— Мы бы давно уже уехали, сэр, но дом заперт, а ключи у вас, — Батчелор встал.

— Я нагрела вам воды, чтобы вы могли умыться, — сказала Розмари. — Там на кухне на блюдечке половинка лимона. И заварен чай. Выпейте крепкого чаю, вам будет лучше.

— Ну что, Розмари, вставай, нам пора.

— Погодите, — сказал Фаберовский. — У вас уже есть место?

— Не беспокойтесь об этом, сэр. Мы как-нибудь не пропадем.

— Дело в том, что весь штат моей прислуги: дворецкий, повар, слуга-индус, ухаживавший за кальяном, семь горничных, постельничий, грум, обе кормилицы, нянька и мой персональный акушер утонули вместе с моим плавучим ломбардом. Могу предложить вам остаться у меня. Для начала на полгода.

— Вы кому предлагаете? Розмари? Или мне? Насколько я понимаю, сэр, ваши лошади тоже утонули?

— Вам обоим. Мне нужна горничная и помощник. Мой род деятельности вам известен. Мне нужен человек для охраны. Молчите? Ну, хорошо, я пошел за ключами.

— Погодите, сэр, — сказал Батчелор. — Должен вас предупредить, что Рози не умеет хорошо готовить. Тот гусь, которого вы, сэр, простите, съели ночью, его готовил я.

— Если вы думаете, что избавляете меня от иллюзий, то ошибаетесь: гусь мне так и не достался. Его съел Руфус. Но яичницу с беконом она сготовит?

— Думаю, что сготовит.

— Так мне идти за ключами?

Розмари покраснела, потом умоляюще взглянула на Батчелора.

— Что ж, сэр. За ключами идти придется все равно. Надо выпустить собаку. Она нажралась костей и ее надо срочно на улицу. Она все утро скулит тут под дверью.

— Сколько стоит годовая лицензия на пса? Семь с половиной шиллингов?! Матка Боска! Батчелор, возьмите ключи там у меня наверху. Только выпустите ее в сад, а не на улицу. И никогда, Батчелор, не перекрывайте на ночь главный вентиль.

— На кухне на каминной полке лежит письмо для вас, доставленное вчера днем с посыльным. Я хотел еще вечером вручить его вам. Но вы не пожелали спуститься к чаю.

— От кого оно?

— Не знаю, сэр.

Пока Батчелор ходил наверх за ключами, Фаберовский проследовал на кухню и взял конверт. Внутри было письмо от Брицке с приложенным к нему чеком на 25 фунтов.

«Вы сошли с ума! — писал немец. — Вы бы еще купили какой-нибудь из королевских доков вместе с докерами! Я предполагал видеть вас в маленьком домике, стоящем в глубине тенистого садика, а не в этом особняке, где вам не обойтись без многой прислуги. Как вы сможете быть уверенным в том, что среди них не окажется соглядатай?»

«Учи меня жить, учи, — проворчал про себя поляк, бросая письмо в тлеющий камин. — Сам мне предложение делал в присутствии официантов в итальянском ресторане».

— Банки открываются ведь только через два дня, Батчелор? Вот незадача. Мне нужно обналичить чек. Придется ехать в среду.

— Будем закладывать наш экипаж?

— Какой экипаж?!

— В каретном сарае стоит старый «кларенс». — Батчелор заметно оживился. — Он, конечно, несколько старомоден, с обитыми железом колесами, и грохочет при езде, думаю, безбожно, но если его слегка покрасить и покрыть лаком, будет как новый. А если сделать ему колеса на резине, то впору к королеве свататься.

— Еще гинея за экипаж в добавок к пятнадцати шиллингам за налог на мужскую прислугу. Брицке прав, я положительно сошел с ума. А запрягать мы кого будем? Лошадей ведь надо кормить, поить.

— А как часто, сэр, вы собираетесь совершать выезды?

— Собственный экипаж вообще не входил в мои планы.

— Тут рядом, сэр, казармы конной артиллерии.

— Ну и что с того? Вы предлагаете за кларенсом еще и пушку прицепить?

— Гы, — сказал Батчелор. — Это смешно, сэр. Давно я так не смеялся. В казармах можно купить лошадей, их там постоянно выбраковывают. Покупаем такого одра, на один-два дня его хватит, особенно если овсом накормить, а потом я сведу его к Барберу на Йорк-роуд на живодерню. Мы еще и в барышах останемся.

— Завтра мне надо будет ехать как раз в Уайтчепл. Если уж платить гинею налога на экипаж, то завтра экипаж был бы очень кстати.

Глава 4. Новый цирк

Тяжелый, запряженный тремя лошадьми коричневый омнибус, ходивший с левого берега Сены в Клиши, вывернул на Итальянский бульвар и, проехав два дома, остановился на углу с рю ле Пелетье против омнибусной конторы, у которой большая толпа ожидала встречный вагон. Здесь большая часть пассажиров сходила, чтобы в этот последний предновогодний день закупить игрушек и конфет для завтрашних визитов. Сошел тут с империала и Петр Иванович Рачковский.

Настроение у Петра Ивановича было положительно не праздничное, проклятое письмо, выкраденное из германского посольства, уже три недели отравляло ему жизнь. И чем дальше развивались события, тем письмо все больше беспокоило его. Пребывание великого князя Николая Николаевича в Париже требовало из предосторожности постоянного тайного присутствия при нем по крайней мере двух наблюдательных агентов одновременно, а провал Гурина в Женеве заставил Рачковского направить туда из Цюриха своего самого ценного из оставшихся внутренних агентов, Ландезена, чтобы не спускать глаз с Посудкина и Шульца. Индийский махараджа из письма, казавшийся бредом сумасшедшего, оказался вполне реальным и, похоже, весьма деятельным человеком. Старший советник русского посольства Гирс, у которого Рачковский иногда сиживал вечерами, рассказал, что в июле в посольство явился Далип Сингх, прежде проживавший в Англии на правах принца чуть ли не королевской крови, и в разговоре с советником Коцебу пожелал принять русское подданство, обещая со своей стороны предоставить Белому Царю восемь миллионов своих сторонников и еще четырнадцать миллионов других жителей в Пенджабе, чтобы поднять восстание против англичан. В сентябре он еще раз посетил Коцебу в посольстве, а в октябре, по сведениям Гирса, имел встречу с русским доктором Ционом, имевшим большие связи в Петербурге и в Москве. Рачковский даже выяснил, в какой гостинице проживал индийский принц, и собирался приставить к нему одного из французских филеров, когда из Женевы пришли сведения, заставившие его забыть на время о махарадже и, отрядив всех внешних агентов на охрану великого князя, самому ехать разыскивать Артерия Ивановича, которого он после дела с типографией в сердцах отослал с глаз долой.

Через префектуру он выяснил новый адрес Гурина, и даже заезжал к нему на квартиру, которую тот снимал в мансарде пятого этажа на рю Сиренн, но дома его не было, и консьержка сказала, что является он поздно, а слышала она его только один раз, когда он на второй день попросил ее готовить ему по вечерам и оставлять в комнате горловой эликсир на мятном зубном порошке с коньяком. С тех пор он совсем перестал говорить и лишь приветственно сипел, возвращаясь домой. То, где Артемия Ивановича можно найти днем, ему подсказал Гастон Кальметт из «Фигаро», который часто обедал вместе с коллегами-журналистами у «Тортони». Еще вчера вечером городским телеграфом Рачковский запросил у Кальметта, где именно можно найти Гурина, на что получил лаконичный ответ: «На Итальянском бульваре увидите сами». Скомканный голубой бланк пневмопочты с этим ответом до сих пор лежал в кармане пальто Петра Ивановича.

Бульвары, всегда монотонно размеченные остроконечными газетными киосками, превратились в огромную предновогоднюю ярмарку. Еще вчера в Париже шли ливни, а сегодня ударил небольшой морозец и засветило солнце. Казалось, весь ремесленный Париж целыми семьями выбрался сюда торговать по случаю Нового года блестящими игрушками, лакомствами, детскими книжками и цветными картинками.

Толпы праздных буржуа заполняли тротуары, ломились в дорогие кондитерские и глазели на шикарные витрины магазинов. Около лавок, проталкиваясь сквозь толпу, сновали и неистово голосили разносчики.

Ну и где же здесь искать Гурина?

Какой-то алжирский араб, увидев, что Петр Иванович мнется в нерешительности, налетел на него с криком «Les coqs! Les coqs africains poussant des cocoricos!» и стал пихать ему целый насест игрушечных петухов, которые кукарекали и хлопали крыльями, приводя в восторг ходившую по пятам за арабом толпу детей. Рачковский досадливо отмахнулся от торговца и направился к газетному киоску, в котором, среди бесчисленных газет и листов с гравюрами сидела пожилая дама. На вопрос, где здесь на бульваре можно найти необычного русского, она всплеснула руками в вязаных митенках.

— Monsieur Kobelkoff? Ваш «человек-туловище» празднует рождение своего пятого ребенка здесь на углу в кафе Риш. Это же надо — не имея ни рук, ни ног, и сделать пятого ребенка!

— Ну, для этого ни того, ни другого не надо, — сказал Рачковский. — Пардон, мадам, но мне, как бы это помягче сказать, нужен человек-задница.

Дама сразу поняла, о ком идет речь.

— Пройдите в сторону «Оперы», увидите большую толпу. Не думайте, мсье, что страшные звуки издает несчастный, раздавленный омнибусом. Это тот, кто вам нужен.

Толпу Петр Иванович увидел издалека. Звук, который оттуда донесся, был мало похож на крик раздавленного омнибусом, он походил скорее на рев подыхающего осла. К удивлению Рачковского, толпа возбужденно засмеялась. Толкаясь локтями и получая в ответ ощутимые толчки в бока, он протиснулся внутрь круга. В самом центре стоял Артемий Иванович. В шляпу перед ним обильно сыпались медяки.

— Дамы, мадамы, мусью и мамзели, а также их чады и домочады, — начал он по-новой свое представление. — Всего за два су вы сколько угодно раз можете прослушать последний вздох великой французской актрисы Сары Бернар! Дерньер супи де Сара Бернар! Чтобы это сделать, вам не надо дожидаться ее возвращения из пампасов Перу!

Артемий Иванович приложился к бутылке, стоявшей рядом со шляпой, промочил горло и внезапно со страшным хрипом, выпучивая глаза, завалился на спину, так что Петр Иванович даже схватился за сердце. Ножки Гурина дергались в агонии, пальцы скребли обледенелый асфальт, а на губах выступила розовая пена, пахнувшая божоле. Продолжалось это ровно минуту. По дружный смех толпы Артемий Иванович как ни в чем не бывало вскочил на ноги и ткнул пальцем в пожилого мсье в пальто с оторванной пуговицей.

— А вот вы уже третий раз смотрите представление, и не заплатили не сантима!

Толпа зашикала на господина с красной ленточкой в петлице и бесцеремонно выдавила его наружу.

— Вот что, Гурин, я тебе кладу франк, — сказал Петр Иванович артисту и бросил серебряную монетку в шляпу, — а ты сворачивай свой балаган.

— Ой! — хрипло охнул Артемий Иванович, никак не ожидавший увидеть здесь Рачковского в это время. — Я не могу свернуть балаган. У меня сейчас самая публика пойдет.

— А тебе не стыдно?

— А чего стыдно? Я ж не Сукки и не Мерлатти, мне есть надобно. А вы меня со службы прогнали. А если вы об мадам Бернар радеете, то «Фигаро» сегодня написала, что она только за первое представление восемь тысяч пиастров заработала. Так что от нее не убудет. А мне за мое искусство одни медяки кладут.

— Да какое это искусство, это ж нищенство! А нищенство, если ты знаешь, статьей 274 и другими Уголовного кодекса запрещено.

— Как это запрещено?! Да их к Новому году вон сколько в Париж набилось. Хоть бы кого арестовали! На всех публики не хватает, только на самых талантливых.

— Пошли. — Рачковский сгреб шляпу с медяками и решительно протолкался сквозь толпу наружу.

— Петр Иванович, погодите! — Гурин бросился следом.

Рачковский свернул на ле Пелетье и молча шел впереди, пока не остановился у дверей небольшого кафе.

— Деньги-то отдайте мои! — проворчал Гурин, усаживаясь с Петром Ивановичем за стол.

— Сколько тут? — Рачковский вернул ему шляпу.

— Пять франков и еще четыре су. А за вчерашний день я двадцать франков заработал!

— Недурно, — присвистнул Петр Иванович. — Видать, зря я собрался тебя обратно на службу взять. При таких барышах кто ж пойдет агентом служить. Ты и от наградных за Женеву теперь, небось, откажешься?

Артемий Иванович обмер.

— А вам тоже наградные заплатили? — наконец спросил он.

— Заплатили. И еще чином губернского секретаря наградили, с Анной третьей степени впридачу.

— А Бинта с Милевским тоже наградили?

— По полторы тыщи франков на брата.

— А мне триста? — сиплым голосом спросил Артемий Иванович.

— А три тысячи не хочешь?

— Три тысячи! — вскричал Гурин. — И вы их мне, конечно же, не дадите?

— Нет. Ты же сбежал.

— Я не сбегал. Вы сами меня выгнали.

— А что мне еще оставалось делать? Ты чуть не провалил всю операцию в Женеве, ты лишил меня внутреннего агента в самый нужный момент, когда народовольцы планируют убийство великого князя Николая Николаевича!

— Я же не специально! Эта сука Березовская меня еще раньше раскрыла, и как раз когда Бинт с Милевским в типографии орудовали, заодно с остальными меня убить пыталась! Я не мог оставаться больше внутренним агентом. Когда бы не Шульц, они бы меня и убили.

— О Шульце с твоей Березовской я и хотел тебе сказать. Мой агент в Цюрихе, вынужденный из-за тебя переехать в Женеву и следить за Березовской с Посудкиным, сообщил несколько дней назад, что эта парочка, спраздновав свадьбу на всю русскую колонию, отбыла в сопровождении Шульца в Париж, чтобы убить здесь Николая Николаевича. Агент следил за ними до Дижона, где они исчезли из виду.

— Как это свадебку?! Фанни что — за Посудкина вышла?! А как же я?!

— А ты должен будешь их опознать, поскольку ты единственный, кто знает их и Шульца в лицо.

— Боже, как она могла! Моя Фанни — за этого Посудкина…

— Хватит причитать! Эта Березовская с Посудкиным тебя убить пытались. А теперь едут — даже скорее они уже здесь, — убить великого князя. Ну, что замолк? Если ты не хочешь — мотай обратно на бульвар, издавай последние вздохи дальше! Твое место еще не занято.

— А как вы узнали, Петр Иванович, что меня на Итальянском бульваре искать надо? — спросил вдруг Гурин, побледнев. — Ведь я живу совсем в другом месте, и вы ко мне заходили — ведь это вы были, я знаю. Ни консьержка, ни хозяйка не знают, куда я хожу зарабатывать деньги.

— Да весь Париж знает, где тебя искать, поскольку тут только две русских примечательности — Кобельков да ты. Ты выбрал самое удачное место, за три дня мимо тебя половина Парижа протопталась.

— Они не великого князя едут убивать, Петр Иванович. Они меня едут убивать. И именно потому, — Артемий Иванович вдруг просветлел лицом, — Фанни за Посудкина вышла, чтобы он меня убил! А вовсе не потому, что он ей больше меня нравится!

— Да брось, кому ты нужен! А впрочем, нужен. Ты и мне нужен, и Отечеству. Отечество вот тебе три тысячи франков отвалило. Вот и родственники тебя сегодня в консульстве разыскивали.

— Какие еще родственники?! У меня нет родственников. Я, слава Богу, сирота.

— Высокий такой мужчина с молодой женщиной.

— Они уже здесь! Это они! Это Посудкин с Фанни!

— Да какой это Посудкин! Что я, петербургского купчину от нигилиста не отличу! Вот он и карточку оставил, просил тебе передать, если я найду. — Рачковский достал из портмоне визитку и протянул ее Гурину. — Так что зайди-ка ты сегодня к ним после нашего разговора, они тут поблизости в «Отеле Рюс» на рю Друо поселились. Но вернемся к делу.

— А когда я три тысячи получу?

— На вот, держи. — Рачковский положил на мрамор перед Артемием Ивановичем дешевую, оклеенную коленкором коробочку, в которой оказался перстень, недорогой, хотя и золотой, с огромным аметистом, который издали всегда можно было принять за алмаз индийского раджи.

— Что это? — изумился Артемий Иванович. — И почему здесь написано «За полезная?»

— Где я тебе в Париже русского гравера найду? Это награда тебе, по личному указанию господина Дурново мною заказанная. Стоит двести франков. Остальные наградные буду выдавать тебе частями по мере твоих успехов в обнаружении Посудкина и Березовской.

— А чего их обнаруживать? Пойдите в галерею Лафитт, Фанни туда первым делом понесется. А заложить его — больше двадцати не дадут. — Артемий Иванович тяжело вздохнул и положил перстень в карман пальто. — А это что?

— Билет. Тебе на сегодняшний вечер. Все приличные люди будут на балах или в театрах, а ты чем хуже? Я в тот вечер, когда Бинт с Милевским в Женеве типографию громили, с женой на премьере был в Новом цирке, стоящая вещь.

— А что за представление-то хоть? — Артемий Иванович взял билет, заполненный привычной рукой кассира, с обозначенным на нем именем: «M. de Gurin».

— Le Grenouillère.

— «Лягушатня»? Вы издеваетесь, Петр Иванович? Такого спектакля не может быть! А я, может быть, при помощи своего лягушачьего пруда вас года на три от женевской эмиграции избавил! А чего билет-то всего за два франка и на галерею?

— Что же мне — тебе за пять франков в ложу покупать? Я сам за два ходил. А на сегодня так вообще билетов нет. Завтра днем приедешь в консульство, доложишься, как и где мы будем с тобой, сладкий мой, искать нашего Посудкина с твоей Фанни.

— Но Петр Иванович, как я в таком-то виде в приличное место пойду?

— Пойдешь сейчас к родственнику своему… Как он — Синебрюхов? Нижебрюхов? К Нижебрюхову. Он тебя приоденет, не сомневаюсь. У него цепка ниже брюха висит часовая — полтора фунта весом. Ну, счастливо тебе вечером отдохнуть. И про Посудкина не забывай. Он все-таки на твоей Фанни женился. Думаю — в поезде.

Рачковский покинул кафе, а Артемий Иванович еще некоторое время сидел за столом, представляя Фанни в поезде с Посудкиным. Но как он ни старался вообразить себе отвратительную сцену между ними, почему-то в голове его возникал вполне приличный образ выходящей под ручку с Посудкиным Фанни Березовской, которая говорит своему — тьфу… — мужу, держащему в руках небольшой саквояж, полный бомб и револьверов: «Берем фиакр и едем на бульвары. Сейчас он испустит у нас последний вздох».

Артемию Ивановичу стало по-настоящему страшно. Где же укрыться? Домой нельзя, если Рачковский его нашел, то и эти его тоже смогут найти. Да можно и не успеть доехать, может они его уже на выходе из кафе за дверью дожидаются. Надо к Нижебрюхову бежать, тут по Россини до его гостиницы всего несколько минут.

Гурин осторожно выглянул за дверь и, не увидев знакомых фигур, быстро перебежал улицу на другую сторону. Пробежав два квартала, он свернул направо за угол и еще через минуту нырнул в стеклянные двери «Отеля де Рюс» на углу с Итальянским бульваром. Кельнер услужливо посадил его в подъемную машину и отправил на второй этаж, где Нижебрюхов снимал апартаменты. Богатый петербургский купец Аполлон Петрович Нижебрюхов был дальним родственником Артемия Ивановича. Вернее, даже не родственником — дядя Артемия Ивановича по матери, Кондрат Поросятьев, женился на родной сестре Нижебрюхова Софье, когда помер ее муж прапорщик Крылов. Артемию Ивановичу не довелось видеть прапорщика, но говорили, что он был огромного роста, и в поросятьевском доме даже показывали гостям круглую вмятину в дверной притолоке, оставленную его головой. Вместе с безутешной вдовой Поросятьеву досталась падчерица Дарья двух лет от роду, которая со временем и статью, и костью, и рассуждением пошла в отчима, отчего тот души в ней не чаял и даже убедил сестру с мужем, чтобы они помолвили с Дарьей своего единственного сына Артемия. Свадьбы так и не случилось, а когда родители Артемия Ивановича несчастливо окончили дни свои, оставив его полным сиротой, Нижебрюхов принял в нем участие и определил его сперва учителем рисования в городское Петергофское училище, а после мученической смерти Государя императора — в заграничные агенты Священной дружины. Нижебрюхов наверняка приютит его хотя бы на несколько дней.

— Ага, вот и дорогой племянничек! — Здоровый, с ярким румянцем на щеках и большой бородой, Нижебрюхов раскинул приветственно руки и блеснул толстой часовой цепью на брюхе. — Ну, заходи, коль пришел. Что же ты свинья, с Дарьей-то так обходишься не по-людски? Она же нареченная твоя. Вот и из Женевы она писала, что ты с ней знаться не хочешь, все с каким-то отребьем дела водишь, и в Париже она тебя на днях встретила, так ты сделал вид, что ее не признаешь. Она сюда на медицинский факультет уж полгода как перевелась, мог бы и зайти по-родственному.

— Не мог, Аполлон Петрович, — Артемий Иванович запер дверь на ключ и положил ключ в жилетный карман дяди. — На службе я тайной, нам даже родственников признавать не велено.

— Вот те раз! Так Дружину уж сколько лет распустили! — удивился Нижебрюхов. — Или нонче какую иную компанию лоботрясов составили? Я что-то в Питере не слыхал.

— Я, Аполлон Петрович, на Департамент полиции работаю, — с достоинством сказал Артемий Иванович. — И к вам по государственному делу, иначе бы и вас мне признавать было нельзя.

— И что же это за дело, что ты даже меня признать решился?

— Спрятаться мне надо ненадолго, до завтра. Враги меня преследуют.

— Ой, враги… Долги надо вовремя платить. В карты небось продулся? Ну да я тебя до завтра и так не отпущу, три года не видал, свинтуса. Скидавай свое пальте, ветром подбитое, вон, кинь в угол. Ко мне в таких пальте даже попрошайки стыдятся на рождество приходить.

— А двери у вас тут крепкие?

— Да ты что, Артемон, и в самом деле боишься? Ну-ка садись, рассказывай. Тебя как будут убивать: кинжалом или по-простому — по башке?

— Здесь цивилизация. Думаю, или из револьвера, или бомбу бросят в окно.

— Ишь ты! Ну, пошли тогда в кабинет. Там окна во двор выходят, а я еще и шторы задерну. Иди в ту дверь. Эй, коридорный, зайди-ка, задерни шторы в кабинете. И туда же нам коньячку принеси да лимона. И чаю сообрази.

Они выпили, и Артемия Ивановича от приятного тепла, разлившегося по телу, и от нахлынувшего чувства безопасности потянуло в сон. Заметив это, Нижебрюхов оставил племянника на тонконогой козетке, а сам удалился допивать коньяк в гостиную.

И приснился Артемию Ивановичу вещий сон.

Приснилось ему, что он ехал на фиакре на доклад к Рачковскому в консульство, и вот когда они проезжали по набережной Сены, от лотков букинистов бросился к нему наперерез Посудкин и метнул в экипаж голову Фанни Березовской. Голова упала на пол и дико захохотала, отчего у нее из ноздри выпал бикфордов шнур с горящим концом. «Сунь мне конец взад», — сказала Фанни. Артемий Иванович послушно запихнул шнур обратно в ноздрю. «Как был дураком, так и остался, изменник», — сказала зловеще голова. Хрясь!!! Фиакр развалился на части. Артемий Иванович почувствовал внизу что-то мокрое, и понял, что нигилистическая бомба оторвала ему ноги. Он хотел зажать руками хлещущую из раны кровь, но руки не слушались — их тоже оторвало. «Если выживу — стану Кобельковым», — подумал Артемий Иванович. И выжил.

И дальше Артемию Ивановичу приснилась сказочная жизнь. Лишенный рук и ног, он ухитрился не только поправить, при помощи необычайной гибкости и ловкости, этот злосчастный недостаток, но извлечь из него немалую материальную пользу. Он научился сам прыгать со стула, кувыркаться, как клоун, мог держать перо между подбородком и небольшим отростком, заменявшим ему руку, макал перо в чернила и даже записывал им имена посетителей. В часы досуга он вспоминал былое и стал заниматься живописью. Картины, подписанные новым «человеком-туловищем», бойко стали продаваться не по двадцать, а по тридцать франков. Артемий Иванович освоил еду и питье без посторонней помощи, приспособился вынимать часы из жилетного кармана и раскрывать у них крышку. Он женился на Дарье и унаследовал все состояние Нижебрюхова, и даже родил от нее пятерых здоровых детей, которым тоже нашлось место в его коммерческо-инвалидном предприятии: он направил всем дамам города Парижа сообщение о радостном для его семейства событии и, вместе с тем, приглашение полюбоваться на «маленького Владимирова, счастливого обладателя прелестных ручек и ножек». Парижские дамы, с понятным любопытством, отозвались на любезное приглашение, и с тех пор Артемию Ивановичу и его наследницам и наследникам не было отбоя от посетителей. Он жуировал настоящим рантьером, держал собственных лошадей, выписанных из Малороссии, и катался в роскошном ландо с «русским» кучером, которым теперь служил ему Петр Иванович Рачковский. Одно беспокоило Артемия Ивановича — хотя культи давно зажили, внизу все равно было мокро.

А затем про него узнал живший в Париже молодой русский скульптор Бернстам, художественный директор музея Гревена, и пожелал сделать восковую экспозицию новогоднего приема в Елисейском дворце — президент Греви в окружении своих министров принимает Артемия Ивановича. Бернстам привез в номер к Нижебрюхову громадную лохань с водой, два мешка гипса и развел все это в ванной, куда служитель благоговейно отнес туловище Артемия Ивановича. Там его окунули в гипс сперва мордой, а потом затылком, и поставили обсыхать на полку умывальника. К восторгу своему рядом на полке он увидел такое же безногое туловище покойного Государя императора. Государь ласково улыбнулся ему и сказал: «Я возложил на алтарь Отечества свои ноги и самую жизнь, а ты лишился на службе Отечеству и рук, и ног. Давай облобызаемся, герой!» Артемий Иванович, словно лошадь за хлебом, потянулся к государю губами, но тот неожиданно боднул его в переносицу. Чтобы не упасть, Артемий Иванович ухватился за бакенбарды Государя, но они оба все равно свалились с полки.

— Что ты орешь, анафема? — испуганно вбежал в кабинет Нижебрюхов. Он увидел Артемия Ивановича, державшего за гипсовые бакенбарды бюст Александра Николаевича, прежде занимавшего место на настенном кронштейне над козеткой.

— Убили! Убили! — закричал Артемий Иванович, в ужасе отшвыривая от себя безногое изображение царя. — Бомбу бросили! Руки оторвало напрочь! Вместо ног — мокрое место!

— Фу, чума! Да я уж вижу на кушетке под тобой мокрое место, — сплюнул в сердцах Нижебрюхов, — И бюст раскокал. Вставай, я сейчас велю убрать. На вот, выпей коньяку. И пойди переодень штаны. Нету других с собой? А домой если послать? Тоже нету? А деньги у тебя на штаны есть? Кто бы сомневался. Ладно, не воняй тут у меня в кабинете, иди в ванну. Там мой шлафрок висит. Сейчас пошлем лакея к Ренару, пусть тебе какую-нибудь одежу сообразит. Гарсон, вымой этого мусье.

Чистый и облаченный в огромный длиннополый шлафрок, подпоясанный витым поясом с кистями, Артемий Иванович вернулся из ванной в гостиную и был подвергнут Нижебрюховым обстоятельному допросу.

— Расскажи-ка мне, Артемон, кто же тебя так напугал, что ты мне козетку в кабинете уделал и бюст Государя порушил?

— Нигилист Лёв Посудкин из террористической фракции «Народной Воли» задумал убить в Париже меня и великого князя Николая Николаевича-младшего. Того вся охрана охраняет, а я один на один со злодеем. Да еще взялась помочь ему эта курва Фанни Березовская.

— Курва? — заинтересованно переспросил Нижебрюхов. — Я ее знаю? Ты где ее подцепил?

— Вы ее не знаете, — сумрачно ответил Артемий Иванович. — Это моя бывшая невеста.

— Ой, невеста! — махнул рукой купец. — Дарья твоя невеста.

— Они узнали про то, что я правительственный агент, — пропустил мимо ушей реплику про Дарью Артемий Иванович, — и уже пытались убить меня в Женеве. Эти нигилисты скоры на расправу с теми, кого считают изменником. Взять того же Вурста, Кнауса и Припасова. Но я-то не изменник! Я лазутчик во вражеском стане! За что меня убивать?

— Допустим, тот нигилист действительно собрался тебя убить за измену. А курва-то причем? Небось, женится пообещал, а потом отказался?

— Ничего я не отказывался, — буркнул Артемий Иванович. — Она сама за Посудкина вышла.

— Так она ведь небось иудейка? И деньги получает от родителей?

— Она на них в Женеве на медицинском училась.

— Значит, вместе с Дарьюшкой? Вот я у нее про эту курву поспрошаю. А тебе я скажу, дорогой и почти уже покойный племянничек, крепко ты влип. Чтобы иудейка от веры своей отказалась и за гоя замуж вышла ради того, чтобы тебя в гроб вогнать — так она вгонит, я эту публику знаю. Сейчас тебе принесут штаны — и давай-ка ты съезжай от меня.

— Но куда?

— Снимем тебе квартиру.

— Да они, может, уже за гостиницей нашей следят. Мне бы до завтра дожить, там я в посольстве укроюсь, и оттуда меня пушкой не выбьешь.

— Может, в какой-нибудь другой гостинице?

— Бесполезно, — сказал Артемий Иванович и пригорюнился.

— Я, кажется, знаю, как нам продержаться до утра, — хлопнул его по плечу Нижебрюхов. — Пока здесь посидишь, а к восьми поедем в Фоли-Берже. Их туда точно не пустят.

— А вдруг они туда пролезут?

— Да билеты за месяц на новогоднюю ночь раскуплены!

— Все равно не могу. В Фоли-Берже не могу.

— Так?! Ты и там натворил чего? А где можешь?

— В Новом цирке могу. Мне туда Петр Иванович, начальник мой, билет дал.

— Тю! — присвистнул Нижебрюхов, разглядывая билет. — За два франка на галерею! Купим ложу. Две. В одной ты с Дарьей будешь, в другой я с охраной помещусь. Да не корчи ты рожу, подумаешь, вечер с Дарьей посидишь. Да она одна тебя от любого злодейства обережет! Ну и я еще с охраной рядом буду.

К зданию Нового цирка на рю Сент-Оноре Артемий Иванович с Нижебрюховым подъехали около восьми. Во что обошлось Нижебрюхову перешить под Артемия Ивановича сюртук и штаны, тот не знал, но сумма должна была выйти изрядная — мсье Ренар вызвал из дома трех швей, отдыхавших после страшной предрождественской каторги в мастерской, и за три часа они превратили Гурина в волшебного принца.

— Смотри, племянничек, пробьет полночь — не превратись в овощ, — сказал Нижебрюхов, отсчитывая деньги.

Явившийся брить купца цирюльник заодно побрил и подстриг Артемия Ивановича и помазал ему волосы макассаровым маслом. Затем Нижебрюхов отправил лакея купить за тридцать франков Артемию Ивановичу револьвер, и вскоре Гурину был вручен блестящий новенький «галан» со складным курком и черной эбеновой рукояткой, и коробка с патронами. Теперь этот револьвер больно впивался ему в бок, лежа в кармане сюртука.

В фойе их ждала Дарья. На ней был высокий капор из велюра, похожий цветом и формой на перевернутую книзу дулом бронзовую мортиру, вместо цапф которой затейливыми кренделями торчали бронзовые перья. Все это сложное сооружение было подвязано под тяжелым подбородком черной шелковой лентой. Она величественно подала Артемию Ивановичу для поцелуя руку, обтянутую мужской лайковой перчаткой.

— А где же охрана? — спросил Артемий Иванович у Нижебрюхова, настороженно оглядываясь.

— А вон стоят. — Нижебрюхов снял цилиндр и, сложив его, сунул подмышку. — Видишь, пять дам справа сидят на диване?

— Тьфу, — сплюнул Артемий Иванович. — Меня натурально убить хотят, а вы все шутите!

— Ни в коем разе, дорогой племянничек. Они твоей курве, ежели что, все глаза выцарапают. Кстати, Дарьюшка, Артемон сказал, что ты с его злодейской убийцей в Женеве училась вместе.

— Это с какой убийцей?

— Артемон напаскудил чего-то в Женеве, так его убивать собрались. Жидовочка какая-то.

— А я вам говорила, Артемий Иванович, что эта рыжая вас до добра не доведет, — сказала Дарья. — Я эту Березовскую как раз сегодня днем в двух шагах отсюда видала.

— Это как это?! — вздернулся Артемий Иванович, который все еще надеялся, что Фанни с Посудкиным до Парижа не добрались.

— Да я собралась воротник и обшлага на манто покрасить — нынче светлые меха не в моде, — привезла их сюда к «Клайну и Траншану», а они уже не работают. Зашла к «Бужено-Лоллей» прицениться к новым, но очень дорого. А тут смотрю — Фанни с приказчиком разговаривает.

— И что же она тебе сказала? — спросил Нижебрюхов.

— Она меня не заметила.

— А она одна была? — хрипло спросил Артемий Иванович.

— В магазине одна. А на улице ее какой-то долговязый дожидался, афишу цирковую разглядывал.

— И что же, они купили билеты на это представление?

— А мне почем знать! Я домой поехала.

В гардеробной Артемий Иванович трижды ронял револьвер, перекладывая его из кармана в карман в надежде поудобней пристроить, и телохранительницы Нижебрюхова взрывались каждый раз хохотом, а потом все впятером помогали пристроить оружие. У них было отменное настроение, поскольку они знали, что шампанского впереди будет много, а работать и одной, скорее всего, не придется — они хорошо знали Нижебрюхова и его гостей по прежним визитам купца в Париж.

Ложи им достались почти напротив главного входа: одну занял Нижебрюхов с тремя телохранительницами, еще две поместились в соседней ложе с Гуриным с Дарьей. Артемий Иванович сел в углу у перегородки и прижался к стене так, чтобы на него падало как можно меньше света от розового плафона-тюльпана с жужжащей электрической лампочкой.

Лакей из буфета доставил в ложи шампанское, и представление началось. Первое отделение Артемий Иванович отчаянно трусил. И знаменитый шпрехшталмейстер мсье Леопольд Лояль, с неподражаемым изяществом дирижировавший происходящим и щелкавший бичом с ловкостью настоящего цыгана, и прекрасная наездница итальянка мадемуазель Эльвира Гуэрра, выделывавшая на своих лошадях такие кренделя, что ей позавидовали бы даже конвойные казаки второго срока службы, и гимнасты Анлон-Вольта, выступавшие в Париже последний раз перед отъездом в Лиссабон, и даже дюжий велосипедист Краудер, скакавший на своем велосипеде-пауке словно на необъезженном мустанге, — все они прошли мимо его внимания. Ближе к концу отделения шампанское сделало свое дело и Артемий Иванович перестал дергаться при каждом ударе бича на арене, но все равно жался в полутемном углу ложи и обшаривал глазами ряды кресел в поисках Фанни и Посудкина.

Зато Дарья была в восторге. Ей не понравился только клоун Тони Грайс, противный англичанин со свиньей, которая у Дарьи стойко ассоциировалась с трихинами. То ли дело мимист Футит в традиционном цветном балахоне и белом фетровом колпаке, уморительно танцевавший, стоя на лопате, отпускавший соленые остроты на злобу дня, скользивший по изображавшему лед квадрату белой клеенки, махавший руками, чтобы удержать равновесие, падавший и снова вскакивавший с криком «Уй-уй-уй! Заа-адница!» Повеселел даже Артемий Иванович и подался вперед, дыша шампанским духом в затылок Дарье.

Однако конец пантомимы потряс его. Футит подозвал к себе шпрехшталмейстера и предложил тому пари:

— Спорим, мсье Леопольд, что я удержу на голове яйцо?

— Никогда!

— Опа! — Футит поставил себе на лоб яйцо и проделал на своем «льду» несколько па.

— А три сможешь?

— Смогу, — ответил клоун. — Даже пять. Если вы дадите мне пять франков.

— По рукам.

Футит поместил между вихрами зеленого парика пять яиц и в полной тишине быстро накрыл их колпаком.

— Опа! — заорал он. — Пять франков.

Цирк взорвался аплодисментами.

— Вот тебе пять франков, мошенник! — воскликнул шпрехшталмейстер, громко щелкнул бичом и молниеносным движением треснул клоуна по голове.

Артемий Иванович оцепенел. Футит изменился в лице, медленно снял колпак и под ним среди зеленых волос стало видно месиво мозгов и костей. Клоун провел по волосам и с трагической гримасой взглянул себе на руку, по которой стекала яичная жижа. Взглядом, каким стоящий перед гильотиной осужденный смотрит на корзину с опилками, куда минуту спустя должна скатиться его голова, Футит взглянул в свой колпак и лицо его скорчилось в плаксивой гримасе. Показывая колпак публике, он наткнулся внезапно на полные животного ужаса глаза Артемия Ивановича и обратился именно к нему, демонстрируя желто-белую подкладку:

— Всмя-я-ятку!..

— Тьфу ты, черт ряженый! — перекрестился Артемий Иванович. — Чуть до смерти не испугал, дурак!

Он едва дождался антракта и вышел в коридор в поисках сортира. Теперь он был уверен, что Фанни с Посудкиным в цирк не попали, иначе Посудкин уже давно бы действовал, пришел бы к нему в ложу да и перестрелял бы всех. А это означало, что до окончания спектакля можно было не бояться — ждать его будут на выходе. Эх, кутнем напоследок!

— А что, мамзели, не заказать ли нам шампанского с мороженым?! — спросил он, возвращаясь обратно в ложу. — Аполлон Петрович, закажите нам тоже шампанского. Вы будете, Дарья Семеновна? Она не будет.

— Смотри-ка, Артемон ожил. Закажу-закажу, только штаны застегни.

На арене одни униформисты в синих мундирах и белых панталонах скатывали в гигантскую колбасу толстый ковер из пальмовых волокон, другие покрывали зеленой клеенкой барьеры. Лакей принес шампанское, и Артемий Иванович по-хозяйски оглядел имевшихся в его распоряжении дам. Дарья была не в счет, длинноносая ему тоже не понравилась, а вот полненькая блондинка со вздернутым носиком и мелкими кудряшками показалась недурна. Звали ее Симона, и ее кремовое платье, отделанное кремовой с золотом шерстяной тесьмой, ей очень даже шло. Симону Артемий Иванович и выбрал себе в собеседницы на второе отделение.

— Мне ведь, Симона, последний час жизни остался, — сказал он ей в розовое ушко проникновенным голосом. — Давай выпьем за русских героев, кладущих свои жизни за Отечество на чужбине. Ах, ма Патри, ма Патри…

Симоне было все равно за что пить, тем более что она ни слова не поняла из чувствительной русской речи. Она выпила с Артемием Ивановичем на брудершафт, вызывая завистливые взгляды своей длинноносой подруги, которая забеспокоилась, что Симоне за сегодняшний вечер может перепасть большее вознаграждение, чем ей.

Тем временем на арене под ковер с обеих концов завезли тележки и укатили его, а вместо ковра на решетчатый пол вынесли круглую площадку с искусственным тополем в кадке и установили ее в самом центре. У главного выхода на арену была собрана платформа, изображавшее летнее кафе, а с нее к площадке перекинули деревянные мостки.

— «Лягушатня»! — Симона захлопала в ладоши, узнав местечко на Сене, где они с товарками провели не один летний сезон. — И Камамбер, и тополь на нем как живой! Вы бывали в «Лягушатне»? Летом вам надо обязательно съездить в Буживаль или Круасси, оттуда до «Лягушатни» рукой подать. Это чертовски… этакое место! И я там, между прочим, каждый вторник и четверг.

Артемий Иванович не был в «Лягушатне» но слухи ходили по всему Парижу. Он и сам рассказывал Фанни страшные вещи про плавучее кабаре посреди Сены, про маленький круглый остров, называемый «камамбер», про то, как вечером дамы обнимают друг друга, не стесняясь компании, и устраиваются танцы при свете цветных фонарей.

— … прелестное место. А еще неподалеку в Шато есть ресторан Фурнесса…

— Что смотришь?! — спросил у Дарьи Артемий Иванович (она уставилась на него, выпучив глаза). — Смотри, смотри, последний раз живым видишь. В следующий раз уже в гробе увидишь, да и то, если из револьвера, а не бомбой. Помру, как Тургенев, тоже, можно сказать, в Буживале, и отвезут меня в Питер хоронить на Волково кладбище. И сам царь выйдет и всплакнет.

Откуда-то из под арены раздался низкий гул и решетчатый пол стал опускаться, выдавливая в отверстия между брусьями решетки струйки воды. Вскоре вся решетка скрылась под водой, а остров Камамбер с тополем в кадке плавно закачался на ее поверхности, пока униформисты прочно не закрепили его оттяжками. Медленно разгорелись под куполом восемь дуговых ламп-солнц, заливая белым светом пространство цирка.

Из-за кулис на эстраду плавучего кабаре вышли Футит с Тони Грайсом, одетые рыбаками, и оркестр заиграл легкую пасторальную мелодию. По зеленому барьеру рыбаки обошли с двух сторон бассейн и уселись на бортике против входа на арену. Артемий Иванович хорошо видел со своего места их широкие спины в пиджаках. Они забросили удочки и некоторое время спокойно сидели, перебрасываясь друг с другом словечками, которые Гурин не понимал. Зато зал похохатывал каждый раз, когда кто-нибудь из рыбаков раскрывал рот. Затем Футит вскочил и, дернув вверх удилище, вытащил настоящего живого угря. Публика замолкла, а Дарья фыркнула.

— Фу, змея! Гадость!

За угрем последовал карп, второй рыбак вытащил не только настоящего, но уже и копченого лосося в станиолевой упаковке, а затем Футит выудил нечто, похожее на две скрепленные вместе подушечки для булавок, и, обернувшись, показал Артемию Ивановичу. Зал разразился хохотом, а Симона взяла его за руку и приложила ее к своей груди, предложив убедиться, что у нее нет никакого обмана. Но Артемий Иванович даже не заметил этого, он вспомнил, как Фанни запустила ему в голову вазу, когда он, не постучав, вошел к ней в комнату и застал ее за прикалыванием точно таких же подушечек в верхнюю часть корсета.

Во взгляде Фанни кипела тогда такая ненависть, а в его голове так звенело после попадания в нее дешевого женевского фарфора, что в течении недели он не осмеливался показаться из дома, не то что зайти к Березовской в гости.

«Убьет, — обреченно подумал Артемий Иванович, глядя на выходивших из-за занавеси на эстраду жандармов. — Непременно убьет. Если из-за такой ерунды чуть не убила, то теперь мне спасения не будет — бросит бомбу и не дрогнет».

Жандармы подошли к рыболовам, за нарушение закона против свободы рыбной ловли конфисковали улов (причем один из жандармов примерил накладную грудь к Футиту, вызвав очередной взрыв смеха) и утащили горе-рыбаков за шкирку за кулисы.

— Вот, а еще говорят, что это у нас в России свободы нету! — Нижебрюхов ударил кулаком по бархатному барьеру ложи. — Да сиди себе на любой речке с удочкой сколько влезет — ни одному уряднику и в голову не придет тебя загрести.

Оркестр заиграл бравурный марш, и на эстраду выскочила стайка юных купальщиц в наброшенных на плечи накидках всех цветов национального флага. В рядах и ложах послышалось нарастающее сопение — сильный пол замер в ожидании.

— Ну же, скидавайте! — крикнул в нетерпении Нижебрюхов.

Девицы изящно освободились от накидок, оставшись в одних обтягивающих плотные тела синих и красных трико. Они прошли по мосткам на Камамбер и расположились там, болтая в воде ногами и потягивая из бокалов. Вслед за хлопаньем пробок на Камамбере раздались такие же хлопки открываемого шампанского в ложах.

— Господи, какие красавицы! — сказал Нижебрюхов. — Артемон, давай выпьем. Я их потом тоже всех закажу.

— Да как можно: вот так вот выйти перед мужчинами почти голой и при этом еще пить вино, словно какая-то уличная девка! — возмутилась Дарья.

Сидевшая рядом с ней длинноносая товарка Симоны бросила озабоченный взгляд на Нижебрюхова. Мадам Боннье получила за них с купца как за ночь, но для себя они рассчитывали на щедрые призовые. Если русский купец увлечется циркачками, им может ничего не достаться вовсе сверх того, что им отжалеет мадам завтра утром. Вот Симона свое за сегодня получит, вон как прилипла к этому русскому дураку.

— Смотрите, у той мадемуазель точно такое же платье, какое было у меня этим летом! — воскликнула Симона, показывая Артемию Ивановичу на одну из девиц, которые явились из-за занавеси и, пройдя вокруг бассейна, уселись прямо перед ними на барьере. — И шляпка такая же, и рюшечки, и вышивка! Мы с Жаннетой тоже так гуляли. Самое прелестное время в году. Не самое денежное, но очень веселое.

Вслед за девицами явились три хлыща в белых пиджаках, полосатых штанах и соломенных канотье. Поигрывая тросточками, они присели рядом с барышнями, заставив их кокетливо гримасничать, хихикать, ползать по барьеру и игриво бодаться друг с другом.

— Господи, так это же горизонталки! — громко сказал Артемий Иванович.

— Вот-вот, какую гадость показывают приличной публике в современных цирках! — отозвалась Дарья.

— Ну конечно, какой же вы наивный! — сказала Симона, плотоядно положив Гурину на плечо подбородок и жадно заглянув в глаза.

– Тюрьма по большей части опустела, потому что заключенные сражались в восстании, но крыло J всегда было особенным.

— Так Аполлон Петрович обманул меня! Вы никакие не телохранительницы и вы просто поедете с ним в номера после представления?

На переходном мосту, уперев руки в бока, стоит Ханна Жак.

Мысль, что вместе с представлением закончится и он сам, опять ввергла Артемия Ивановича в уныние. Не смогла вернуть ему прежнее настроение ни громоподобная дробь барабанов, ни всплывшая из пучины огромная лягушка, распугавшая кокоток, с визгом бросившихся за кулисы. Лягушка влезла на барьер, и с зеленого трико, обтягивавшего толстые лягушачьи ляжки, потекла на клеенку вода. Ее неподвижные стеклянные глаза смотрели прямо на Артемия Ивановича — совсем как тогда, в том страшном сне, который приснился ему после первых попыток женевских товарищей получить дивиденды от лягушачьего предприятия. Во сне лягушка была еще страшнее, она была настоящей, хотя и не такой жирной, она села ему на грудь и душила его своими перепончатыми лапами, точь-в-точь как у этой, только не из клеенки на проволоке, а самыми настоящими, липкими и холодными. Тогда он умолял лягушку оставить ему жизнь и обещал вернуть не только дивиденды, но и сам капитал, но лягуха была непреклонна, и соглашалась простить его только в обмен на поцелуй. Хорошо хоть в губы. А что ему оставалось делать? Она не обратилась в принцессу, вместо этого она обратилась в Фанни Березовскую, которая пообещала страшно отомстить ему за то, что в образе лягушки он ее поцеловал, а в натуральном образе — не пожелал.

– Милая, что ты здесь делаешь? – спрашивает Джек.

— Вот это лягуха! Вот так жопа! — крикнул Нижебрюхов, вставая с кресла.

– С тобой я разберусь позже. А пока у меня есть несколько слов для этой особы.

— Верно! — отозвался нижегородским басом с другой стороны цирка компатриот с бородой веером.

Алисса выглядит терпеливой.

— Хочу! — закричал Нижебрюхов, признав в соотечественнике конкурента. — Отступного не возьму! На!

– Говори.

И он швырнул лягухе пачку денег. Казначейские билеты рассыпались, и ворохом осенних листьев закружились в воздухе. Симона впилась Артемию Ивановичу ногтями в руку, а ее длинноносая товарка заскребла судорожно пальцами по бархату ложи.

– Вы не спасли ни свою планету, ни свой народ. Те из вас, кто выжил, должны были остаться на космических станциях. То, что вы сделали вместо этого, называется массовым самоубийством. Разум – это иллюзия, голограмма, созданная телом. Вы оцифровали память, но личность – это не только воспоминания. Личность телесна. Миллиарды ваших сородичей мертвы, а то, что от вас осталось, – то, чем вы являетесь, – это новый тип человека. Это ваше начинание – всего лишь дорогостоящий проект по сохранению памяти, и спасли вы лишь свою культуру.

— Вот бросят в меня бомбу, и вас тоже разнесет! — Артемий Иванович с ненавистью разжал пальцы Симоны и освободил свой рукав. — Там вам наши денюжки уже не понадобятся.

– Мы всего лишь пытаемся выжить, миссис Жак. Сгодится любая жизнь. Вы бы поступили так же, если бы оказались на нашем месте.

На широкий жест Нижебрюхова публика разразилась криками «Vive la Russe!» Лягушка собрала денежные билеты, дав Аполлону Петровичу тем самым надежду на свидание после представления, и скрылась за кулисами. С противоположной стороны бассейна на эстраде появился шпрехшталмейстер в одеянии мэра и его помощник, которые прошли на островок Камамбер, чтобы горизонтально закрепить там поданное им длинное бревно. Бревно нависало над водой, словно корабельный бушприт, помощник мэра прошелся по нему в сторону Нижебрюхова и, поклонившись тому, воткнул в конец бревна разноцветный флажок. Когда он вернулся на остров, произошла заминка. Он долго шептался со мэром, потом сбегал по мосткам за кулисы и вернулся с русским флажком. Оркестр грянул первые такты «Боже, царя храни», и все в зале встали, встретив аплодисментами и криками «Да здравствует Россия!» замену невнятного флажка русским триколором. Нижебрюхов просто неистовствовал у себя в ложе.

– Я не могу убедить вас отказаться?

Шпрехшталмейстер призвал всех к тишине и сказал:

– Нет.

– Тогда kara o le. Мы еще увидимся. – Ханна уходит, размашисто шагая.

— Когда в начале декабря в церкви Мадлен отпевали генерала Питтье, наш военный губернатор генерал Соссье в своей речи сказал, что покойный принял первый боевой огонь во время осады Севастополя, в той рыцарской войне, когда осаждаемые до такой степени не уступали осаждавшим в энергии, несокрушимой храбрости, величии души, что с обоих сторон, можно сказать, были только победители и не было побежденных. Наш сегодняшний гость, коммерции советник Нижебрюхофф из Петербурга, послал в ответ от имени русского народа серебряную чашу художественной работы, написав, что взаимные симпатии народов слагаются историей, что они не создаются и не разрушаются по произволу. Именно такие узы связывают два доблестные народа, два великих по своим судьбам государства: Францию и Россию. На что генерал Соссье верно и метко указал в своем ответе, сказав, что торжественное воздаяние им доблести и рыцарской чести великого народа было искренним выражением чувств, коих исполнены французские сердца, вот почему оно и отозвалось в русских сердцах.

Алисса продолжает путь по мосту.

Купол цирка чуть не обрушился от аплодисментов и рева публики. Из рядов в ложу Нижебрюхова полетели цветы, купец встал, и набрав в грудь воздуха, произнес краткую прочувстванную речь, оставшуюся без перевода — это было единственным пробелом в режиссуре всего спектакля:

Внизу – тысячи реаниматов: какие-то неподвижны, какие-то топчутся на месте, и все они ощущаются в ксеносфере как пустые сосуды. Алисса подходит к центру моста и ныряет в ксеносферу. Сначала она выясняет точное количество реаниматов – их оказывается двадцать одна тысяча шестнадцать. Она вызывает Луа и ждет ответа.

[начало передачи…]

— Возможно, уже близок час, когда коварный германец, портящий своим курсом наши биржевые колебания, полезет к вам, чтобы свернуть галльскому петуху его жилистую шею. Но не робей, мы поможем, как это не раз уже было! Ибо война бессильна нарушить внутреннюю связь симпатизирующих друг другу наций. Уф! Ура!!! Привет генерала на похоронах радостно встречен был всем русским обществом, как в военном и гражданском мире, так и в земледельческой и коммерческой среде, к каковой я и сам принадлежа… принадлежу. Принадлежа к сей последней среде русского общества, хочу сказать вам, что на Руси спокон века существует народный обычай в ознаменование дружеских отношений жрать с одной ложки и срать в один горшок.

[поиск ошибок…]

— Аполлон Петрович! — попытался вмешаться Артемий Иванович, но Нижебрюхов не желал слушать племянника.

[ожидайте]

— Этот-то горшок я и послал генералу в напоминание о том добром, честном впечатлении, какое его правдивые, великодушно мужественные слова на похоронах произвели в Петербурге и во всей России.

Алисса на минуту теряет контакт с Луа; потом связь возобновляется, но иначе. Теперь она внизу, среди реаниматов. Алисса спрыгивает с моста на площадку. Все реаниматы обрели личности и сознания.

Нижебрюхов осушил бокал с шампанским и сел, наслаждаясь произведенным эффектом. Компатриот с бородой веером выскочил из своей ложи и помчался в ложу Нижебрюхова целоваться.

– Добро пожаловать на Землю; добро пожаловать в Роузуотер! – провозглашает Джек Жак, приветственно раскинув руки.

Пока Аполлон Петрович говорил, на эстраду успел выйти духовой оркестр, бодро заигравший «Камаринскую». Перед оркестрантами на вынесенных креслах уселся мэр-шпрехшталмейстер и дама, изображавшая его жену.

Алисса злится – она хотела сказать это сама, хотела, чтобы первым голосом, который они услышат, был голос домянки.

— Ой! — воскликнула Дарья. — Смотрите, Артемий Иванович, лягушка в мэрши пролезла! Вот как люди пристраиваются!

– Я – Алисса, первая, опора. Нам нужно многое обсудить. Следуйте за мной.

— Да что ты в самом деле! — раздался голос Нижебрюхова, до которого добрался экзальтированный соотечественник. — Обслюнявил, словно баранку! Вон смотри лучше, куда наша лягуха залезла! Ядреная баба!

Десятки тюремных служащих сопровождают новоприбывших к врачам – для регистрации и медосмотра.

На арену выплыло несколько ярко раскрашенных лодок, в которые с барьера спустились дамы с зонтиками и кавалеры с голыми плечами и в канотье — началось гуляние. Оркестр играл вальсы и галопы, пары кружились на эстраде, а пожарная команда в начищенных медных касках торжественно прошествовала по барьеру вокруг цирка. Позади нее шел Футит в клоунском наряде, но тоже в начищенной каске, и тонкой струйкой поливал из громадного брандспойта визжащих дам. Под их непрекращающийся визг на Камамбер вернулись купальщицы, решившие участвовать в объявленных мэром игрищах: кто пройдет до конца горизонтального шеста и вернется на эстраду с русским флагом.

Работа Алиссы только начинается, но это начало конца.

Это было уморительное зрелище: девицы толкались, пихались, цеплялись друг за друга, силясь удержать равновесие, и падали в воду, поднимая брызги и вызывая неподдельный восторг публики. Зрелище было уморительным для всех, кроме Артемия Ивановича. Он вспомнил, как летом Фанни уговорила его пойти в купальни на Рону. Она хвасталась ему новым купальным костюмом из синего сержа, с якорем, нашитым на груди, с кокетливой юбочкой, отделанной белым галуном, и каучуковой шапочкой для волос. Вода в Роне была холодной, и в отличие от упитанных цирковых девиц она выглядела курицей, обряженной в бумажный фестон. Фанни взобралась на ограду купальни и прошлась по жердине, чтобы Артемий Иванович мог оценить ее фигуру в новом костюме. Потом она вдруг позвала Гурина к себе, и он, преодолевая страх перед водой и высотой в пол-аршина, влез на ограду, которая тотчас сломалась под ним.

Благодарю:

— Мсье и мадам! — наконец объявил шпрехшталмейстер, принимая русский флаг из рук самой ловкой дамы. — Позвольте объявить наши гуляния законченными и торжественно вручить победительнице игр наш приз. Думаю, будет честью для всех нас, если эту почетную обязанность примет на себя наш дорогой гость из России мсье Нижебрюхофф!

Эшли Джейкобс, Чикодили Эмелумаду, Альетт де Бодар и Кейт Эллиот – за подбадривания и вычитку.

— Правильно! — закричали пижоны в белых пиджаках, составлявшие теперь свиту мэра.

Моего агента, Александра Кокрана, как всегда превосходного.

— Артемон, за мной! — стремительно сорвался с места Нижебрюхов. Он не стал утруждать себя выходом в коридор, а просто перевалился через невысокий барьер ложи и побежал мимо бассейна к эстраде. Здесь он облапил мэршу и присосался к ней в сладострастном поцелуе.

Суперкоманду издательства Orbit: Дженни Хилл, Сару Гуан, Назию Хатун (Королеву Вселенной и всего остального!!!) и Джоанну Крамер, которые выставляют меня в выгодном свете в самых разных смыслах.

— Мсье Нижебрюхофф! Мсье Нижебрюхофф! — пытался отвлечь его мэр, хлопая по плечу. — Приз. Надо вручить приз.

Моих соратников по НФ и фэнтези: Зен Чо, Виктора Окампо, Виду Круз, Ликхайн, Рохиту Люнен-Руис, Алессу Хинло.

Аполлон Петрович оставил в покое бывшую лягуху и присосался к купальщице.

Мою семью, за то, что терпят мой фанатский гнев и выкрутасы безумца на чердаке.

— Приз — это кролик! — жалобно сказал шпрехшталмейстер.

— Живой, что ли? — обратил на него внимание Нижебрюхов. — Артемон, подойди ближе. Ты будешь вручать. Я их боюсь, они лапами дерутся больно.

Артемий Иванович с опаской вынул за уши из мешка кролика и всучил его победительнице. Заиграл оркестр, фотограф пыхнул магнием, после чего помощник мэра тихо предложил Артемию Ивановичу и Нижебрюхову сойти с эстрады. Артемий Иванович и сошел бы, но Нижебрюхов обхватил его одной рукой, а другую воздел к куполу и стал кричать что-то неразборчивое и и очень патетическое, русско-французское. Шпрехшталмейстер с помощником переглянулись, тот бессильно развел руками, и мэр подал условный знак. Вся эстрада мгновенно сложилась как карточный домик и рухнула в воду вместе со всеми, кто на ней стоял.

Спасибо!

«Вот оно! — решил Артемий Иванович, с головой погрузившись в неожиданно теплую воду. — В Женеве не удалось, так она здесь сумела меня утопить, гнида!»