— Вот.

— Объясните теперь, как это делается.

— Берем такую… и потом убираем такой… — Она изображает, что снимает колпачок. — Ну, и вот.

— Отлично. Смотрите внимательно. Что я делаю, прежде чем начать писать?

— Вы кладете… линейку…

— Да, верно, снизу я подкладываю линованный листок, чтобы строчки моего письма получились прямыми.

— Вот.

— А когда письмо готово, мы…

— Перебираем его… внутрь.

— Внутрь чего?

— В кон… кон… концерт?

— В конверт. А потом идем на…

— Почту.

— Очень хорошо.

— А вы?

— Что я?

— Вы написали то письмо?

— Какое письмо, Миша?

— Своему отцу.

— И вы еще будете убеждать меня, что у вас путаница в мыслях?!

На ее лице — проблеск гордости. Я улыбаюсь.

— Нет, Миша, пока не написал. Пока нет. Кстати, а не черкнуть ли вам несколько слов? Уверен, вы, Миша, тоже давно не писали писем. Прошу, возьмите блокнот, напишите что-нибудь для Мари. Ей будет очень приятно, вам так не кажется?

— Да, но… не этой… а тем… который… Не этой.

— Не ручкой?

— Нет. Который стирается.

— Карандашом?

— Да.

— Кажется, у меня при себе была парочка…

Порывшись в рюкзаке, я вынимаю из пенала два карандаша и протягиваю их пациентке.

— И разминку.

— Резинку?

— Да.

— А у меня ее нет.

— У меня есть. Посмотрите в ящерке.

Она указывает на прикроватную тумбочку.

— В ящике?

— Ну да.

— Вы хотите, чтобы я достал резинку из ящика?

— Да. Она в железной штуке.



Я подхожу к тумбочке, Миша усаживается за стол.

Я выдвигаю ящик и вижу в нем две жестяные коробки, покрытые многолетней патиной, — такие точно пришлись бы по душе старьевщику. Открываю первую. Внутри — маленькие желтые таблетки, штук пятьдесят. Я так ошарашен, что едва не роняю коробку. Миша ничего не замечает. Я захлопываю коробку. Мое сердце стучит в несколько раз быстрее, чем минуту назад. Открываю вторую коробку, в которой и впрямь лежат канцелярские принадлежности — скрепки, кнопки, старательная резинка.

Беру ластик, аккуратно закрываю крышку, задвигаю ящик. Миша сидит за столом, склонившись над листом, и пытается что-то вывести на нем своим скачущим почерком. Одна ее рука лежит на бумаге, другая держит карандаш.

Я не в силах произнести ни слова.

Сколько таблеток в этой коробке?..

Штук пятьдесят, не меньше.

А медицинский персонал и понятия не имеет.

Вспоминаю разговор санитара с мадам Сельд, при котором я присутствовал несколько недель тому назад.

Выходит, это снотворное.



«Дорогая Мари», — написала Миша на листе.

Она подняла карандаш и медлит.

Миша глядит на меня: без моей помощи ей не продолжить, она робеет перед листом бумаги. Я ободряюще киваю. Она снова берется за дело.

Я приближаюсь к столу.

Поколебавшись несколько секунд, обращаюсь к пациентке:

— Миша, посмотрите на меня.

Она поднимает голову, словно девочка, которую прервали во время диктанта.

— Вы копите таблетки, которые вам приносят после ужина?

— Что-что?

При виде этих притворно простодушных глаз у меня возникает неодолимое желание обнять ее.

— В поисках ластика я по ошибке открыл другую коробку. Догадываетесь, что я там увидел?

Молчание пациентки длится недолго. Я знаю ее, я очень хорошо узнал ее за время нашего знакомства. Иногда мне даже кажется, что я могу читать ее мысли.

— Подождите. Я вам скажу… Это только… для того… чтобы быть… съедобной… понимаете?

— Чтобы быть свободной?

— Да. Свободной, вот именно. Просто знать. Что это мозвожно… Пока у меня еще есть голова на плече.



Долгое время мы сидим молча.

— Вы не скажете?

— Я подумаю, Миша.



Миша стоит перед злой директрисой, которая разглядывает ее без капли сочувствия.

— Мадам Сельд, я вынуждена с прискорбием сообщить вам, что несколько дней назад мы получили письмо, в котором в ваш адрес выдвигается обвинение в совершении ряда правонарушений. Кроме того, в данном письме содержится перечень всех без исключения предметов, которые находятся в вашем распоряжении.

— Вот оно что. Но кто же мог написать такое?

— Это не имеет значения. Сосед, соседка, посетитель, медицинская сестра, ваша подруга Грейс Келли! А может быть, сиделка, которая позарилась на ваш вентилятор или транзистор! Такова человеческая натура, мадам Сельд, и, учитывая ваши корни, я не думаю, что это стало для вас откровением. Или вы считали, что положение изменилось? Увы, нет: ради комнаты с хорошим видом, ради мебели люди готовы на все.

— Знаете, у меня почти ничего нет. Я продала квартиру, чтобы оплачивать свое пребывание здесь, у меня осталось одно-единственное кольцо, а мой транзистор не стоит и гроша.

— Это только слова. Так все говорят. А потом — раз! — обнаруживается кубышка. Но речь о другом. Полагаю, вы прекрасно понимаете, о чем пойдет наш разговор.

— Вы о бутылке виски?

— Не притворяйтесь невинной овечкой.

— Я не догадываюсь, о чем вы.

— Вот как? Вы уверены? А может быть, мне следует незамедлительно уведомить высшее страховое управление о том, что находится в ящике вашей прикроватной тумбочки, мадам Сельд?

Миша молчит. Чувствует, что наказание неминуемо.

Директриса обращается к ней ледяным тоном:

— И вы полагаете, что имеете право вот так все бросить? Покинуть свой пост, сложить с себя все обязанности? Вы полагаете, что имеете право решать? В жизни не ожидала подобного от такой дамы, как вы. Мы приняли вас, потому что сочли вашу кандидатуру достойной нашего учреждения. Мы приняли вас, потому что верили: вы готовы сражаться до конца. Потому что именно это мы хотим видеть в своих пациентах: боевой дух, стойкость, упорство. Мы непрерывно боремся с текучкой кадров. Это вопрос рентабельности. Я отлично знаю, что вы замышляете, не принимайте меня за идиотку. Я отлично знаю, что лежит в вашем ящике и каким образом вы намереваетесь это использовать. Вот зачем вы держите в шкафу виски! Прелестная смесь. Мне стыдно за вас, мадам Сельд.

— Да нет же. Впрочем, возможно… или нет. Но точно не сейчас.

— Вот как? И по какой причине я должна вам верить?

— Потому что я надеюсь.

— И на что же вы надеетесь?

— Отыскать их. Быть в состоянии поехать к ним, когда это случится.

— Раньше надо было думать!

— Но я не могла.

— Что это вообще за история?

— Она сложная. И в то же время очень простая.

Миша садится. Она пытается вспомнить все, она больше не смотрит на собеседницу. Начинает рассказывать. Вскоре она обращается не к директрисе, а к самой себе или к кому-то, кого уже нет.

— Меня забрала мамина двоюродная сестра. Мне было десять лет, и прежде я ни разу не встречалась с нею. Во время войны она сумела уехать к друзьям в Швейцарию. Все нужно было восстанавливать. На боли и пепле. Она удочерила меня, потому что не имела выбора. Мы жили там. Она рассказала мне, что мои родители умерли в лагерях, и точка. Она не могла говорить об этом. Она вела себя так, будто всего этого никогда не было. Возможно, из чувства стыда. Такой стыд вам неведом. А еще из-за печали. Она выжила, а остальные умерли. Повзрослев, я стала искать. Я обнаружила их след. Выяснила, что они пережили, куда их перемещали. Дранси, Аушвиц. Но были у меня и другие воспоминания, которые приходили все чаще и чаще, которые буквально преследовали меня. Далекие воспоминания, которые не соответствовали ничему из того, что мне рассказывали. Незнакомые лица, которые начинали расплываться, река, в которой мы купались, лесок за домом, заросший кустами ежевики, огромные тазы, в которых стирали белье, и прочие картинки без подписей. Как будто бы все это было не со мной, как будто бы все это не более чем сон, чем фантазия. Я поняла, что вопросы причиняют боль и что ответов не будет. Я приняла молчание. Эта женщина воспитала меня из чувства долга. Денег у нее было мало, но она платила за мое обучение. Когда я стала совершеннолетней, она уехала обратно в Польшу. Там тоже все умерли, но она отыскала места своего детства. Я много раз приезжала навестить ее. Во время нашей последней встречи, незадолго до ее смерти, она наконец рассказала. Она рассказала мне о молодой паре, о Николь и Анри, которые рисковали своей жизнью, чтобы спасти мою. Она не была уверена, что помнит имена точно, но для меня они прозвучали чрезвычайно знакомо. Она мало что знала о тех трех годах, которые я провела у них. Только то, что они держали меня у себя, все время, и воспитывали как собственную дочь. Когда она умерла, я пыталась найти их. Но я не знала их фамилии. Она забыла ее.

Злая директриса меряет комнату шагами, дожидаясь, когда Миша закончит свой рассказ, который ей не очень-то интересен.

— Тем не менее незачем делать из этого трагедию.

— Вы не понимаете.

— Прекрасно понимаю, мадам Сельд. Вы чувствуете себя в долгу перед этими людьми и считаете, что поступили неблагодарно. Совершенно справедливо считаете, кстати.

— Нет, дело не в этом. Это нечто другое. Нечто намного большее.

— В любом случае, уже слишком поздно. Вы будете не первым человеком, который не отдал свои долги! И зарубите на носу: когда вам уезжать, решаю я.



Стареть — значит учиться терять.

Принимать на баланс новые убытки, новые изменения, новые утраты. Вот как я это вижу.

Сплошные расходы. Ни циферки в графе «Прибыль».

Переставать бегать, шагать, наклоняться, опускаться, подниматься, тянуться, сгибаться, поворачиваться с боку на бок, ни вперед, ни назад, ни утром, ни вечером, вообще никогда. Безостановочно приспосабливаться.

Терять память, терять ориентиры, терять слова. Терять равновесие, зрение, чувство времени, терять сон, терять слух, терять разум.

Терять то, что тебе было даровано, то, чего ты добился, то, что ты заслужил, то, за что ты боролся, то, что, как тебе казалось, будет с тобой навсегда.

Примиряться.

Перестраиваться.

Обходиться без.

Пропускать.

Дождаться дня, когда больше будет нечего терять.

Все начинается с пустяков. А потом процесс ускоряется.

Едва попадая в дом престарелых, люди уже несут потери. Одна крупнее другой.

Колоссальные потери.

И каждый понимает: как бы он ни старался, начиная этот бой с нуля каждый день, рано или поздно он неизбежно потеряет все.



Я постучался в дверь, но из комнаты никто не отозвался.

Я поискал в коридоре, полагая, что пациентка еще не пришла с обеда. Медсестры сказали, что видели, как она входила к себе в комнату.



Я возвращаюсь к двери, снова стучусь. Не получая ответа, открываю дверь и осторожно захожу в комнату. Миша сидит в кресле, ее взгляд блуждает. Лицо кажется изможденным. Она поворачивается ко мне и улыбается. Мы давно не виделись: она болела, пришлось отменить несколько занятий. Мне хватает нескольких секунд, чтобы понять: конец близок.

Мне так больно, словно меня ударили кулаком в живот. Сам не знаю, почему мне настолько жаль эту даму. Я готов расплакаться.



— Добрый день, Миша, как ваши дела?

Она снова улыбается мне, но ничего не говорит.

— Вы утомлены?

Она едва заметно кивает.

— Давайте я приду в другой раз.

Она не сводит с меня взгляда и молчит.

— Мне побыть с вами?

— Да.

Беру стул и подсаживаюсь к ней.

— Я хотела вам сказать… Это…

Она изображает, как что-то убегает от нее, растворяется в воздухе. Столь явный жест бессилия потрясает меня.

— Это все…

— Нет-нет, Миша, это все не напрасно. У вас сейчас упадок сил, такое бывает, вам нужно отдохнуть, и тогда мы сможем снова делать упражнения.

— Ох, нет, я… но если бы вы…

— Я побуду с вами немножко, не тревожьтесь. Мари вам звонила?

— Да, но…

Снова этот жест бессилия.

— Я… не могу… поэтому… нужно…

— Она сообщает вам новости?

— Да. Она… зво… но я не… слишком… далеко… всегда нужно… это так ела… ложно.

Она виновато смотрит на меня.

— Успокойтесь, Миша, все наладится.

Мы погружаемся в молчание.

Я мог бы предложить игру, достать из рюкзака ноутбук и показать несколько картинок или включить музыку. Какие-нибудь песни, которые были популярны в годы ее молодости. Это помогает пробудить воспоминания. Пациентам нравятся такие занятия.

Но я молчу.

Иногда надо впускать в сердце пустоту, которая остается после утраты.

Не отвлекаться ни на что. Смириться с тем, что больше сказать нечего.

Просто сидеть рядом.

Держаться за руки.



Мы сидим рядом, она закрывает глаза. Я не смотрю на часы.

Я чувствую, как ее ладонь согревается в моей.

Кажется, по ее лицу пробегает волна расслабления.

Спустя несколько минут я встаю.

— Я приду проведать вас завтра, Миша.



Я уже стою у двери, как вдруг она окликает меня:

— Жером?

Она редко называет меня по имени, потому что забывает его.

— Да?

— Спагетти.



Я вижу их так, словно сам попал туда — в эти пустынные, иссушенные земли, на эти разбитые дороги, которые появляются в середине ее фраз, когда она пробует говорить. Безотрадные, лишенные света пейзажи, пугающие своим однообразием, и ничего, совсем ничего, за что уцепиться взору. Так, наверно, должен выглядеть конец света. Она только начинает фразу, а ей уже не хватает слов, она шатается, будто вот-вот рухнет в пропасть. Нет больше ни маяков, ни ориентиров, потому что ни одна тропинка не смогла бы пересечь эти бесплодные земли. Слова исчезли, их не воскресить никакими образами. Ее голос начинает погибать, задыхаясь в тисках поражения. На его пути возникают неведомые и непреодолимые препятствия. Какие-то темные массы, к которым не подберешь названия. Ей совершенно нечем поделиться. Каждая из ее попыток падает с высоты в бездонный колодец, из которого уже ничего не поднять. Она заглядывает мне в глаза и ищет в них подсказку, ключ, окольную тропу. Но я ничем не могу ей помочь.

Нить общения с миром рвется.

Молчание побеждает. И больше ничто не удерживает ее.

МАРИ

Я не позвонила, чтобы предупредить ее. Телефонные разговоры стали такими бестолковыми и путаными, что всякий раз, когда я кладу трубку, меня долго не покидает мерзкое ощущение проигрыша.

Я вхожу в комнату тихо, чтобы не напугать Миша.

Она замерла у окна, в нейтральной зоне между креслом и кроватью: кажется, я застигла ее в момент душевного колебания. Глядя на нее, я с ужасом понимаю, насколько сильно она изменилась за те несколько недель, что мы не виделись.

Она стала старухой.

Теперь уже точно.

На ее лице измождение, кожа потеряла прежний цвет, тело ссохлось, движения сделались совсем неуверенными. Я не могу допустить, чтобы она поняла, как мне больно видеть ее в таком состоянии, мой взгляд не должен выдать ни капли испуга или потрясения, мои руки должны раскрыться и обнять Миша. Я сохраняю на губах улыбку и приближаюсь к ней.

Она смотрит на меня, не веря своим глазам.

Я пытаюсь представить себе, какую работу совершает в эти мгновения ее мозг, чтобы она могла сообразить, что к ней подхожу именно я.



— Ох, Мари, а доктор?

Размер моего живота впечатляет Миша. Она взволнована.

Мы обнимаемся, она держится за решетку кровати, чтобы не шататься.

— Послушай, я только и делаю, что лежу, с утра до вечера и с вечера до утра, я уже с ума начинаю сходить, так что мне было просто необходимо сбежать! Я хотела увидеть тебя.

— Это… это тот… молодой… Же… Это тот парень тебя предупредил?

— Да, Жером Миллу позвонил мне. Рассказал, что уезжает на неделю в отпуск и что беспокоится за тебя: по его мнению, в последнее время ты какая-то грустная. Его тревожило, что целую неделю тебя никто не будет навещать, ведь у мадам Данвиль грипп, ты знала?

— О… Но он не… Это не… и все же… а ты, тебе… надо осторожно.

— Присядь, Миша, я к тебе ненадолго. И я тоже присяду. Не бойся, я туда и обратно на такси. К тому же начиная с этой недели ребенку больше не угрожает опасность, даже если роды состоятся раньше срока.

Она садится.

— Ага. Так лучше.

Я смотрю на нее. Мы обе растроганы.

— Как же я рада видеть тебя, Миша!

— И я. Рада.

— Тебе не слишком скучно?

— Немного… но не отчим.

— Знаешь, я тут подумала, раз читать тебе тяжело, давай я принесу плеер и компакт-диски с аудиокнигами. Будешь слушать разные хорошие произведения.

— Нет… нет… это ложно.

— Что сложно? Слушать диски?

— Нет… этот… эта… машина.

— Плеер? Да нет же, вот увидишь, это совсем не сложно. У меня есть один старый, с большими клавишами, все сверху подписано, я принесу его тебе в следующий раз.

— Порошок… как хочешь.



На протяжении нескольких секунд мы не произносим ни слова. Миша смотрит на меня. Она улыбается, но я-то вижу. Она сдалась. Она больше не в силах что-то объяснять, проговаривать свои желания и теперь просто отбивает подачу.

— Не помню, рассказывала ли тебе, но в консультации я познакомилась с гениальной акушеркой. Она наблюдает за моей беременностью.

— Чудесно.

— А еще вчера звонил начальник, интересовался, как мои дела. Кажется, он не сердится на меня, хотя мне и пришлось уйти в декрет раньше времени.

— А этот… — Не находя нужного слова, она рисует рукой какой-то большой силуэт. — Из Индии…

— Лукас?

— Да, он.

— Ну… он улетает на будущей неделе. Его отъезд ускорили, потому что человека, занимавшего этот пост, тоже спешно куда-то переводят. Так что Лукас уедет еще до рождения ребенка.

— Вот как… А… пока?

— Ну, он очень занят, много дел на работе, подготовка к переезду и прочие хлопоты, но он все-таки помогает мне. Ходит за покупками, сопровождает в консультацию. Ты за меня не беспокойся, Миша. Я выпутаюсь. Так уж вышло… Я понимала это, и я приняла решение. Все устроится.

Снова молчание.

Я кладу руки на живот и поглаживаю его.

— Шевелится?

— Да не то слово! Просто с ума сойти.

— Живот большой.

— И не говори. Да к тому же тяжелый, ох! Ночью часами кручусь с боку на бок, все никак не найду удобную позу для сна. Кстати о сне: хорошо ли ты спишь по ночам?

— Да… нормально.

Мне нужно время, чтобы привыкнуть. К этой тишине.

— А как дела у твоей приятельницы Арманд?

— У нее тоже был… этот… грипп. В этой… не… виделись.

— То есть она не выходит из своей комнаты?

— Да. Пока… там.

— Бедная моя Миша, представляю, какими длинными кажутся тебе дни.

— Не отчим. Но… я ничего не делаю.

— А телевизор?

— Ой, нет… слишком много шумовки.

— Кстати, на днях я видела один фильм, Лукас загрузил его мне на компьютер. Я была дома одна, спокойно сидела на диване и смотрела кино. Но едва фильм закончился, я расплакалась, ты даже не представляешь как! Буквально рыдала и не могла остановиться.

— О… наверно, это из-за твоего… бремени.

— Нет, не думаю. По крайней мере, не только из-за беременности. Хочешь узнать сюжет?

Наконец-то в ее взгляде вспыхивает искра. Миша обожает мои рассказы о фильмах, о книгах, о жизни моих друзей. Она слушает меня с тем пристальным вниманием, которое сохраняет специально для подобных историй.

— Главный герой — мальчик-подросток лет двенадцати-тринадцати. Воспитывает его отец. Действие происходит в бельгийском захолустье, в стране кризис. Родители мальчика разошлись, почему — толком не объясняется. Отец вернулся в дом своей матери, то есть бабушки мальчика, там же живут братья отца. Все четверо безработные, дни напролет ничего не делают, только пьянствуют. Впрочем, фильм не назовешь печальным, в жизни героев случаются и приятные события, они ездят за покупками на велосипедах, смотрят телевизор. Тем не менее отец поколачивает сына. Возможно, причина в том, что отец чувствует, как сын выходит из-под его контроля, или же отец догадывается, что сын — совсем не такой, как он. И вот однажды в дом заявляется дама из службы социальной защиты. Отец приходит в ярость, набрасывается с кулаками на свою мать, убежденный, что это она донесла властям о проблемах в их семье. Пожилая дама не произносит ни слова. Мальчишку отправляют в интернат, там он много читает, серьезно учится, короче, начинает новую жизнь. Смена кадра — вот мальчик уже стал взрослым, он живет с женщиной, и та ждет от него ребенка. Самый запоминающийся эпизод нам показывают в конце фильма: главный герой приезжает навестить свою бабушку в пансионате для престарелых. Он приезжает сказать ей спасибо. Он благодарит ее за то, что она не выдала его, за то, что не стала говорить его отцу, что это не она обратилась в соцзащиту. Потому что в действительности это он, он сам позвонил туда и рассказал о поведении отца. Ох, ты не представляешь себе, как я плакала. Очень искренний фильм о первопричинах людских поступков, о том, как человек обходится с тем, что подарила ему жизнь. Уверена, тебе он непременно понравился бы.

На лице Миша задумчивое выражение.

— О да… Да.

— Знаешь, я тоже хотела бы сказать спасибо. Спасибо тебе, Миша. Спасибо за все. Неизвестно, что стало бы со мной, если бы не ты. Если бы не ты, я не смогла бы остаться на рю-дез-Амандьер, если бы не ты, я не нашла бы прибежища. Если бы не ты, я не смогла бы выучиться, а потом, когда я болела, ты тоже была рядом. Знаешь, я не думаю, что смогла бы… выкарабкаться, если бы не ты.

Миша опускает глаза, стараясь скрыть взволнованный взгляд, и роется в карманах брюк в поисках бумажного носового платочка.

— Но… Тебе незачем…

— А вот и нет. Очень даже есть зачем.

— Ты… ты… вечно преубольшаешь.

Несколько секунд мы молча сидим рядом.

— Как он называется?

— Фильм?

— Да.

— «О мерзосердии».[5]

— A-а… О милосердии…

Ее лицо серьезно и сосредоточенно.

— Такое… очень… заборное… забавное слово. А ты уверена, что оно существует?



Наступила ночь. Шторы в цветочек задернуты.

Миша стоит под плафоном, испускающим желтый свет. Она одна посреди своей комнаты. Молча двигается. Сперва осторожно, затем смелее.

Она танцует.

Она поднимает руки, кружится. Приседает, делая что-то наподобие реверанса, горделиво распрямляется.

Она то и дело начинает терять равновесие, но всякий раз удерживает себя в вертикальном положении.

Словно во сне, она опять слышит девичий голосок.

Я буду спать у тебя? Ты оставишь свет? Ты останешься тут? Ты можешь оставить дверь открытой? Ты останешься со мной? А мы вместе позавтракаем? А ты чего-нибудь боишься? А ты знаешь, где моя школа? Ты ведь не выключишь свет? Ты проводишь меня, если мама не сможет?

Миша раскрывает руки, обхватывает ими свое тело. На мгновение она застывает в этом объятии, словно хочет задержать кого-то или покачать на руках ребенка.



В дверь стучат. В комнату входит настоящая директриса. Миша в своей постели.

— Добрый день, мадам Сельд, как поживаете?

— Да. Нормально.

— Месье Миллу, ваш логопед, на этой неделе в отпуске, вы помните?

— Да-да.

— Сегодня утром он позвонил мне и попросил передать вам одно послание. Он сказал, что это очень важно. Поскольку вам сейчас тяжело разговаривать по телефону, он сообщил сведения мне.

Директриса вытаскивает из кармана листок бумаги, на котором записано несколько строк.

— Он говорит, что нашел этих людей. Людей из Ля-Ферте-су-Жуар, тех, кого вы ищете. Они перебрались в другое место неподалеку. Месье Миллу собирается навестить даму, она еще жива. Он вам обо всем расскажет.

Миша требуется время, чтобы воспринять эту новость.

— Это… с… курьезно?

— Да, конечно, мадам Сельд. Совершенно серьезно.

— О… спагетти. Большое вам спагетти.

На протяжении нескольких секунд Миша о чем-то напряженно размышляет.

— Надо сказать Мари. Из… извести…