Фрида больше не слушала, она вежливо, но рассеянно кивнула и огляделась. Тут был совсем другой мир: бархатные сиденья, зеркала… Все столики были заняты. В воздухе стоял восхитительный запах гуляша, напоминая Фриде о доме сестры и зятя.

– Если ты не хочешь кофе, давай пойдем…

Эрдели с неизменной любезностью проводил ее до вагона второго класса и попрощался, слегка поклонившись и пожелав, чтобы «путешествие прошло хорошо».

Несмотря ни на что, эти два дня в Анкаре подарили Фриде покой. Теперь она смотрела в будущее с большей уверенностью и ясно представляла, как дальше устроит свою жизнь. Рано утром – клинические занятия, обход вместе с профессором и ассистентами в больницах Хасеки, Бакыркёе или в Джеррахпаша. Слушать, делать записи и задавать как можно больше вопросов, особенно в педиатрическом отделении. Она с некоторым страхом и волнением ждала педиатрической практики, где ей предстояло лицом к лицу встретиться с больными младенцами и детьми. Она знала, что временами ей будет трудно, но ей будет придавать сил уверенность, что она может им помочь. Теперь Фрида хорошо отдавала себе отчет, чтó она уже знает, на чем нужно сосредоточиться в учебе, что ей пригодится, а что совершенно бессмысленно. И эту ясность внушил ей Исмаил, его любовь к ней.

Она будет ждать от него письма и писать ему снова. Она перевела на турецкий недавно прочитанное стихотворение Пушкина и обязательно отправит в первом же письме к нему.

И сердце бьется в упоенье,И для него воскресли вновьИ божество, и вдохновенье,И жизнь, и слезы, и любовь.

Мечты о грядущих днях успокаивали и утешали ее, как колыбельная, которую она пела сама себе.

По вечерам она будет возвращаться в пансион, учиться, а когда почувствует, что силы на исходе, пойдет, как всегда, кормить кошек, а если среди них найдутся больные или калеки, постарается вылечить и их.

Если мадам Лоренцо не станет возражать, она будет слушать Чайковского на стареньком граммофоне и думать об Исмаиле…

Скрипя тормозами, поезд въехал на станцию Хайдарпаша.

Фрида спустилась на платформу и устремилась к выходу, на простор, ей хотелось поскорее убежать от толпы, от тускло освещенного вокзала. Но что это?! Среди встречавших она увидела зятя, в сером пальто и серой шляпе. Она удивилась. Что так рано здесь делает Ференц? Не мог же он приехать ее встречать. Или?.. Сердце внезапно сдавило. Что-то случилось в семье, пока она была в Анкаре! Но в таком случае Ференц не выглядел бы таким спокойным. Эмма, должно быть, рассказала ему о поездке Фриды, потому что ничуть не удивился, увидев ее. Он подошел, поцеловал ее в обе щеки, взял чемодан и жестом указал на носильщика. «Носильщик отнесет твой чемодан на паром…» Но взгляд его был в это время прикован к пассажирам, выходящим из вагонов первого класса. Он явно ждал не ее. Эрдели.

– Извини, мне пора, я должен еще кое-кого встретить, думаю, ты его знаешь, вы виделись у нас. Носильщику я уже заплатил.

Венгерский журналист вышел самым последним и издали помахал им обоим. Не дожидаясь, пока он к ним подойдет, Фрида последовала за носильщиком в сторону пристани, но обернулась на ходу.

Эрдели, уже разговаривавший с Ференцем на платформе, снова дружески помахал ей рукой.

– Прощай, Ингрид Бергман!

Фрида засмеялась. Странный человек, но определенно хороший. Что он делал в Анкаре? Он ничего не сказал об этом и не спросил Фриду, зачем она приезжала в столицу. Но он, должно быть, и сам все понял, увидев ее с Исмаилом. Итак, что за важный вопрос, о котором Ференцу непременно надо было узнать с утра пораньше? Она задумалась на мгновение. Но война нарушила все привычные обычаи. Эрдели мог доставить новости из Венгрии, от семьи Ференца, а удобнее всего им оказалось встретиться сегодня утром здесь, прямо на станции.

– Желаю тебе никогда больше не плакать, всегда смеяться! – крикнул Эрдели издалека.

Март 1943, Демиркёй

Моя дорогая Фрида, моя дорогая…

Вот уже пятнадцать дней, как я попрощался с Анкарой и обосновался в Демиркёе, и только сегодня поздно вечером наконец-то смог сесть, чтобы написать тебе. Если ты спросишь, сильно ли я занят, то я отвечу – да, но работой, увы, скучной и бессмысленной.

Добирались мы – я и мои товарищи, кому выпало служить вместе со мной, – долго. Поездом нас доставили до Визе, там мы пересели в конную повозку и по ухабистой грунтовой дороге, размытой после дождей, прибыли в Демиркёй. Тут дикая, пустынная местность, постоянно идут дожди и холодно: на вершинах Странджа еще лежит снег.

Первым делом я отправился на поиски жилья. Я нашел каменный дом, принадлежащий грекам, недалеко от поликлиники, где я работаю. Мы наняли его с тремя коллегами, которые показались мне единомышленниками, и, слава богу, я не ошибся. Арендная плата – пять лир на человека в месяц. Пять лир для меня теперь не слишком много, так как я получаю офицерскую зарплату и доплату на питание из-за войны. Но ты представить не можешь, как выглядит этот дом! Мы вчетвером занимаем две комнаты на верхнем этаже, других нет, потому что наш хозяин когда-то держал внизу скотину, и теперь на первом этаже жить невозможно. Что касается еды, в полдень мы обедаем у хозяев, а утром и вечером едим хлеб с оливками.

Исмаил сидел на кровати, накрытой москитной сеткой, и писал эти строки, положив клочок бумаги себе на колени, при слабом свете керосиновой лампы, но чувствовал, как веки наливаются тяжестью. Он глубоко зевнул. Продолжать не было сил, хотя он надеялся черкнуть сегодня несколько строк семье. Сосед храпел.

Позади еще один день, точно такой же, как предыдущие четырнадцать. С восьми утра до пяти вечера – обход лазарета на сорок-пятьдесят человек, заполнение бумаг, отчет батальонному врачу. Потом чашка чая с изюмом в городской кофейне, где можно послушать (если найти местечко рядом с шипящим радиоприемником) новости или музыку, поговорить о политике с завсегдатаями, сыграть в карты. Там, глядишь, уже и ночь. Он укладывался спать с «Идиотом» Достоевского, одной из трех или четырех книг, которые привезла в Анкару Фрида, но больше двух страниц осилить не мог и засыпал крепким сном на узкой кровати.

Увидев впервые эти кровати, молодые офицеры рассмеялись: над ними крепились москитные сетки.

– Все у нас есть, вот только москитной сетки не хватало. Будем спать под пологом, словно девицы какие-то!

Хозяин укоризненно покачал головой.

– Вот подождите, наступит лето! Будете молиться на нее.

Но больше всего нового врача Исмаила Босналы сейчас беспокоили чесотка и вши. Впрочем, одолеть вшей было довольно легко. Если не считать небольших высыпаний и зудящих ранок, вред от них солдатам был невелик. От вшей даже была своя «польза»: они покидали тело пациента, сообщая таким образом, что смерть близка. С Исмаилом поделилась этим наблюдением опытная медсестра, которую к нему приставили, и вскоре он сам мог убедиться в надежности признака.

Чесотку вылечить оказалось труднее. Несмотря на камфару и мыло, которые были в ходу со времен мировой войны, ничто не помогало. Более того, после обработки чесотка, казалось, только больше распространялась. Исмаил пребывал в недоумении, пока все та же медсестра не просветила его.

– Простите, лейтенант, но они морочат вам голову. Некоторые пациенты, если не все, за несколько курушей дают свои еще необработанные рубашки в «аренду». Видите, какое полезное заболевание. Все на нем зарабатывают и вместо учений на плацу развлекаются в лазарете. Если не примете меры, это так и будет продолжаться.

Если нагрянет инспекция, то обвинят в первую очередь доктора Исмаила Босналы. В ярости, что его так долго водили за нос, Исмаил пригрозил гауптвахтой тем, у кого чесотка не заживет в обычные сроки. Угроза оказалась эффективнее мыла и камфары и чудесным образом излечила все случаи «хронической чесотки» в батальоне.

Июнь 1943 – январь 1944, Бейоглу – Бакыркёй

Июнь 1943

Дорогая Фрида,

Прежде всего, поздравляю с успехами. Будь уверена, я очень горжусь твоими высокими годовыми баллами. Следующий год будет и трудным, и – не удивляйся – приятным. Ты лучше поймешь, что такое медицина, поскольку сможешь наконец воочию встретиться с пациентом и с болезнью. Ты не заметишь, как летит время, пока будешь наблюдать за профессором и ассистентами, за пациентом, пытаясь сама поставить диагноз. У меня есть для тебя совет: не возвращайся вечером в пансион к ведьме, пока не поработаешь в библиотеке. Это пойдет тебе только на пользу. На педиатрической практике старайся следить за руками профессоров и держись у них на виду. Твое будущее, как ты знаешь, во многом зависит от них. Я знаю тебя, ты боишься задавать вопросы, беспокоить, мешать другим. Но не стоит думать об этом. Недостаточно много трудиться и безупречно выполнять свою работу, нужно еще быть активной.

Специализируясь на педиатрии, не пренебрегай практикой по другим предметам. Даже если они не пригодятся тебе в будущем, ты лучше узнаешь преподавателей, а они узнают тебя, что никогда не помешает. О себе же мне особо нечего сказать. Дни по-прежнему однообразны. Две трети контингента отозваны во внутренние районы, поэтому я сейчас отвечаю за «стол» в лазарете. Однако выбор у нас невелик, едим булгур каждый день. Кажется, мы уже сами состоим из булгура. Кроме того, мы всегда наготове. Конечно, такой угрозы, как два года назад, уже нет, железнодорожное сообщение с Европой восстановлено, но нацистский флаг, развевающийся прямо у нас под носом, на границе с Болгарией, напоминает, что немцы еще сильны и опасны. Говорят, что нефти у них все меньше и меньше и они могут с помощью болгар попытаться прорваться на Кавказ через Турцию. Хотя я больше не верю в их победу, среди нас по-прежнему много офицеров, которые верят. Некоторые даже считают, что нужно присоединиться к ним против русских. Я им обычно отвечаю, что немцы еще не скоро придут в себя после Сталинграда. Но ты меня знаешь, я не люблю разглагольствовать; в кофейне я начинаю думать, чем бы полезным заняться. Например, я бы хотел оперировать как можно больше и совершенствоваться в хирургии. Это возможно, если меня направят в больницу в Чорлу. Комбат говорит, что тамошний главврач очень доволен моими отчетами. Но пока ничего определенного.

Моя просьба об отпуске отклонена из-за текущей обстановки. Что поделаешь, родина права… Но хотел бы я приносить стране больше пользы, чем сейчас.

У нас душно. С наступлением темноты рати комаров поднимаются из болота. Я не преувеличиваю, они выстраиваются как солдаты на фоне закатного горизонта, образуя серое облако. Их бесконечное жужжание наполняет наши уши. Когда я впервые увидел и услышал их, я не поверил своим глазам и ушам. Теперь мы молимся на москитные сетки, над которыми мы поначалу смеялись, но даже они не всегда спасают. Окна тоже затянули сеткой. Пробовали уже лимонный сок и уксус, они хотя бы немного отпугивают кровопийц. Но негодяи-комары как-то особенно любят меня.

(…)

Октябрь 1943

(…)

Я только что закончил «Идиота», он мне очень понравился, хотя поначалу было трудно читать по-французски, но я не сдавался и постепенно настолько увлекся, что уже даже не замечал, на каком языке читаю. У меня был очень хороший учитель. Может, когда-нибудь я буду читать и по-русски, как думаешь?

Знаешь, чего мне не хватает, кроме операций и тебя? Музыки! Что бы я ни отдал за радио в комнате. Увы, только в кофейне оно тут есть, ловит исключительно Стамбул, и если удается попасть на передачу, и если посетители настроены слушать музыку, и если они не говорят слишком громко и т. д. К счастью, мы хотя бы новости можем слушать.

Я перечитал написанное и понял, что много жалуюсь. Не читай мои жалобы и не жалей меня, потому что волноваться не о чем. Прямо сейчас вся Турция, вся Европа, почти весь мир страдают от боли и бедствий.

Знаю, что повторяюсь, но все, что я хочу, – это совершенствовать свои хирургические знания и навыки, вместо того чтобы сидеть сложа руки, пялиться на сорок пациентов, которые намного старше меня, и заниматься бюрократией…

Как поживают твои сестра и зять? Надеюсь, они в порядке. Несмотря на наши расхождения, зная, что ты часто их видишь и что ты можешь укрыться у них в случае проблем, я испытываю куда бóльшую радость, чем ты можешь себе представить. Передавай им мой искренний привет.

А как поживает «начальник службы безопасности»? Навещает ли ее покойный муж? Продолжается ли роман с Гитлером и Муссолини? Моя дорогая Фрида, не хочу заниматься предсказаниями, но будь осторожна. Не открывай ей свои мысли, не рассказывай, чем занимаешься. Тебе нечего скрывать, дорогая! Ты как чистый прозрачный кристалл. Но берегись ее!

(…)

Ноябрь 1943

(…)

Время от времени, если нас совсем заедает тоска по оставленному миру, мы собираемся вместе с друзьями и устраиваем вечер с раками и пивом – это все, что мы можем тут найти!

(…)

Январь 1944

(…)

Я пишу сейчас эти строки и вижу твое умное лицо, слегка застенчивую улыбку, которая освещает его, твой любящий и доброжелательный взгляд, твою рубашку, которая выглядит всегда белее, чем у других, и очень, очень тоскую по тебе.

А теперь скажу нечто противоположное.

Потому что твое предложение в последнем письме совершенно безумно. Но, как бы я ни тосковал по тебе, я должен сказать: нет, не приезжай. Это не Анкара, Фрида, это горы! Здесь нет гостиницы, есть только дом над хлевом, который я делю с друзьями, и вокруг никого, кроме солдат. Даже если бы ты была моей женой, я бы ни за что не привез тебя сюда.

Я совсем раскис. Комаров больше нет, но даже борьба с ними была хоть каким-то занятием. Моя единственная надежда – перевод в Чорлу.

Говорят, в Стамбуле похолодало. Я знаю, тебе всегда холодно. Представляю, как ты спишь, завернувшись в одеяла, видны только кончик носа и прядь чудных волос.

Уже поздно, собаки затихли, петухи больше не кукарекают, я набросил на плечи одеяло и пишу последние строки в тусклом свете керосиновой лампы, глядя на игру теней, которые повторяют каждое мое движение на стене.

Нет, ты не в Стамбуле, на самом деле ты здесь, со мной, и я тебя обнимаю и согреваю…

Безделье или отсутствие рядом тебя или и то и другое вместе почти сделали из меня поэта.

(…)



В Стамбуле поздно. Умолк лай бродячих собак на улице Каллави, даже кошачий концерт закончился. У себя в комнате, накинув одеяло на плечи, Фрида со слезами и улыбкой перечитывает письма, которые хранит в ящике стола, в слабом свете настольной лампы наблюдает за игрой теней, которые повторяют каждое ее движение на стене.

От грез ее пробуждает голос мадам Лоренцо, доносящийся из ее комнаты: «Да, Хикмет-бей, ты абсолютно прав. Немцы обязательно выиграют эту войну. Они этого заслуживают»

Фрида вздохнула. Состояние мадам Лоренцо внушало ей большие опасения. Со временем память о Хикмет-бее, ее великой любви, превратилась в навязчивую идею. Он являлся к ней ночью в спальню, просил прощения за измену, и они подолгу беседовали. Однажды мадам Лоренцо, зардевшись и застенчиво отведя глаза, даже намекнула, что они «бывают вместе», как раньше. Именно гость из ее фантазии поддерживал в ней восхищение и уверенность в немцах.

В остальном это была все та же мадам Лоренцо, которая следила за телефоном и примусом Фриды, вечно выспрашивала, куда она идет, что делает, с кем встречается, и всегда была готовая побаловать ее, живущую стесненно, чем-нибудь вкусным и домашним. Услужливая, любопытная и чрезвычайно дотошная женщина эта мадам Лоренцо.

Однако, несмотря на гибель сотен тысяч солдат, многомесячная блокада Ленинграда так и не была прорвана, и город не был взят. Высадка союзников в Италии после разгрома немцев и итальянцев в Северной Африке, должно быть, тоже сильно расстроила покойного Хикмет-бея и его преданную вдову. Вот уже несколько недель Фрида почти каждую ночь просыпалась от воплей мадам Лоренцо.

«Надо посоветоваться с профессором», – подумала она. На мадам Лоренцо лица не было. Вдобавок бессонница сделала ее рассеянной и забывчивой: она оставляла кастрюли на огне, не закрывала краны.

Дверь внезапно распахнулась и на пороге, как привидение, возникла мадам Лоренцо в белой ночной сорочке.

– Ты все еще занимаешься, так поздно? Ты слышала, Хикмет-бей очень зол из-за последних событий.

– Мне кажется, он сейчас молчит. Должно быть, устал. И вы выглядите утомленной. Не хотите прилечь и поспать?

– Ты права, я устала. Я пойду лягу! – кротко повторила она.

Фрида проводила мадам Лоренцо в ее комнату, уложила в постель и, уходя, притворила дверь не до конца. Завтра же она пожертвует обеденным перерывом и съездит в психиатрическую больницу в Бакыркёй.



– Нельзя поставить диагноз заочно. Но судя по тому, что вы мне рассказали, причины поведения этой дамы скорее психологические, – сказал Фриде знаменитый профессор.

– То есть?

– Желание убежать от правды, попытка укрыться в воображаемом мире. Она знает, что Хикмет-бей не заходит к ней, но приятно думать иначе. Кроме того, такие галлюцинации и грезы обычны для болезни Паркинсона, но вы должны привести ее сюда, чтобы точно установить, страдает она ею или нет.

– К сожалению, это почти невозможно! Вот уже много лет, как она лишь изредка выходит на улицу, только до лавки в конце улицы. В основном она сидит дома, с книгами, журналами, вязанием и радио.

– Понятно. Интровертная, легко возбудимая женщина. Думаю, мой первоначальный диагноз верен. И в этом случае, если она окажется здесь, попытка принудительного лечения может произвести противоположный эффект. Вам лучше попытаться самой ей помочь, не так много и нужно. Выражайте как можно чаще сочувствие, и, если она не будет чувствовать себя одинокой, возможно, она потихоньку начнет отказываться от мира фантазий. Но не позволяйте ей думать, что вы часть этого мира, что вы верите в то, что она говорит. Я знаю, что добиться полного выздоровления непросто, но я уверен, что у вас все получится.

– Большое спасибо, ходжа.

Профессор явно запомнил Фриду во время клинической практики по психиатрии в первом семестре. Узнав, что она выбрала педиатрию, он сказал ей: «У нас пока нет детской психиатрии, и я не знаю, появится ли когда-нибудь, но я уверен, что вы бы там были на своем месте. Вы хорошо чувствуете и стремитесь понять людей, помогаете им».

Фрида уже была готова уйти, как он вдруг спросил:

– Как поживает Исмаил?

Кажется, уже все, и профессора, и друзья, знают об их отношениях. А Исмаил, должно быть, привлек внимание учителя, когда был в Бакыркёе на практике пару лет назад. Но, видимо, иными качествами, чем Фрида.

– Насколько я помню, он трудолюбив как джинн, но при этом далек от психиатрии. Во время обследования ему сразу наскучили непристойные ответы пациента; он готов был вскрыть его череп и поковыряться в голове, так сказать, скальпелем найти болезнь изнутри, – сказал он со смехом.

Фрида тоже засмеялась. Какой точный диагноз. Потом вздохнула.

– Почти год, как он считает дни в лазарете в Демиркёе, на границе с Болгарией. Он ждет, когда его направят в больницу Чорлу, чтобы выполнять более полезную работу.

Она почувствовала, как краснеет. Зачем она так подробно рассказывает, словно говорит от имени Исмаила? Как будто сказать «все в порядке» недостаточно?

Но учитель с интересом выслушал Фриду.

– Представить не могу, что такой одаренный молодой человек, как Исмаил, в самом плодотворном возрасте проводит свои дни, перевязывая раны и заботясь о пайке! Какая жалость! – Он вздохнул и чуть помолчал. – Вы сказали, Чорлу? Посмотрим, что можно сделать. Если я не ошибаюсь, у нас есть общие знакомые с главврачом в Чорлу. Или мы знакомы лично? В любом случае, вы запишите всю информацию – имя, фамилию и место прохождение службы – и отдайте моему ассистенту в приемной.

Неописуемое счастье наполнило сердце Фриды. Вечером она вернулась в пансион ликующая. Мадам Лоренцо встретила ее сегодня с улыбкой.

– У меня есть картошка с тушеным мясом, ты же любишь его, поужинаем вместе?

– Знаешь, Фрида, – заговорила хозяйка за столом, – я никак не могу решить, хочу я видеть Хикмет-бея ночью или нет. Он приходит – я чувствую себя счастливой, но в то же время он бередит мне душу. А если он не приходит, мне грустно. Без него моя жизнь так скучна.

Фрида встала, медленно подошла к ней, приобняла и поцеловала в щеку.

– Вы наверное устаете за день? Я могла бы устроить тут большую уборку. Уверена, вам понравится, когда все заблестит. А перед тем как сесть заниматься, будем слушать вместе радио. И вы, кстати, собирались научить меня играть в карты и варить варенье из айвы.

Откуда взять время, чтобы выполнить все эти обещания? Фрида решила почитать о признаках болезни Паркинсона в справочниках.

– Если можно найти айву и сахар, почему бы и нет? – ответила мадам Лоренцо, взяла Фриду за руку и сжала ее.

– В хорошую погоду мы могли бы гулять по вечерам.

Женщина глубоко вздохнула.

– Конечно! – Она снова вздохнула. – Я не уверена, сон это или реальность.

– Что есть, то есть! Вам же это нужно прямо сейчас, правда? Но есть и другие вещи, которые избавят вас от скуки. И вы о них сами знаете, ведь так? Не отказывайтесь от них, попробуйте.

– Хорошо, дочка. Конечно, тебе виднее. Кому как не мне знать, как много ты училась и занималась все эти годы.

«Если Исмаила переведут, то отчасти благодаря ночным визитам Хикмет-бея к его вдове. Но лучше ему не знать об этом», – подумала Фрида. Затем она повернулась к мадам Лоренцо и ласково сказала:

– Сейчас заварю вам липового цвету, и вы хорошенько выспитесь.

Время миру

Июнь 1944, Беязыт

«Соломон возвращается домой счастливый. Помахивая результатом анализа мочи, он кричит:

– Хорошие новости, хорошие новости, ни у тебя, ни у меня, ни у твоего отца, ни у Рахили, ни у Авраама, ни у детей, ни у кого из нас нет сахара!»

Кто-то в группе студентов в саду рассказывал анекдот, подражая акценту, и все вокруг смеялись. Фрида, проходя мимо, равнодушно пожала плечами: такое все же случалось крайне редко. Да и не так уж обиден анекдот. Большинство турецких евреев-сефардов продолжали говорить дома на ладино и турецкий толком не учили, и это не могло не раздражать. Не так уж это и трудно – выучить язык. Гораздо труднее превратиться из представителя народа в гражданина государства. Требовалось понимание, взаимопонимание, на которое были способы не все. Нечего было его ожидать со стороны расистов-туранистов. Они уже сделали евреев и коммунистов козлами отпущения. Фрида не забыла, как они избили Кемаля несколько лет назад, толкнули и оскорбили ее. Неужели и анекдот сейчас рассказал один из них?

На какое-то время их приструнили, после суда над Нихалем Атсызом и Сабахаттином Али и выступления Исмета Инёню 19 мая они молчат.[66]

Но в этот июньский день, за несколько дней до окончания учебного года, разумеется, вовсе не это событие было единственной причиной беспокойства Фриды.

Наконец от Исмаила пришло радостное известие. Профессор психиатрии сдержал слово: его перевели в Чорлу, в хирургическое отделение. После демобилизации ему светило постоянное место ассистента профессора Бедии Таджера в Джеррахпаше.

Исмаил писал:

(…) Это похоже на сказку. Я писал тебе, что постоянным ассистентом можно стать, как правило, имея связи, что больше шансов у тех, чьи отцы, дяди и прочая родня работают в медицине. Я подал заявку на место ассистента перед уходом в армию, а один из наставников сказал мне: «Сынок, у тебя есть дядя? Если нет, найди себе дядю, который позаботится о тебе», намекая на то, что это единственный способ, которым все работает… Но, возможно, моя работа в морге стала приоритетом. (…)

Исмаил был слишком скромен. Место постоянного ассистента, которое он считал чем-то вроде сказки, было ему гарантировано не только потому, что он два года проработал лаборантом в морге, но и потому, что он был чрезвычайно талантлив и трудолюбив. Возможно, он ожидал услышать это от Фриды; Фрида решила ответить ему сегодня же вечером.

Она взглянула на часы, надела льняной пиджак, на голову черный берет и перекинула через плечо большую сумку. Она собиралась вечером поужинать с Эммой и Ференцем и остаться ночевать у них. Сестра и зять открывали для нее двери в красочный, живой, веселый мир космополитов, которого ей порой так не хватало. Да и, честно признаться, Эмма была ее самым близким и единственным другом.

День был таким погожим, что она решила сойти с трамвая на площади Таксим и, чтобы уже не заходить к себе, дойти пешком до улицы Энсиз и переодеться у сестры. Она быстро шла в тени белых навесов, свисавших почти до тротуара, и вдыхала медовый аромат глицинии, карабкающейся по фасадам. По дороге ее мысли переключились с Исмаила на высадку союзников во Франции, которой ждали со дня на день. Говорили, что она изменит ход войны. Затем Фрида стала строить планы на летние каникулы, которые уже на носу. Ей нужны деньги, и не только на ежедневные расходы, но и на их с Исмаилом будущее, о котором она еще не решалась думать ясно. Поэтому она продолжит работать в книжном магазине «Ашет» каждый день, а по вечерам будет еще больше переводить медицинские тексты с немецкого и французского языков, которыми она занималась уже много лет. Даже если придется недосыпать!



Открыв дверь, Эмма обняла ее как обычно, затем слегка отстранилась, сморщив вздернутый носик и нахмурившись.

– Снова от тебя пахнет то ли лизолом, то ли эфиром.

Фрида смутилась.

– Я так устала, что мне было лень зайти в пансион и переодеться. Если б я знала, я бы не осмелилась выйти так на улицу.

– Эмма, ты хочешь, чтобы в больнице пахло «Шанель номер пять»? Она пахнет тем, чем пахнет ее работа. – Ференц, как всегда, смягчил слова жены.

Этот диалог, слово в слово, повторялся каждый раз, когда Фрида приходила в гости к сестре с зятем, как их личный пароль.

– Возможно, ты еще не слышала новости, Фрида, – продолжал Ференц. – Сегодня утром американские войска высадились на побережье Нормандии. Теперь с немцами покончено! Предлагаю распить бутылку токайского.

Они сели за стол.

– Сомневаюсь, что для Турции, – сказала Эмма, – это однозначно хорошая новость. Один страх рассеялся, но появится другой. Ясно, что после войны Германия уже не будет противовесом. И турецкое правительство вряд ли обрадует перспектива остаться один на один с Советами. По этой причине оно пойдет навстречу британцам. Оно предоставит им возможность и все условия, чтобы действовать в Турции и на турецком побережье.

Фрида слушала сестру рассеянно. Она была настолько поглощена собственными проблемами, что не была способна постичь столь глубокий политический анализ высадки американцев; она считала, что главное – это конец нацистам и конец войне, и была счастлива.

– Действовать? – спросила она, стараясь изобразить хоть каплю интереса выражением лица и голосом.

– Но, если у них будут благоприятные условия, британцы сократят расходы, – словно не услышав ее вопроса, продолжала Эмма. – Я не знаю, закроют ли совсем «Бюро балканских новостей», но кое-какие обязанности точно станут ненужными.

Ференц прервал ее размышления:

– Конечно, закроют, – сказал он с легкой иронией в голове. – Для каждого дела под небом есть свой час, как говорит мудрейший Соломон. Одни миссии – для военного времени, другие – для мирного. А оно уже не за горами.

Фрида теряла нить разговора, говоря себе, что дело, вероятно, в усталости, и не смогла подавить зевок. Ференц, заметив, что она явно скучает, обратился к ней.

– Ты всегда была очень зла на прогерманские газеты. Вот теперь посмотри, как они сменят свою песенку с сегодняшнего дня.

– Давай обсудим что-нибудь поинтереснее. Как дела у Исмаила? – спросила Эмма.

Усталость Фриды как рукой сняло, и она принялась перечислять одну за другой новости, полученные от Исмаила. Ей было приятно видеть нескрываемый интерес, с которым близкие слушали ее. Осознание, что они любят ее, заботятся о ней, придало сил. Но в то же время она раздумала оставаться у них на ночь. Она хотела немного позаниматься дома. Тем более завтра будет чуть прохладнее, а у нее нет с собой плаща. И мадам Лоренцо приболела, Фрида обещала ей измерить давление вечером.

– Она все так же очарована всем германским?

– Уже меньше. По крайней мере, она наконец согласилась с тем, что войну выиграют союзники. И о Хикмет-бее она упоминает все реже. Думаю, у нее был серьезный психический срыв, но теперь он позади. Я уговорила ее принимать каждый вечер капли мягкого действия, рекомендованные нашим психиатром.

– Была ли это депрессия, вопрос спорный. Эта женщина, должно быть, когда-то работала на Германию.

– Признаться, и я это подозревала, как Исмаил. Но теперь я уверена, что ее слова – всего лишь слова, делать она ничего не делала, – ответила Фрида.

Эмма рассмеялась.

– Никогда ни в чем не будь уверена.

Уже в дверях Фрида улыбнулась и сказала: «Все в порядке», – поцеловала сестру в щеку и исчезла в темноте узкой улочки.

Тот же день, Чорлу

Врач и пациент сидели друг напротив друга, а Исмаил стоя наблюдал и иногда пытался делать записи, приложив блокнот к стене. Это был его первый день в больнице в Чорлу, первый осмотр пациента вместе с главным врачом. В коридоре собралась толпа, но не было в ней ни женщин, ни детей, как он привык за годы учебы. Койка, ширма, два стула, один сломан, деревянный стол – вот и вся обстановка кабинета. И липкий, удушливый воздух.

Одной рукой он открыл дверь смотровой и позволил пациенту выйти, а вторую привычным жестом выставил, чтобы предотвратить непрошеное вторжение, и крикнул: «Следующий, заходите!» Вошел очень толстый мужчина. Он жаловался на сильную боль в животе по утрам. Исмаил внимательно осмотрел живот, послушал сердце и дыхание, немного подумал.

Внезапно ему вспомнился глухой дедушка из больницы в Джеррахпаша, который все рассказывал о войне. Те же симптомы, которые дали основание к операции. Он уверенно сказал главврачу, который писал за столом отчет об осмотре: «Ущемленная диафрагмальная грыжа».

Услышав диагноз, тот засмеялся, громко и саркастично. Затем встал, подошел и лично осмотрел пациента, который постоянно стонал. Наконец, он сказал: «Это прободная язва желудка. Или непроходимость. В любом случае, это не грыжа».

– Если вы не против, я отведу его на рентген, – предложил Исмаил.

Главврач пожал плечами.

– Хорошо, если у нас есть пленка, давайте сделаем рентген. Но, как говорится, зачем провожатый, если деревня перед глазами!

Исмаил взял лист запроса и ручку.

– Что писать?

Тот снова пожал плечами.

– Пишите все, что хотите, только быстро ведите его на рентген, это важно.

– Слушаюсь!

Исмаил приложил бумагу к стене, написал «ущемленная диафрагмальная грыжа», сложил листок и сунул в карман халата. Он повел пациента в рентгеновский кабинет по соседству и не смог помешать сразу нескольким людям ворваться в смотровую.

Пациент перестал стонать, закрыл глаза и еле передвигал ногами. Лицо его было белым, искаженным от боли, все в поту. Рентген делали с большим трудом. Рентгенолог показал Исмаилу снимок на экране. Диагноз поставлен правильно, ущемленная диафрагмальная грыжа. Картина была устрашающей: почти весь кишечник выдавлен в грудную клетку.

Исмаил не мог не рассмеяться. Он понимал всю неуместность смеха, но не мог сдержаться. Остановился он только тогда, когда главврач с вопросительным выражением лица просунул голову в дверной проем. Однако он, должно быть, уловил настроение Исмаила и понял, что тот смеется над ним. Он нахмурился, бросив на него ледяной взгляд.

– В операционной в два часа, я оперирую пациента! – сказал он.

– Слушаюсь! – отвечал Исмаил, вмиг посерьезнев.

Как только прием закончился, он просмотрел несколько практических пособий по хирургии, которые привез из Стамбула, перелистал записи, которые вел в Джеррахпаша. Было очевидно, что главврач сердит на него, и Исмаил не хотел допускать ошибок. Он обратился к самому простому способу устранения диафрагмальной грыжи. Ее не рекомендовалось удалять через брюшную полость: в этом случае было практически невозможно удержать кишечник внизу живота и закрыть диафрагму вверху. Следовало провести торакофренолапаротомию – открыть одновременно грудную клетку и брюшную полость и восстановить диафрагму, устраняя таким образом причину грыжи.

В операционную Исмаил пришел первым. Когда появился главврач, он уже готовился: стерилизовал руки, надевал шапочку и маску. Врач по-прежнему холодно взглянул на него и тоже молча начал готовиться. Атмосфера в операционной сгущалась, и не только из-за сложности предстоящей операции и плохого состояния пациента. Очевидно, начальник всерьез был обижен на Исмаила. Исмаил же сожалел о своем поведении и не знал, как загладить оплошность. Он занял свое место, чтобы держать ретракторы. Однако когда он увидел, что хирург готовится к операции на брюшной полости, он не выдержал.

– Не могли бы вы уделить мне минутку? Я читал об этом случае сегодня. Однажды присутствовал на операции во время стажировки. Сейчас в таких случаях рекомендуют оперировать через грудную клетку.

Ответа не было. Разве хирург не слышал его? Исмаил закусил нижнюю губу. Конечно, было неразумно после утреннего инцидента навязывать свое мнение и в операционной, но он был обязан его высказать. Главврач продолжил операцию. Он попытался поправить диафрагму, но ничего не получилось.

Операция затягивалась, неудачи следовали одна за другой. У офицера, который давал больному наркоз, закружилась голова, и он чуть не упал без сознания. Кто-то другой встал на его место. Наконец, на пятом часу операции случилась катастрофа: у пациента вывалился наружу кишечник.

Главный врач, весь в поту, собрал его и кое-как уложил в брюшную полость и приглушенным маской голосом скомандовал: «Зашиваем!» Он повернулся к Исмаилу:

– Что ж, мы попытались. Дальше все в твоих руках. Поручаю тебе пациента!

Исмаил запротестовал в изумлении и гневе:

– Поручаете мне?! Но пациент четыре часа под наркозом, четыре часа на операционном столе, у него вывалился кишечник. Утром его уже не будет! Что именно вы поручаете мне?

– Этого я не знаю, – ответил главврач, – пациент твой, вот и все! Ты так хотел заполучить его сегодня утром. Работа не заканчивается постановкой диагноза, вычитанного в книгах. Если бы это было так, каждый был бы хирургом!

Несправедливость этих слов ошеломила Исмаила. Но он знал, что ответить ему нечего.

– Сделаю все, что в моих силах.

Когда он вышел из операционной, вся больница гудела: «Немцам конец». Весть о высадке союзников в Нормандии моментально разнеслась по коридорам и палатам.

Меньше чем через два часа Исмаил, как и предвидел, потерял пациента.



Однако, когда на следующий день он сообщил об этом главному врачу, тот, вопреки ожиданиям, отнесся к новости спокойно. Даже улыбнулся.

– Насколько я могу судить, ты и в самом деле хочешь стать хирургом. Если останешься здесь до увольнения и будешь помогать мне, это будет хорошей практикой перед должностью ассистента.

Глаза Исмаила загорелись. Узнает ли он что-то новое о хирургии от своего начальника – еще вопрос, но он наберется опыта и не будет тратить время впустую, как в Демиркёе.

– Спасибо, я постараюсь оправдать ваше доверие, – ответил он.

Исмаил был счастлив. Благодаря высадке американцев война почти закончилась. Скоро он снова увидит Фриду и посвятит себя делу, которое любил больше всего на свете. Уже совсем скоро.

Время говорить

Декабрь 1945, Шишли – Бейоглу

Фрида подержала стетоскоп между ладоней, чтобы и без того напуганный ребенок не испугался, когда холодный металл коснется его кожи. Почему-то она вспомнила сейчас об Исмаиле. Никто не умел так ласково обращаться с детьми, как он.

Почти год прошел с тех пор, как закончилась его служба в армии, но вернулся ли он к Фриде на самом деле? Он сразу же начал работать с профессором Таджером в первой хирургии в клинике Джеррахпаша и вскоре сумел сделать себе имя. И только гордость за него облегчала Фриде тоску от продолжавшейся разлуки с ним. Исмаил почти поселился в больнице, нередко оставаясь там на ночь после тяжелых дневных смен. Так он заодно экономил деньги и время для своих занятий.

В их редкие встречи он рассказывал Фриде об «исследованиях», которыми они по ночам, после долгого рабочего дня, занимались вместе с Садыком, по счастливому совпадению принятым в ту же больницу.

– Мы подмазали старшую медсестру. Я пробую на трупах разные хирургические приемы или разрабатываю планы новых операций. Например, трансплантацию поджелудочной железы для диабетиков. Угадай, Фрида, что я сделал на прошлой неделе? Держись крепче! Я провел операцию на сердце, и этот человек выжил. Но должен отдать должное Садыку, идея была его, и я бы не справился без его поддержки и помощи. Повреждение левого предсердия. Один бедолага пытался покончить жизнь самоубийством с помощью ножа. Мы заставили пациента вдохнуть много кислорода и усыпили его наркозом с закисью азота под давлением. Мы сделали U-образный разрез, обращенный к грудине, отсекли третье и четвертое ребра от грудинных концов и, удалив их, добрались до сердца…

Он был как ребенок, взахлеб рассказывающий о своем первом в жизни дальнем путешествии. Наконец-то, после долгой армейской службы, Исмаил вернулся в свою естественную среду – в больницу, в операционную, и хотел разделить с Фридой переполнявшее его счастье. И Фрида слушала, одобряла, восхищалась как всегда. Увидев как-то раз Исмаила и Садыка в окровавленных фартуках и с сигаретами во рту, когда они под покровом ночи тайно экспериментировали в операционной, она рассмеялась и прозвала их учениками чародея.

Но она не хотела ничего слышать о собаках, которых отлавливали и приводили дворники и на которых Исмаил и Садык проводили опыты, а если Исмаил настаивал, она зажимала уши.

– Это варварство. Не желаю слышать ни слова об этом.

– Ты ошибаешься. Вот, например, Шеф, метис волкодава. Мы использовали его в опытах с артериями. В конце он выглядел как воин, весь в шрамах. Поверь, каждый раз, когда я клал его на операционный стол ради эксперимента, в котором он мог погибнуть, его взгляд просто надрывал мне душу. Что, почему ты плачешь? Он выжил, получил свободу! Но если я освобожу всех собак, мне придется проводить эксперименты на людях.

Веселый, восторженный, почти ребячливый Исмаил, стоило ему взять в руки скальпель, превращался в совсем другого человека: сосредоточенного, дисциплинированного, строгого, чей взгляд выражал непреклонное стремление к совершенству.

Фриду тревожило, что нередко он свысока, холодно упрекал, а иногда и оскорблял окружающих за малейшую ошибку. Как быстро он привык отдавать приказы, не считаясь с чувствами других. Она готова была провалиться сквозь землю от стыда, когда однажды в ее присутствии Исмаил, заметивший опечатку в отчете Садыка, порвал лист и крикнул: «Или пиши правильно, или пусть это делает кто-то другой!»

Но сколько раз она видела Исмаила, отвечавшего сострадательным взглядом на испуганные взгляды пациентов, успокаивавшего их одним тоном своего голоса. Он справлялся у больничных уборщиков об их здоровье, преодолевая нетерпение, разговаривал с больными афазией, сидел у постели стариков в забытьи, держа их за руку, шутил, чтобы развеять детский страх.

Фрида уже поняла: для Исмаила долг врача превыше всего. Каждый, и в первую очередь он сам, несет ответственность за души людей, и он хочет, чтобы об этом всегда помнили. Лишь исключительная требовательность к себе и окружающим ради здоровья пациента во время операции были причиной его резкости и нетерпимости. «Я не могу рассчитывать на случай», – сказал он однажды Фриде.

Иногда он действовал так, словно одна лишь его воля не позволит пациентам умереть, и тем самым внушал людям вокруг такое же чувство ответственности.

Фрида знала, что у Исмаила кроме хирургии нет иных интересов. Садыку порой снились сны, размеченные джазовыми синкопами; кто-то из его приятелей пел сам или посещал концерты, кто-то читал книги, писал стихи, статьи, участвовал в гребных гонках в Галатасарае, регулярно тренировался в спортзале. Но Исмаил только оперировал. Фрида не сомневалась, что он в любой момент может отказаться от музыки, шашек, книг ради хирургии.

«А я? Какое место он отводит в своей жизни мне?» – задумывалась порой Фрида, в то же время осознавая, что очень важна для Исмаила.



– Давайте ему по две столовые ложки в день этого лекарства и измеряйте температуру каждый вечер или попросите кого-нибудь помочь вам, – объясняла Фрида молодой матери, которая, вероятно, была неграмотной. – Мойте его ложку и тарелку отдельно, не позволяйте никому ими пользоваться. Даже если кашель не проходит, не давайте лекарства больше назначенного, и постарайтесь поставить бутылочку так, чтобы он до нее не добрался.

Она поняла, что профессор смотрит на ее в упор и слегка покраснела: она объясняет уже больше, чем требуется, после санитарных мер ей следовало остановиться. Если она каждому будет уделять столько времени, скольким поможет за день? Да и вряд ли в той семье вообще есть тарелки. Вслед за профессором она перешла к следующей койке. Наставник повернулся к ней и указал на ребенка, которого она только что осматривала:

– Сделай заметку. Ему нужно сделать повторный рентген через месяц. У него первичная инфекция в результате тяжелой формы кори. В обоих легких есть каверны, залечить будет сложно. В США несколько лет назад создали антибиотик стрептомицин, он помогает против туберкулеза, но у нас еще не зарегистрирован.

Он говорил, одновременно читая историю болезни, заполненную ассистентом.

– И здесь костный туберкулез.

Персонала, чтобы отделить здоровых детей от больных и заразных и обследовать каждого в отдельном кабинете, не хватало. Пришлось поручить сторожу распределять прибывающих пациентов в зависимости от их состояния, и вот результат: двое детей, больных туберкулезом, оказались в помещении, где они не должны были находиться.

Но, несмотря на все проблемы и трудности, благодаря двум опытным и авторитетным профессорам, стоящим во главе, педиатрическое отделение развивалось день ото дня, применяя самые передовые методы лечения. Фрида считала, что ей повезло работать с ними, и все больше убеждалась, что сделала правильный выбор. Она много работала. По утрам участвовала в обходах, принимала пациентов, выслушивала жалобы, в легких случаях выписывала рецепты, объясняла матерям, как давать лекарства. Она сама брала образцы крови и мочи пациентов и делала анализы в лаборатории.



Вечером, полумертвая от усталости, Фрида побрела к трамвайной остановке. В такие дни, когда она бывала истощена физически, ее тревожность усиливалась. К тому же несколько дней назад они говорили с Эммой.

Сестра была взволнована, она считала, что фашисты в стране не сидят сложа руки и скоро могут начаться волнения, а может и что похуже. Фриду поддерживала и согревала только мысль, что назавтра она вернется сюда, как обычно, полная надежд и энтузиазма.

А сейчас в дверях клиники она столкнулась с Кемалем, который работал здесь же, в отделе международных связей. Она улыбнулась ему. Кемаля давно уже не интересовала личная жизнь Фриды: либо он не знал, что она все еще с Исмаилом, либо ему было все равно. На его бледном лице отражалась тревога.

– Если ты собираешься на Таксим, будь осторожна, там демонстрация, я слышал в дневных новостях по радио. В Бейоглу и на Таксиме жарко.

– Какая демонстрация, против кого?

– Не знаю, против журнала «Гёрюслер», против сертелевской «Тан», короче, против всего, что считается коммунистическим. Держись подальше от толпы!

Фрида пожала плечами.

– Демонстрация или нет, но мне нужно попасть домой, в Бейоглу. А для этого нужно проехать через Таксим.

– Немного поздно, но ты можешь поменяться дежурством сегодня вечером. Профессор любит тебя, тебе не откажут.

– Я очень устала сегодня.

У нее не было никакого желания прятаться. Она вернется к себе независимо от обстоятельств. Она села на трамвай, чтобы доехать до площади Таксим. Оттуда она ходила пешком до дома и по пути покупала хлеб в пекарне. Холод помогал унять усталость и тревогу.

Но сойдя с трамвая, она внезапно оказалась в толпе. Кругом раздавались крики. Полиция разгоняла людей, несущих антикоммунистические транспаранты. Фрида шла быстро, но то и дело оглядывалась по сторонам и прислушивалась. Как она ни устала, как ни хотелось ей поскорее оказаться дома, съесть тарелку горячего супа и улечься спать, все же ей было интересно происходящее.

Не найдя ключа в сумке, она позвонила. Раздались шаги, и мадам Лоренцо открыла дверь.

– Слава богу, дочка, ты вернулась. Только что звонила твоя мама. Она переживает, и не без причины. Позвони ей немедленно!

Броня ответила после первого же гудка:

– На этих проклятых коммунистов жестоко напали на улице Бабыали. На газету этих Сертелей, «Тан». Твоя сестра вечно читает ее, как будто ей больше делать нечего! А потом они пошли на Таксим! Мне так страшно, Фрида, очень страшно! Я знаю, что ты всегда сходишь там с трамвая.

– Не волнуйся, мама! Когда я была на Таксиме, все уже стихло. Никакого особого безумия не было.

– Ты просила у меня турецко-русский словарь, чтобы не забыть русский. Он все еще у тебя? Только не говори, что где-то его оставила. Спрячь его подальше!

Фрида улыбнулась. Она взяла словарь для Исмаила, чтобы немного научить его родному языку.

– Не волнуйся, сюда никто не придет, кому нужны две одинокие женщины.

Но не прошло и минуты, как она повесила трубку, когда настойчиво зазвонил дверной звонок. «Две одинокие женщины» обменялись слегка встревоженными взглядами, но из-за двери раздался знакомый голос: «Фрида, открой, это я, Эмма!»

Аккуратно уложенные волосы, бежевое пальто с широким воротником, соблазнительный аромат духов от Скьяпарелли, которыми она пользуется уже много лет. Но даже макияж не мог скрыть бледность ее лица. Если бы Фрида только что не говорила с матерью, она бы подумала, что дома случилось несчастье.

– Мне нужно с тобой поговорить по важному делу, пойдем в твою комнату, – сказала Эмма дрожащим от волнения голосом, едва кивнув мадам Лоренцо.

– Не буду же я мешать сестрам, – возмущенно сказала та, – у меня есть чем заняться.

Когда Фрида схватила сестру за плечи и подтолкнула в сторону своей комнаты, она заметила, что у Эммы в руках не обычная сумочка, а небольшой чемоданчик.

* * *

– Эмма, это что, игра какая-то? – Фрида почти выкрикнула эту фразу и слегка покраснела. – Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала?

Как только сестры вошли в комнату, Эмма положила чемоданчик на кровать, открыла его и достала наушники, микрофон и две пухлые папки с документами.

– Спрячь это у себя, – сказала она уже своим обычным голосом, справившись с волнением. – Никто не подумает сюда прийти, а у нас, вероятно, в ближайшие дни будут обыски. Говорят, что теперь в стране начнется охота на левых и коммунистов. Сертели стали первыми, но эта притрава только раззадорит собак.

Фрида сразу все поняла.

– За вами с Ференцем могут прийти? – спросила она, пытаясь казаться спокойной.

После краткого колебания Эмма глубоко вздохнула, словно приняла серьезное решение после долгих раздумий и почувствовала облегчение.

– Охоту объявили не только на коммунистов. Это долгая история. У тебя есть время ее выслушать?

– Конечно, если ты мне расскажешь, я выслушаю!

– Так вот. Ференц сейчас дома, уничтожает кое-что. Он даже посоветовал мне остаться у тебя сегодня. Но я не брошу его. Я начну с самого начала, и, если ты ни о чем не подозревала, тебя это может ошарашить.

Если она ни о чем не подозревала… Когда Фрида начала догадываться, что Эмма и Ференц вовлечены в подпольную деятельность? Сомнения, вероятно, зародились, когда они отказались принять Исмаила у себя дома. А может, раньше? Может, с того лета, когда Эмма декламировала Назыма Хикмета? Она не знает, кто и когда вовлек ее сестру в подполье, но она никогда и не хотела знать этого. Принадлежали ли они к нелегальной организации? «Охоту объявили не только на коммунистов». Что еще такого Эмма могла рассказать ей, что могло «ошарашить» Фриду?

Пока эти мысли проносились у нее в голове, Эмма выложила все начистоту: она с 1941 года работает на британскую разведку.

Фрида впервые услышала название «Управление разведывательных операций»[67]. Глаза ее расширились.

– Агент секретной разведывательной службы? Вот это да! Моя сестра Эмма! Ну, а что ты делала… что ты там делаешь?

– Допустим, не агент, а рядовой сотрудник, волонтер. У меня никогда не было серьезных обязанностей, но мне очень хотелось делать что-то против нацистской Германии.

– А Ференц? Знал ли Ференц об этом?

– Знал ли Ференц? Да он уже был там…

– Ну а что же ты все-таки делала?

– Работала «почтовым ящиком», передавала сообщения. Распространяла слухи, чтобы настроить турок против немцев, пропаганду, особенно журнал «Политика». Иногда мы предоставляли нашу квартиру сотрудникам более высокого ранга для встреч. Иногда я была связной между разными звеньями организации.

Пока Эмма рассказывала о своей агентурной работе с видом женщины, описывающей подружке фасон будущего платья, Фрида припоминала. Свадебное путешествие Эммы и Ференца в Эдирне, недалеко от границы с Фракией. Подозрительно скромно для тех, кто пьет чай в «Маркизе» или «Тилле» и принимает в своем доме Гатриджа, Луизу и Пала Эрдели.

– Кто такая Анна?

– Это я! Помнишь, ты увидела у меня браслет с выгравированными именами «Энн и Одиннадцать». Это наши с Ференцом кодовые имена. Помнишь греческого мальчика с пляжа в Мода? Ты еще столкнулась с ним в часовне Святой Екатерины при источнике? В первую вашу встречу он спросил тебя о списке. Мы так боялись, что ты его узнаешь потом. Он обеспечивал коридоры для греческих повстанцев, которые переходили границу при поддержке управления. Я сообщала ему имена тех, кто будет пересекать границу, списки передавал нам сэр Сесил Ричардсон… Это была одна из моих обязанностей.

Наверное, в новогоднюю ночь она ходила по ночным клубам и разбрасывала листовки…

– Не я одна…

– Вы причастны к покушению на фон Папена?

– Нет, что ты, но они пытались повесить это на управление. Гатриджа вызвали в полицию, допросили и в конце концов были вынуждены отпустили, но британское посольство все равно приказало ему уехать. Он обосновался в Каире. Как ты знаешь, король Фарук, в отличие от нашего правительства, предоставил свои базы британцам, и, хотя он держит нейтралитет, он гораздо больше им помогает. Гатридж по-прежнему работает, время от времени бывает в Турции, а Ференц – его ближайший помощник. Кстати, после инцидента с фон Папеном мы на время спрятались у друзей. Помнишь, я прислала тебе записку, что мы уехали в Анкару. Тогда мы с Ференцем думали, что нас возьмут.

– А что делал Ференц?

– Главной его задачей была сборка радио, ведь у него был доступ к запчастям в фирме, где он работал. Это его любимое занятие. Его радиоприемники разговаривали с югославскими и греческими бойцами сопротивления. Еще он фотографировал стратегические объекты в Стамбуле и передавал негативы британцам. Он начал этим заниматься задолго до встречи со мной, еще в «Бюро балканских новостей». Эрдели, с которым они были знакомы по Будапешту, связался с ним в Стамбуле и убедил взяться за эту работу. Но Эрдели работал здесь и с сионистской организацией. Он помогал им, в свою очередь, собирая любую информацию, которая могла быть интересна управлению.

– Даже у Хапси была миссия, – добавила она со смехом. – Прогулка с собакой – что может быть естественнее, чтобы выйти из дома с утра пораньше.

Она выдохнула и затем, как бы резюмируя, сказала:

– Ты не представляешь, насколько англичанам нужны такие люди, как я и Ференц. Кто до глубины души ненавидит нацистскую Германию и говорит на многих языках. И конечно же…

Глаза Эммы заблестели, и смиренное выражение исчезло с ее лица в мгновение ока.

– Храбрые, хладнокровные, решительные и неглупые. И конечно же, азартные. Я не могу передать тебе, насколько захватывающими и насыщенными были у меня эти годы. У нас с Ференцем не было времени скучать, ни мгновения.

– Ты говоришь об этом как о какой-то игре, – сердито сказала Фрида.

Эмма снова посерьезнела: