперед, к огню, как мотыльки на пламя. Я бросила взгляд на отель «Крийон». Зловещие немецкие танки выстроились перед фасадом здания. Они что, собирались стрелять в нас?

– Давай же! – крикнула Иветта, толкая меня в плечо. – Идем!

– Нет! Там танки!

Но толпа напирала, не оставляя нам возможности удержаться на месте. Увлекаемые этим потоком, мы вытянули шеи, в ужасе таращась на пламя, прорывающееся сквозь кровлю, на столбы густого серого дыма со странным розовым оттенком. Испуганное конское ржание заставило меня содрогнуться. Должно быть, цирковые лошади оказались запертыми внутри. Пожарная команда ворвалась во дворец. Оттуда выскочила одинокая лошадь. Немецкие солдаты подняли винтовки и выстрелили в пожарных, но попали в лошадь. Животное с глухим стуком рухнуло на землю, обмякнув, как гротескная марионетка. Я отвернулась. Изабель истошно вскрикнула.

– Grand Palais![81] – завопила какая-то женщина. – Как они могли? Я их ненавижу! Это не люди. Они – монстры, и я буду ненавидеть их до скончания времен.

– Нам надо уходить! – Мама потянула Изабель за руку.

Я обернулась, и меня потрясло другое зрелище: какие-то люди сидели в шезлонгах на газоне в конце Елисейских Полей. Они наблюдали за происходящим, как зрители в театре. Мне это приснилось? Или это призраки? Я закрыла глаза, крики эхом отдавались вокруг. Себастьян! Себастьян! Почему ты не сбежал со мной? Где ты теперь?

– Я хочу домой, – захныкала Изабель.

Я открыла глаза и притянула ее в свои объятия, прижимаясь к тонкому хрупкому тельцу. Горячие слезы текли по моему лицу. Сквозь их мутную пелену проступили размытые силуэты людей, обступивших палую лошадь. Нет! Только не это! Я отвернулась, заслоняя от Изабель жуткую сцену. Перочинными ножами и всем чем ни попадя горожане кромсали плоть лошади, отрывая куски мяса и запихивая их в свои сумки. Вот что голод делал с людьми.

Глава 37

Париж, 23 августа 1944 года

Элиз



Стыд, страх и отвращение бурлили в моих венах, пока мы брели обратно домой. Люди настолько изголодались, что готовы были рвать мертвечину. Мы тоже недоедали, но никогда не зверели от голода. Это заставило меня задуматься о том, как выживали в последние четыре года те, у кого не было связей и какого-либо дохода. По крайней мере, нас кормила моя зарплата банковского служащего.

Недалеко от площади Сен-Мишель нам встретилась группа людей с кирками в руках. Они взламывали брусчатку, выстроившись цепочкой; два человека снимали бетонную плиту и передавали ее следующему, а тот в свою очередь передавал дальше, и так до самой баррикады, которую они возводили.

– Хочешь нам помочь? – крикнул один из них.

Я отрицательно покачала головой. Мужчина выглядел разочарованным, и я заметила, что несколько женщин скептически оглядели меня, что усилило мое и без того мучительное чувство стыда и предательства.

– Ты останешься и поможешь, – сказала мама. – Я отведу Изабель домой. – Я была измотана и все еще испытывала боль, спазмы то и дело схватывали желудок. Мне просто хотелось пойти домой. Но мама настояла. – Иди, Элиз. Ты должна быть с ними, строить баррикады. – Она говорила напористо, да и, по сути, была права. Пришло время показать, какая из меня патриотка.

Я послушно направилась к группе.

– Буду рада помочь, – обратилась я к тому парню, что окликнул меня. И как только эти слова слетели с моих губ, мне открылась правда. Я действительно хотела помочь. Пусть в моем сердце поселилась пустота, но я хотела быть частью происходящего. Эти люди открыли передо мной иное пространство, впуская меня, и я сразу почувствовала себя востребованной, уже членом команды.

– Salut.[82] Я – Тереза, – заговорила женщина слева от меня. В мужских шортах, подпоясанных широким кожаным ремнем, и тяжелых коричневых ботинках. Я невольно уставилась на ее голые ноги.

– Элиз, – ответила я. К ней прилетел очередной кусок бетона, и она передала его мне. От такой тяжести у меня подогнулись колени, но я устояла и сумела передать эстафету. Солнце нещадно палило, и я вытерла струйку пота, скатившуюся по лицу. Потом взглянула на Терезу. – Видели дым над Гран-Пале?

– Oui! Merde! Боши все еще здесь! Засели в тех шикарных отелях на площади Согласия, превратили их в цитадели. Да ладно, не боись, – подбодрила она меня. – Только что передали, будто американские генералы уже прибыли в Отель де Виль[83]. Значит, скоро их армии и танки доберутся сюда. И тогда мы начнем наступление.

Наступление? Ее уверенность впечатляла. Я задалась вопросом, захотят ли женщины вроде нее покорно вернуться к заботе о своих мужьях и семьях после того, как почувствовали вкус борьбы? Эта война разрушила социальные барьеры, барьеры между мужчинами и женщинами, между классами. Мы все стали заодно.

– Однако будь осторожна, – продолжила она. – Боши держат снайперов на крышах. Вчера застрелили двух женщин, а прошлой ночью была стрельба на бульваре Сен-Мишель, прямо рядом с кинотеатром.

Следующая плита перекочевала мне в руки, и пришлось отвлечься от разговора.

Мужчина, который первым позвал меня, подошел к нам, протягивая мне кружку.

– Ты, наверное, пить хочешь. Мы собираемся сделать небольшой перерыв.

– Спасибо. – Я взяла у него кружку, жадно глотая воду, ощущая на себе его взгляд.

Затем он повернулся к Терезе:

– Ты знала, что эти ублюдки отправили еще один поезд из Дранси всего несколько дней назад? Надо было брать лагерь штурмом. Эх, если б только у нас было больше оружия! – Он помолчал. – Хорошо хоть к нам вернулась наша полиция.

– Они не очень-то торопились. – Тереза уперла руки в боки, выгибая спину.

– Лучше поздно, чем никогда. – Мужчина поднял бровь.

– Как думаете, немцы долго будут сопротивляться? – заговорила я, оглядывая своих новых знакомых, собравшихся на короткий перекур. Они больше походили на друзей, которые вместе строят дом, чем на солдат, готовых убивать. Или умирать.

– Фон Хольтиц[84] будет защищать город до последнего солдата. Все зависит от того, сколько у него людей.

– И они вполне могут заложить бомбы, прежде чем отступить, – добавила Тереза.

– Да. Этого нельзя исключать.

– Я просто хочу, чтобы союзники поторопились и добрались сюда наконец. – Тереза вытерла лоб.

– Если только они не захватят власть, когда придут, – вмешалась пожилая женщина, сидевшая по другую сторону от меня. – Я доверяю американцам не больше, чем rosbifs[85].

– Это да. Нам придется быстро создать собственное правительство, – вторил ей мужчина. – Или они заполнят этот вакуум. Мы не можем позволить себе битву за власть между силами де Голля и коммунистами.

– Конечно, мы все поддержим Де Голля. – Я всегда предполагала, что он возглавит нацию, как только доберется сюда.

Пожилая женщина пожала плечом.

– Коммунисты вели большую часть боевых действий. Де Голля не было здесь, на земле. В отличие от нас. – По тому, как прозвучало это «в отличие от нас», можно было догадаться, что сама она, возможно, коммунистка, и я поймала себя на том, что защищаю Де Голля. – Он был одним из немногих политиков, готовых сражаться за Францию. У него не было выбора, кроме как делать это из Лондона.

– Если только он признает, какую борьбу мы здесь вели. И сколько людей мы положили. – Мужчина посмотрел мне в глаза, и я подумала, что он, должно быть, потерял кого-то близкого. Мы все кого-то потеряли.

Он был прав: мы должны признать подвиг мужчин и женщин, которые все эти годы боролись в подполье, рисковали своими жизнями, теряли любимых.

После перерыва я работала до тех пор, пока руки и спина не заныли от постоянного подъема тяжестей. У меня не было часов, но я чувствовала, как тикают минуты, и вот уже солнце склонилось к горизонту. Силенок у всех заметно поубавилось, и люди начали расходиться.

– Ты где живешь? – спросил все тот же парень, который первым окликнул меня.

– Сен-Сюльпис.

– Мне в ту же сторону. Хочешь, пройдемся вместе?

Кровь прилила к моим щекам.

– У меня встреча с подругой, – солгала я.

– Тогда, может, увидимся завтра. – Он выглядел немного удрученным.

Я брела домой в одиночестве. И хотя была совершенно без сил, остановилась у церкви на площади и зашла, чтобы поставить свечку за Себастьяна.

Глава 38

Париж, 24 августа 1944 года

Элиз



– Bonjour, les filles[86], – крикнула мама с порога и прошла на кухню. – Я выходила купить немного еды. – Она стянула с головы платок, встряхивая его. – Льет как из ведра, и вот все, что мне удалось раздобыть. – Она протянула нам две картофелины.

– На завтрак? – Изабель сморщила нос.

– Это лучше, чем ничего. Давайте их отварим. – В желудке было настолько пусто, что я уже чувствовала головокружение и слабость.

– Но у нас нет газа, – напомнила мне мама. – Не можем же мы съесть их сырыми.

Я чуть не заплакала от отчаяния. Должно же быть что-нибудь съедобное! Я почти пожалела о том, что мы не отбросили брезгливость и не урвали хоть немного конины на вчерашнем марше. Мне вспомнился пикник с Себастьяном в его гостиничном номере – сыр, хлеб, шоколад; кажется, я все бы отдала, чтобы повернуть время вспять и снова оказаться там. И не приводить его в этот дом.

– Что ж, придется съесть наши аварийные запасы. – Мама открыла дверцу буфета, когда-то полного всяких консервов. – Здесь последняя банка белой фасоли.

К полудню дождь наконец прекратился, оставляя после себя влажную удушливую жару, и я выглянула из кухонного окна, гадая, чего же ждут союзники. День тянулся долго, и когда уже сгущались сумерки, громкий стук в дверь вывел нас из летаргии. Мама пошла открывать.

Голос Натали звенел от волнения:

– Наши солдаты здесь! Я их видела! На танках. Французские солдаты!

Мы выбежали из дома, в спешке даже не застегнув сандалии. Как только мы свернули на рю де Сен, до нас донесся шум толпы. Людской поток хлынул к реке, дети подпрыгивали на плечах взрослых. На площади Сен-Мишель молодые парни и девушки, повисая на крыльях статуи святого, выкрикивали:

– Notre jour de gloire est arrivé! Paris est libre![87]

Мы потеряли Натали в толпе, но это не имело значения; все устремились в одном направлении – к Отель де Виль. По улицам медленно двигалась колонна танков, покрытых французскими флагами. Молодые бойцы FFI и женщины, сидевшие на танковых башнях, махали нам. Другие женщины бежали рядом, простирая к ним руки, горя желанием тоже забраться наверх.

Я пригнулась.

– Забирайся ко мне на плечи, Изабель. – Она вскарабкалась мне на спину, обвивая тощими ногами мою шею, и мы зашагали вдоль колонны танков. Некоторые солдаты строчили записки, затем сворачивали их и бросали в толпу. Один молодой солдат нагнулся и вручил записку Изабель. Она передала мне, и при свете уличного фонаря я прочитала единственную строчку:

Ma chère Maman, Je suis rentré! Je t’embrasse très fort. Ton fils Jean[88].



На обороте был написан парижский адрес. Я сунула записку в карман, планируя завтра же доставить ее лично и сообщить матери Жана радостную весть о том, что ее сын вернулся.

Мы последовали за танками к зданию мэрии, где они присоединились к другим танкам, уже выстроившимся вдоль фасада; их орудия были направлены на площадь. Из громкоговорителя прогремел голос. В толпе воцарилась тишина.

– Откройте дорогу на Париж для союзных армий, выследите и уничтожьте остатки немецких подразделений. – Пламенная речь разносилась в ночи. Выступал полковник Роль-Танги, лидер Сопротивления, коммунист. – Объединитесь с дивизией Леклерка для общей победы.

Колокола собора Парижской Богоматери, умолкшие во время оккупации, разразились праздничным звоном. Церковные колокола услышали призыв и зазвенели по всему Парижу, песнью самого Бога проникая в душу, убеждая не терять веру. Я крепко сжала мамину руку. Неужели это и впрямь конец оккупации? Слезы текли по моему лицу, когда я стояла плечом к плечу со своими соотечественниками, объединившимися против тирании последних четырех лет. И неважно, кто из нас был коммунистом, кто присоединился к движению «Свободная Франция»[89], а кто ничего не делал, просто ждал. Все мы были французами и в тот момент – единым целым. Как бы я хотела, чтобы Себастьян оказался рядом со мной!

Огни залили площадь. Наши голоса присоединились к тысячам голосов, взревевших подобно урагану, взывая к свободе.

Глава 39

Париж, 25 августа 1944 года

Элиз



На следующее утро Изабель запрыгнула ко мне на кровать, пробуждая меня от сна без сновидений.

– Вставай, мама зовет! – прозвучал ее взволнованный голос. – Она припасла для нас что-то особенное.

Когда я вошла в гостиную, мама стояла там с большим мотком красной ленты в руках.

– Нам надо принарядиться. Де Голль должен прибыть с минуты на минуту.

Темные глаза Изабель искрились восторгом, когда мама обвязала лентой ее белый сарафан, а затем надела ей на голову ярко-синий берет. Сестренка выглядела чудесно, как сияющий символ будущего. На маме было красное платье, на шее повязан белый носовой платок, а на ногах блестели синие туфли.

– Теперь твоя очередь. – Мама улыбнулась мне. – Ступай, найди что-нибудь подходящее.

Я застыла на месте. Мне слышался голос Себастьяна, эхом отдающийся вокруг; я чувствовала на себе его мягкий взгляд, читающий мои мысли; его дух как будто продолжал жить во мне. И он наверняка хотел бы, чтобы я праздновала вместе со всеми.

– Как насчет темно-синего платья? – предложила мама. – А этим мы его оживим. – Она протянула мне широкую полоску красной ленты.

Мы втроем выстроились перед высоким зеркалом – мама стояла посередине, обнимая нас за плечи. Все выглядели такими тощими, такими бледными. Но счастливая улыбка Изабель озаряла наш семейный портрет. Я знала, что этот миг она запомнит навсегда; о нем станет рассказывать своим детям. Мы переживали великий исторический момент.

Мама наклонилась, поцеловала Изабель в макушку, а потом чмокнула меня в щеку.

– Ваш отец скоро вернется домой, и мы снова будем вместе. Это все, что имеет значение. – Я посмотрела ей в глаза, понимая скрытый смысл ее слов. Нет, это далеко не все, что имело значение. Во всяком случае, для меня. Неужели она всерьез думала, что я забуду Себастьяна?

Охваченные эйфорией, мы даже не вспомнили о том, что нам нечем позавтракать, и поспешили на улицу. В городе царило настоящее столпотворение, а от криков и гомона закладывало уши. Мы с трудом продвигались по рю Сен-Жак. Танки, увешанные флагами и букетами, образовали затор – женщины вскарабкивались на колеса гусениц, протягивали руки, ожидая, когда им помогут забраться наверх, к американским солдатам. Какой-то солдат спрыгнул со своего танка и бросился в толпу, и девушки повисли на нем гроздьями, осыпая его поцелуями.

Мы остановились на мосту Александра III, завидев немецкие танки у отеля «Крийон». Один из них выстрелил прямо по Елисейским Полям. Толпа отпрянула назад, взрываясь криками ужаса. Мы с мамой и Изабель прижались друг к другу, затаили дыхание, опасаясь очередного залпа.

– Это все еще опасно, – прошептала мама. – Нам надо вернуться домой.

– Нет! – Изабель отстранилась от нас. – Я хочу остаться. – Мы подождали еще несколько минут. Новых выстрелов не последовало, и толпа осмелела, двигаясь вверх по обсаженной деревьями авеню. Флаги со свастикой уже сняли, и теперь французские флаги развевались на ветру. Они давали нам чувство защищенности, пока мы продолжали путь по Елисейским Полям. Безумная и опасная затея, но я понимала, что каждый из нас должен быть частью происходящего. Наверное, с таким же запалом бросались в бой солдаты – чувствуя себя непобедимыми и безрассудно храбрыми.

До конца дня тут и там раздавались беспорядочные выстрелы, но люди все равно пели, танцевали, целовались. И я тоже пела, улыбалась, смеялась. Я делала это ради Изабель. Ради Франции. Я делала это ради всех тех, кто отдал свою жизнь за нас, за свободу.

Когда дошла весть о том, что де Голль вот-вот прибудет в Отель де Виль, мы поспешили по рю Риволи и оказались на месте как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поднимается по лестнице и заходит внутрь. Динамики, установленные на площади, передавали нам его слова:

– Paris! – воззвал он.

Толпа неистовствовала, скандируя: «Paris!» Наш любимый город. Мое разбитое сердце воспарило, услышав это единственное слово, произнесенное нашим истинным лидером.

Толпа затихла, когда прозвучали его следующие слова.

– Paris outragé! Paris brisé! Paris martyrisé! Париж осквернен! Париж сломлен! Париж измучен!

– Mais Paris libéré! Но Париж свободен!

Наши сердца бились как одно от гордости за родную страну. Де Голль вышел на балкон – высокий, статный, благородный человек. Тот, кто никогда не терял веры, никогда не сомневался в силе духа Франции, никогда не бросал свой народ и не поддавался тирании. И вот он был здесь, объединяя нас в победе. Он был нашим героем. Де Голль и был Францией.

Мама обняла меня за плечи и прошептала на ухо:

– Мы выиграли войну, Элиз!

Выиграли войну? Но разве были в ней выигравшие? Мне казалось, мы все что-то потеряли. И оставалось только делать вид, что это не так. Никто никогда не смог бы узнать, что на самом деле таилось в моем сердце.

Глава 40

Париж, 26 августа 1944 года

Элиз



Следующий день выдался ясным и солнечным, и когда ранним утром мы с Изабель вышли за хлебом, казалось, будто наступил новый рассвет для Франции. Даже свет стал ярче, белый камень османовских особняков поблескивал в лучах позднелетнего солнца, листья высоких каштанов колыхались на легком ветерке, переливаясь всеми оттенками зеленого.

В тот вечер, пока не стемнело, я вышла во внутренний двор, чтобы вынести мусор. Натали запихивала какую-то бумагу в уже переполненные мусорные баки. Она не улыбнулась и не поздоровалась со мной, просто смерила меня холодным взглядом.

– Bonsoir, Натали. – Я помнила, что вежливость – лучшая форма защиты. Я подняла крышку одного из баков.

– Элиз, – ответила она тихим голосом. – Я должна тебе кое-что сказать.

– Да? – Страх просачивался в кровь, и пульс участился.

– Я слышала. Твое имя значится в списке.

– Что еще за список? – Сердце сжалось от ужаса, точно зная, о каком списке идет речь.

– Список женщин, которые… – Она не смогла закончить фразу. – Они придут утром. У тебя еще есть время спрятаться.

Прятаться? Я покачала головой, злость вытеснила страх. При мысли о том, что они придут в наш дом, напугают мою младшую сестру и маму, во мне закипел праведный гнев. – Откуда ты знаешь?

– Мне кое-кто сказал.

– Кто? Натали, кто! Кто тебе сказал?

Она посмотрела на меня, поджав губы:

– Я говорю это только для того, чтобы помочь тебе.

Я захлопнула крышку мусорного бака.

– Чтобы помочь мне! Тогда скажи, с кем ты разговаривала.

Но она, как лиса, ускользнула, оставляя меня дрожать от страха и ярости. Я никому не причинила вреда. Я не выдала никаких секретов.

Я прокралась обратно в квартиру. Изабель уже была в постели, а мама читала газету в гостиной. Она подняла глаза, когда я вошла.

– С тобой все в порядке? – спросила она. – Ты выглядишь такой бледной. – Она сложила газету. – Я беспокоюсь о тебе. Ты ведь так долго болела.

Я подумала, не рассказать ли ей о том, что узнала от Натали, но потом решила, что не стоит. Лучше разобраться с этим в одиночку. В ту ночь я лежала на кровати полностью одетая, готовая в любой момент вскочить и сбежать. Но мысль о том, что они вытащат Изабель из постели, выпытывая у нее, куда я делась, ужасала меня до дрожи.

Еще не занялся рассвет, а я уже знала, что делать дальше. Я выскользнула из постели и прислушалась, но тишину нарушало лишь мое хриплое дыхание, эхо моего страха. На трясущихся ногах я прошла в ванную и посмотрелась в зеркало.

– Courage[90], – прошептала я своему отражению, поглаживая гладкие темные волосы.

Я открыла шкафчик под умывальником и достала маленькую корзинку. Из-под расчески торчали ножницы; я вытащила их за дужки, открыла и ловко щелкнула лезвиями. Потом снова посмотрела в зеркало, поднимая со лба упавшую прядь. Затаив дыхание, я поднесла открытые ножницы к самым корням и быстро срезала ее, наблюдая, как темные завитки соскальзывают в раковину. Это всего лишь волосы, успокаивала я себя, когда тихие слезы покатились по щекам. Всего лишь волосы. Не отрывая глаз от зеркала, я продолжала орудовать ножницами, пока не состригла все волосы. Из зеркала на меня смотрела незнакомка – кожа да кости, впалые серые щеки, глаза темные и большие.

Звук разбитого стекла нарушил предрассветную тишину. Я бросила ножницы в раковину и обхватила руками остриженную голову. О боже, они уже здесь! Кровь забурлила в венах. Воздух в легких застыл.

В дверях появилась мама.

– Нет! Элиз! – Она потянулась ко мне. – Что ты наделала?

Я отступила назад, упираясь спиной в раковину. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались.

– Они пришли за мной, мама! – задыхаясь, вымолвила я. – Они здесь!

– Нет! – Она отшатнулась, прижимая ладони к щекам. – Нет!

– Salope! Salope! Salope de Boche![91] – Яростные проклятия за окном звучали все громче. Объятая ужасом, я протиснулась мимо мамы.

Не останавливайся. Не думай. Просто уходи. Я направилась в гостиную, навстречу крикам и воплям.

Изабель стояла в полумраке коридора. Она выглядела такой маленькой, такой хрупкой!

– Прости, Элиз, я так виновата, – проговорила она сквозь слезы.

Я не могла позволить им вломиться внутрь. Я метнулась обратно в гостиную, распахивая дверь. На полу поблескивало битое стекло, а снаружи, под железной балюстрадой, стояли они – с десяток мужчин.

– Putain de Boche! Немецкая подстилка!

Они хотели крови. Моей крови. Леденящий холод пробрал меня до костей. Крепко обхватив себя руками, я попыталась унять сильную дрожь.

Голова одного из мужчин возвышалась над остальными, его лицо было искажено ненавистью. Десятки рук помогали ему карабкаться наверх, чтобы он мог перелезть через балюстраду.

– Элиз! – Мама вбежала в комнату, схватила меня за руку, пытаясь оттащить от окна.

– Нет! – Я отдернула руку. Краем глаза я заметила Изабель – темные глаза широко распахнуты от страха, ребра просвечивают сквозь бледно-розовую ночную рубашку. – Мама, – прошептала я. – Уведи ее отсюда.

Мама двинулась к Изабель, прикрывая ее собой.

Я приблизилась к окну. Смелее. Не думай. И не смотри. Я сделала два больших шага. И оказалась лицом к лицу с тем человеком.

– Эта шлюха сама обрила себе голову! – Он плюнул в меня через разбитое оконное стекло.

Я взялась за ручку неповрежденного окна, медленно поворачивая ее. Оса, застрявшая между кружевной занавеской и окном, сердито зажужжала и вылетела, когда я распахнула окно. Не смотри на них! Я проследила за осой, взлетающей в небо. После чего забралась на подоконник и перекинула ногу через балюстраду.

Мужские руки потянулись ко мне, схватили, стащили вниз. С тошнотворным стуком я ударилась о твердый бетон. Боль пронзила локоть. Теперь чужие руки подняли меня, впиваясь пальцами в кожу. Кто-то стиснул мое лицо так, что хрустнула челюсть. Плевок растекся по носу. – Salope! Sale pute![92] – Грубые лапищи стали рвать на мне блузку.

Я вскрикнула. Колени подогнулись, и я соскользнула вниз. Руки снова оторвали меня от земли, удерживая на весу, и я болталась, как тряпичная кукла. Звонкая пощечина отбросила меня назад. Голова бешено закружилась. Я больше не управляла собой.

Меня потащили к открытому грузовику и бросили в кузов. Там уже набилось немало женщин. Одни плакали. Другие кричали. Третьи застыли в ступоре. Грузовик громыхал по улицам так, что кости мои сотрясались. Куда нас везли? Внезапно и резко грузовик остановился. Меня швырнуло вперед, но никто из нас не издал ни звука.