УХОДИ. СПРЯЧЬСЯ ГДЕ-НИБУДЬ, ПОКА Я НЕ ПРИДУ ЗА ТОБОЙ.

Не обращая внимания на неопалимую купину, Стэк взмахнул рукой, и их со Змеем безопасный островок исчез.

– Сначала найдем его, а там я уж знаю, что делать.

Птица Смерти наточила когти о ночной ветер и нырнула сквозь пустоту к пепелищу Земли.

22

Однажды Натан Стэк заболел воспалением легких. Он лежал на операционном столе, а хирург делал небольшой надрез в его грудной клетке. Если бы Стэк не был таким упрямцем и не продолжал бы работать без отдыха, дело бы не закончилось эмпиемой, и ему не пришлось бы ложиться под нож – пусть это и была вполне безопасная торакотомия. Но он был Стэком до мозга костей, и поэтому лежал в операционной, и ему в грудь совали резиновую трубку, чтобы откачать гной из плевры. Неожиданно кто-то позвал его по имени.

НАТАН СТЭК.

Зов донесся издалека, из арктической ледяной пустыни; скальпель резал плоть Стэка, а незримый голос всё повторял его имя, словно эхо.

НАТАН СТЭК.

Он вспомнил Лилит и ее волосы цвета багряного вина. Вспомнил, как долго умирал под скалой, а его товарищи-охотники, забыв о нем, делили тушу медведя. Вспомнил удар стрелы, пробившей кольчугу и вонзившейся ему в сердце в битве при Азенкуре. Вспомнил ледяные воды Огайо, сомкнувшиеся над его головой (его приятели даже не заметили, как он выпал из плоскодонки). Вспомнил, как пытался доползти до крестьянского домика в Вердене и горчичный газ разъедал его легкие. Вспомнил, как смотрел на вспышку атомного взрыва и плоть на его лице таяла. Вспомнил, как Змей появился в зале для совещаний и вытащил его из собственного тела. Вспомнил, как спал четверть миллиона лет в самом центре земли.

Все это время его умирающая мать просила освободить ее, избавить от боли.

Сделай мне укол.

Голос матери сливался с голосом Земли, корчившейся от нескончаемой боли; ее плоть рвали на части, ее реки превращались в пыль, а холмы и зеленые луга – в выжженную пустыню. И скоро эти два голоса стали одним, и то был голос Змея, который говорил, что Стэк – последний человек на земле единственный, кто сможет избавить ее от страданий.

Сделай укол. Прекрати ее мучения.

Теперь власть принадлежит тебе.

Натан Стэк чувствовал свою силу – она во много раз превосходила силу богов, или змеев, или безумцев, втыкающих иголки в свои создания и ломающих свои игрушки.

ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ. Я НЕ ДОПУЩУ ЭТОГО.

Неопалимая купина в бессильной ярости плевалась огнем. Стэк смотрел на нее почти с жалостью: ему вспомнилась зловещая голова Волшебника из страны Оз среди тумана и молний – спецэффект, вызываемый человечком, двигающим рычаги за ширмой. Зная, что он сильнее, чем жалкое существо, забравшее у него Лилит и поработившее весь род человеческий, Стэк обошел купину и отправился на поиски Безумца, желавшего, чтобы его имя писали всегда с большой буквы.

23

«Заратустра спустился один с горы, и никто не повстречался ему. Но когда вошел он в лес, перед ним неожиданно предстал старец, покинувший свою священную хижину, чтобы поискать кореньев в лесу. И так говорил старец Заратустре:

“Мне не чужд этот странник: несколько лет тому назад проходил он здесь. Заратустрой назывался он, но он изменился. Тогда нес ты свой прах на гору, неужели теперь хочешь ты нести свой огонь в долины? Неужели не боишься ты кары поджигателю? Да, я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет отвращения. Не потому ли и идет он, точно танцует? Заратустра преобразился, ребенком стал Заратустра, Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих? Как на море, жил ты в одиночестве, и море носило тебя. Увы! Ты хочешь выйти на сушу? Ты хочешь снова сам таскать свое тело?”

Заратустра отвечал: “Я люблю людей”.

“Разве не потому, – сказал святой, – ушел и я в лес и пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей? Теперь люблю я Бога: людей не люблю я. Человек для меня слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня”.

[…]

“А что делает святой в лесу?” – спросил Заратустра.

Святой отвечал: “Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю песни, я смеюсь, плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я Бога. Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога, моего Бога. Но скажи, что несешь ты нам в дар?”

Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал:

“Что мог бы я дать вам! Позвольте мне скорее уйти, чтобы чего-нибудь я не взял у вас!” – Так разошлись они в разные стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как ребенок.

Но когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце своем: “Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не слыхал о том, что Бог мертв”»[71].

24

Стэк нашел Безумца в лесу последних мгновений. Безумец был стар и совсем без сил; Стэк знал, что может покончить с этим богом одним взмахом руки. Но стоило ли? Даже мстить было уже поздно. Да что там, мстить было поздно с самого начала. Стэк оставил старика бродить в лесу, бормоча себе под нос: «Я НЕ ПОЗВОЛЮ» голосом капризного ребенка, который не хочет идти спать, потому что еще не наигрался, а сам вернулся к Змею. Змей исполнил свое предназначение: он хранил Стэка, пока тот не узнал, что он сильнее, чем бог, которому поклонялся тысячелетиями. Стэк протянул ему руку, и в преддверии конца они скрепили свою дружбу рукопожатием.

Потом они принялись за дело, и Натан Стэк, взмахнув руками, сделал укол. Земля не могла вздохнуть с облегчением, как человек, чьи страдания кончились… и все же она вздохнула, и осела, и ее пытающее ядро выплеснулось наружу. Ветры утихли, и Стэк услышал, как Змей, выполняя свою последнюю миссию, зовет Птицу Смерти.

– Как тебя звали? – спросил Стэк друга.

– Дайра.

Птица Смерти спустилась с небес, широко распростерла крылья и обняла ими Землю, как мать обнимает усталое дитя. Дайра опустился на аметистовый пол разрушенного дворца и с благодарностью закрыл свой единственный глаз. Наконец-то спать.

Натан Стэк стоял и смотрел на всё это. Под конец он остался один; обретя – пусть и на несколько мгновений – то, что могло бы принадлежать ему с самого начала, если бы он только познал себя, он не спал, а смотрел до самого конца. Он наконец-то понял, что им двигала любовь и он поступил правильно.

25

Птица Смерти обнимала Землю крыльями до самого конца, пока от планеты не осталась лишь горстка пепла. Тогда Птица подняла голову к звездному небу, испустила горестный крик, закрыла глаза, сунула голову под крыло, и настала ночь. Далекие звезды ждали, когда крик Птицы Смерти достигнет их, чтобы наблюдать закат расы Людей.

26

ПОСВЯЩАЕТСЯ МАРКУ ТВЕНУ.

Хранитель потерянного часа

Он был стариком – не то чтобы совсем уж дряхлой развалиной, древней, как каменные ступени Пирамиды Солнца[72], ведущие к храму, – но все-таки стариком. Он сидел на старомодном складном стульчике, ножки которого глубоко уходили в мягкую кладбищенскую землю и ухоженный газон. Косо моросил мелкий унылый дождь. Силуэты оголенных деревьев, неподвластные ледяному ветру, чернели на фоне свинцового зимнего неба. Старик сидел в ногах могилы; надгробие немного покосилось, когда осела земля. Он сидел под дождем и разговаривал с кем-то под землей.

– Они всё снесли, Минна. Подмазали кого-то в городском совете, это уж точно. Всё снесли. Подогнали бульдозеры в шесть утра, а это незаконно, ты знаешь. В муниципальном кодексе ясно сказано: никаких работ до семи утра в будни и до восьми в выходные. А они в шесть приперлись, даже еще раньше – едва рассвело вообще. Думали быстро всё обделать, пока жители не пронюхали, что происходит и не позвонили в комитет по охране памятников. Настоящие жулики, аж в праздники приехали ломать, представляешь?! Но меня-то не проведешь, я их там уже поджидал. Согласно статье 91.03002 муниципального кодекса, говорю, вы не имеете права вести работы. Они стали врать, что у них есть особое разрешение. Я говорю их главному: покажи, мол, а он давай заливать, что в этом случае статья кодекса не применяется – это, дескать, только для дорожных работ, а у них снос, поэтому они могут начинать, когда вздумается. Я сказал, что позвоню в полицию, потому что это квалифицируется, как нарушение общественного порядка, а он мне ответил… я знаю, ты не любишь ругань, старушка, так что пересказывать это не буду, но можешь себе представить. В общем, позвонил я в полицию, представился и, понятное дело, они приехали чуть ли не в четверть восьмого (поэтому я и подумал, что без подкупа там не обошлось), а к этому времени все было кончено. Ломать – не строить, дело быстрое. Я не говорю, что это потеря, сравнимая с Александрийской библиотекой, скажем, но все-таки это была последняя придорожная закусочная в стиле ар-деко, где официантки на роликах доставляли заказ прямо в машину. Местная достопримечательность, единственное место в городе, где еще можно было найти хороший сэндвич с настоящим горячим сыром, а не этой мерзкой подделкой из пластиковых квадратиков.

Так что снесли нашу старую подружку, нет ее больше. Я так понимаю, они хотят там построить торговый миницентр всего в десяти кварталах от другого такого же. Ну, ты знаешь, чем это кончится: новый центр оттянет посетителей от того другого, и тот закроется, как закрываются все эти торговые центры, когда неподалеку построят новый. Казалось бы, пора начать учиться на собственных ошибках, но такие, как они, ничему не учатся. Видела бы ты толпу, которая собралась там к половине восьмого! От мала до велика, даже эти крашеные парни в драной коже, и те пришли протестовать против сноса! Выражались они, конечно, ужасно, но, по крайней мере, им было не все равно. Ничего не помогло – сравняли с землей и все тут.

Сегодня мне тебя особенно не хватает, Минна. Подумай только: никаких больше сэндвичей с настоящим горячим сыром, – сказал старик надгробию и тихо заплакал. Его пальто было усеяно капельками дождя.

Неподалеку, у другой могилы, стоял Билли Кинетта. Он заметил, что слева от него сидит какой-то старик, но не обращал на него внимания. Ветер трепал его плащ, дождь просачивался за поднятый воротник. Билли был помоложе, ему еще и тридцати пяти не исполнилось. В отличие от старика, он не плакал и не разговаривал с давно ушедшим собеседником, даже не шевелился, словно какой-нибудь сосредоточенный геомант[73]. Один из мужчин был чернокожий, другой белый.

Сквозь решетку высокой кладбищенской ограды на них, поглощенных своими тревогами и общением с теми, кого тревоги покинули навсегда, смотрели двое мальчишек. Официально, впрочем, они считались вполне уже взрослыми: одному было девятнадцать, другому без двух месяцев двадцать. Оба имели право употреблять алкоголь, голосовать и водить машину. Ни один из них не доживет до возраста Билли Кинетты.

– Давай на старика накатим, – сказал один.

– Думаешь, мужик в плаще не вмешается? – спросил другой.

– Надеюсь, что вмешается, мать его. – Первый парень гнусно заржал и демонстративно сжал руку в кулак. На нем были кожаные перчатки с обрезанными пальцами и металлическими болтами по линии костяшек.

Они пролезли под оградой там, где просевшая земля образовала небольшую канавку.

– Вот срань! – сказал один, говоря одновременно об ограде, грязной земле и окружающем мире в целом (и еще о своем старике, который все дерьмо из него выбьет за испачканную сатиновую куртку).

Парни подкрались к старику слева – как можно дальше от мужика в плаще. Первый выбил из-под него сиденье прицельным ударом ноги, которому научился к секции таэквондо (этот удар называется юп-чаги). Старик упал на спину, и они навалились на него; парень в грязной сатиновой куртке держал его за воротник и бил кулаком по лицу, второй шарил по карманам пальто, в нетерпении раздирая ветхую ткань.

– Заступись! – крикнул старик. – Ты должен! Спаси меня!

Парень, шаривший по карманам, на мгновение застыл. Кому это он, старый хрен? Мне, что ли? Нашел заступничка! Врежу вот по ребрам ботинком, чтоб больше не кашлял!

– Заткни его! – зашипел он дружку. – Засунь ему кулак в пасть! – Он нащупал что-то в кармане и стал вытаскивать, но рука запуталась в пиджаке и пальто. – А ну отдай, сволочь! – гаркнул он старику, продолжавшему звать на помощь.

– Не могу… – пропыхтел второй парень, лупя старика по голове. – Он весь скрутился… вытащи руку, чтоб я …

Старик, не переставая кричать, свернулся калачиком и зажимал их руки. Наконец тот, что шарил по карманам, вырвался и успел одну секунду полюбоваться добычей: роскошными карманными часами. Такие часы называли «луковицей». Они были просто великолепны: серебряный корпус с голубым отливом, эмалевый циферблат поразительной красоты. Золотые стрелки в виде стрел времени застыли ровно на одиннадцати, хотя дело было в 3:45, в дождливый ветреный день. Часы стояли и не издавали ни звука.

Внезапно они начали нагреваться и так раскалились, что парню пришлось разжать руку. Часы выскользнули и повисли в воздухе.

– Помоги мне! Спаси меня!

Билли Кинетта услышал крики, но не увидел, как часы воспарили в воздух на глазах у изумленного грабителя – их, серебряных, не было видно в потоках дождя. Билли не заметил часы, даже когда парень подпрыгнул, чтобы достать их, а они поднялись ровно настолько, чтобы тот чуть-чуть не дотягивался. Билли видел только двух сопливых бандитов, избивающих старика, и поспешил на помощь. Старик, дрыгая ногами, перевернулся на живот, как раз когда второй парень замахнулся, чтобы окончательно его вырубить. Кто бы мог подумать, что эта развалина будет так сопротивляться?

Неожиданно на грабителей налетел ураган в плаще, кричащий что-то нечленораздельное. Парень, пытавшийся достать часы, очутился на земле, куда Билли отправил его метким пинком в спину. Он попытался встать, но неведомая сила придавила его, ударила пару раз по почкам и прошлась по нему, как каток. Старик между тем изловчился и ткнул пальцем в глаз второму. Тот взвыл и стал катался по земле; тут до него добрался Билли и отправил его ногой в полет через надгробие Минны. В пылу борьбы Билли не заметил, как карманные часы, оставшиеся сухими среди дождя, спустились к старику и скользнули в его протянутую руку.

Дождь, ветер и Билли Кинетта основательно потрепали юнцов. Воспользоваться спрятанными в ботинках ножиками они не сумели: Билли не позволил им даже встать. Они с трудом отползли на безопасное расстояние и бросились бежать без оглядки, со всех ног, спотыкаясь и падая. Билли Кенетта, тяжело дыша, повернулся к старику, чтобы помочь ему подняться. Оказалось, что тот уже на ногах и пытается отчистить пальто от грязи, яростно бормоча что-то себе под нос.

– Вы в порядке?

Старик еще немного побурчал по инерции, потом резко кивнул, как бы подводя черту под происшедшим, и посмотрел на своего спасителя.

– Отличная работа, парень. Дерешься что надо.

Билли уставился на него.

– Вы точно в порядке? – он протянул руку и стряхнул с пальто старика несколько прилипших травинок.

– В полном. Промок только, и настроение так себе. Пойдем куда-нибудь, выпьем чайку.

На лице Билли, когда он стоял у могилы, которую пришел навестить, определенно было странное выражение. Во время потасовки оно исчезло, но теперь вернулось опять.

– Нет, спасибо. Если вы правда в порядке, то у меня есть кое-какие дела.

Старик тщательно ощупал себя.

– Ничего, кроме синяков. Будь я женщиной такого же возраста, в костях у меня было бы меньше кальция, и мне бы досталось куда сильнее. Ты знал, что к моему возрасту женщины теряют значительную часть кальция в костях? Прочел это в одной медицинской статье. – Старик помолчал и робко добавил: – Да ладно тебе, пойдем. Нам не помешает перекусить и запить это дело чаем.

Билли невольно улыбнулся и покачал головой.

– Ты просто что-то с чем-то, отец. Ты ж меня даже не знаешь.

– Опять-таки хорошо.

– Что? Что мы не знакомы?

– Нет, что ты меня «отцом» назвал, а не «папашей». Ненавижу, когда меня называют «папашей». Очень уж фамильярно. «Отец» – дело другое, это звучит уважительно. Думаю, нам стоит найти уютное спокойное местечко, поговорить, познакомиться. Ты же мне, как-никак, жизнь спас – знаешь, как к этому на Востоке относятся?

Билли улыбался уже не переставая.

– Во-первых, сомневаюсь, что я спас тебе жизнь – разве что кошелек. А во-вторых, я даже имени твоего не знаю; о чем нам разговаривать?

– Гаспар, – представился старик, протягивая руку. – Это мое имя. Знаешь, что оно значит?

Билли покачал головой.

– Видишь, одна тема для разговора у нас уже есть.

Билли, все еще улыбаясь, пошел с Гаспаром к выходу.

– Где ты живешь? Провожу тебя домой.

Они подошли к принадлежащему Билли «олдсмобилю-катлас» 1979 года.

– До моего дома далековато, а мне чего-то нехорошо. Прилечь бы на минутку. Может, лучше к тебе поедем, если ты не против? Всего на пару минут. Чайку попьем. А?

Старик с улыбкой стоял у машины и ждал, чтобы водрузить свои старые, хоть и богатые пока кальцием кости на пассажирское место. Билли, оценив риск, усмехнулся, открыл и придержал дверцу. Гаспар открыл ему изнутри водительскую дверь, и они поехали.

Все это время часы не издавали ни звука.

Как и Гаспар, Билли Кинетта был совсем один в этом мире и существовал в вакууме своей квартиры. Если бы случайному гостю предложили выйти в коридор и описать обстановку любой из трех этих комнат, он за все золото в швейцарских банках не смог бы этого сделать. У этой квартиры не было характера, в ней отсутствовала жизненная энергия. Просто место, куда Билли приходил, когда больше идти было некуда. Ни цветов, ни фотографий, ни личных вещей. Зал ожидания.

Гаспар прислонил свой складной стульчик (в сложенном виде тот превращался в трость с двумя ручками) к книжному шкафу и начал рассматривать расставленные как попало книги в бумажных обложках. В кухне зашумела вода, стукнул о плиту чайник, зашипел газ, чиркнула спичка, зажглась с тихим хлопком конфорка.

Гаспар снял с полки «Агостино» Альберто Моравиа.

– Много лет назад, – сказал он, листая книгу – у меня была большая, очень большая библиотека. Тысячи книг! Я не в силах был выбросить книгу, даже плохую. Они лежали повсюду, и каждый гость, не знающий, как это хорошо – удобно устроиться в кресле с книжкой, всегда задавал один и тот же идиотский вопрос. – Старик помолчал и, не дождавшись ответа, сказал: – Угадай какой.

– Без понятия, – ответил равнодушный голос из кухни.

– Они всегда спрашивали таким притворно-благоговейным голосом: «Ты что, всё это прочел?» – Гаспар снова помолчал, но Билли не поддался. – Вот что я скажу тебе, парень: если тебе все время задают один и тот же идиотский вопрос, рано или поздно начнешь огрызаться. А меня он жутко бесил. Так что, в конце концов, я придумал идеальный ответ. Знаешь какой? Ну, попробуй угадать!

Билли выглянул из кухни.

– Наверно, ты говорил, что прочитал много, но не всё.

Гаспар пренебрежительно махнул рукой.

– Толку-то так отвечать? До человека же не дойдет, что он задал дурацкий вопрос. А я хотел, чтобы люди это понимали, но не хотел никого обидеть. Так что когда меня спрашивали, все ли эти книги я прочитал, я отвечал: «Еще чего! Кому нужна целая библиотека прочитанных книг»?

Билли невольно рассмеялся и покачал головой.

– Ну, ты даешь, Гаспар. Ты на пенсии?

Старик осторожно подошел к самому удобному креслу – мягкому шезлонгу в стиле тридцатых годов, который сменил не одну обивку до того, как Билли приобрел его в благотворительном магазине Американского онкологического общества – и со вздохом опустился в него.

– Нет, сэр. До пенсии мне еще далеко. Работаю не покладая рук.

– А чем занимаешься, если не секрет?

– Я омбудсмен.

– Защитник прав потребителей? Типа Ральфа Нейдера?[74]

– Именно. Приглядываю за ходом дел. Прислушиваюсь, присматриваюсь – и, если все делаю правильно, иногда мне удается немножко изменить мир к лучшему. В точности как мистеру Нейдеру. Весьма достойный человек.

– А на кладбище к кому приходил?

Гаспар погрустнел.

– К старушке моей, к жене. Минной звали. В январе исполнилась двадцать лет с тех пор, как ее не стало. – Он ненадолго задумался и продолжил: – Она была для меня всем. Лучше всего было то, что я понимал, как мы важны друг для друга. Мы говорили обо всем на свете, обсуждали каждую мелочь. Этого мне больше всего не хватает. Я хожу к ней через день. Раньше каждый день ходил, но не выдержал. Слишком больно.

Билли принес чай. Гаспар отпил немного и сказал, что чай неплохой, но пробовал ли Билли «Эрл Грей»? Билли не знал, что это такое; Гаспар сказал, что это великолепный сорт, и пообещал принести коробку. Они еще поболтали о том о сем, а потом Гаспар спросил:

– А ты к кому приходил?

Билли поджал губы.

– Да так, к другу. – Вздохнул и добавил: – Слушай, мне на работу надо.

– Да? А где ты работаешь?

Билли ответил не сразу – ему, видимо, хотелось сказать, что он компьютерщик, или бизнесмен, или директор крупной компании.

– Я менеджер в супермаркете, в «Севен-илевен».

– Хорошая работа. Вечером наверняка интересные люди заходят за молоком и фруктовыми коктейлями, – сказал Гаспар, явно понимавший его чувства.

Билли улыбнулся.

– О да, очаровательные. Просто сливки общества, когда не угрожают прострелить мне башку, если я не открою сейф.

– У меня к тебе просьба, – сказал Гаспар. – Мне нужно немного передохнуть. Ты не возражаешь, если я прилягу тут у тебя на диване, пока ты на работе? Ничего, что я один тут останусь?

Билли заколебался. Старик казался вполне нормальным: не псих и точно не вор. И что тут воровать-то? Разве что чай, да и тот не высшего сорта.

– Ладно, располагайся. Но я до двух ночи не вернусь, так что как будешь уходить – просто захлопни дверь, замок сам закроется.

Они пожали друг другу руки, Билли надел все еще мокрый плащ и направился к выходу. На пороге он оглянулся.

– Приятно было познакомиться, Гаспар.

– Взаимно, Билли. Ты отличный парень.

И Билли – как обычно в полном одиночестве – отправился на работу. Он вернулся в два и собрался открыть банку консервов, но обнаружил, что стол накрыт к ужину, а в квартире аппетитно пахнет жареной говядиной. Кроме жаркого, на столе обнаружилась молодая картошка, обжаренная в масле морковь, кабачки. И блинчики с шоколадной глазурью, еще теплые, только что из пекарни.

Вот так Гаспар вошел в жизнь Билли Кинетты и поселился в его квартире. Когда они пили чай с блинчиками, Билли спросил:

– Тебе некуда идти, так?

Старик улыбнулся и удрученно покачал головой.

– Как тебе сказать. Я не бездомный, конечно – такой жизни я бы не выдержал, но в данный момент, что называется, свободен как птица.

– Если хочешь немного тут пожить, я не против, – сказал Билли. – Здесь тесновато, но мы вроде неплохо ладим.

– Ты большой добряк, Билли. Да, мне бы очень хотелось с тобой пожить. Это ненадолго. Мой доктор говорит, я на этом свете не задержусь, – он помолчал, глядя в чашку. – Должен признаться, мне немного страшно уходить. Хорошо, что будет с кем словом перемолвиться.

Билли неожиданно выпалил:

– Я ходил на кладбище к парню, с которым вместе служил во Вьетнаме. Навещаю его иногда.

В его словах звучала такая боль, что Гаспар не стал расспрашивать.

Билли не заметил, как прошло несколько часов (время проходит, не спрашивая разрешения). Гаспар спросил, можно ли ему посмотреть первый утренний выпуск новостей. Билли включил свой старый телевизор: там говорили об очередном срыве переговоров о разоружении. Билли покачал головой и сказал, что Гаспар не одинок в своем страхе смерти.

– Ничего такого не произойдет, Билли. Ты уж мне поверь. Никакой ядерной войны не будет. Точно тебе говорю: не будет. Никогда.

Билли слабо улыбнулся.

– Откуда ты знаешь? У тебя что, секретная информация есть?

На это Гаспар извлек из кармана свои великолепные часы, которые Билли видел впервые, и сказал:

– Этого не случится, потому что на часах всего одиннадцать.

Билли уставился на часы; они действительно показывали одиннадцать. Он сверился со своими наручными часами.

– Не хочу тебя расстраивать, но твои часы стоят. Сейчас половина шестого.

Гаспар усмехнулся.

– Нет. Одиннадцать.

Они разложили диван и соорудили на нем постель. Старик аккуратно разместил на телевизоре мелочь из карманов, перьевую авторучку, часы, и они с Билли легли спать.



Однажды, пока Гаспар мыл посуду после обеда, Билли ненадолго вышел и вернулся с бумажным пакетом из магазина игрушек. Гаспар, вытиравший тарелку сувенирным полотенцем из Ниагара-Фолс, штат Нью-Йорк, выглянул из кухни и уставился на пакет.

– Что это у тебя?

Билли прошел в комнату, уселся на полу по-турецки, высыпал содержимое пакета на пол и поманил старика. Гаспар удивленно посмотрел на него, но подошел и уселся рядом. Два часа напролет они играли маленькими машинками, которые, раскладываясь, превращались в роботов. Гаспар, сразу разобравшись в особенностях трансформеров, старриоров и гоботов, играл просто отлично.

Потом они отправились на прогулку.

– Давай сходим на утренний сеанс, я приглашаю, – сказал Билли. – Только чтоб никаких фильмов с Карен Блэк, Сэнди Дэннис или Мерил Стрип. Они вечно ревут, и носы у них всегда красные. Терпеть этого не могу.

Они начали переходить дорогу. На светофоре остановился новенький «кадиллак-брогам»: вип-номер, десять слоев лилового акрилатного лака и два прозрачного, для ровной просушки; насыщенный цвет в лучах солнца напоминал графин с «Шато Лафит-Ротшильд» 1945 года.

У водителя «кадиллака» не было шеи: голова сидела прямо на широких плечах. Глядя перед собой, он в последний раз затянулся сигарой и выбросил дымящийся окурок прямо под ноги Гаспару. Старик поглядел сначала на метафорический дар, потом на дарителя. Тот, как загипнотизированная макака, не сводил глаз с красного кружка светофора. За «брогамом» выстроилась очередь из машин. Гаспар, кряхтя, нагнулся, поднял окурок, подошел к «кадиллаку», просунул голову в окно на глазах у изумленного Билли и с подчеркнутой любезностью сказал:

– Кажется, вы обронили это в нашей гостиной. – Сказав это, Гаспар швырнул еще тлеющий окурок на заднее сиденье, где тот сразу прожег дырку в дорогой кожаной обивке.

Водитель взревел, безуспешно пытаясь разглядеть окурок в зеркале заднего вида, и оглянулся через плечо, но при отсутствии шеи ему и этот маневр не удался. Тогда он поставил машину на нейтралку и выскочил.

– Чертов ублюдок! Что ты сделал с моей машиной, засранец чертов, убью…

Гаспар, стоя на месте, вежливо улыбался и с нескрываемым удовольствием наблюдал, как беснуется владелец «кадиллака». Билли, почти уже дошедший до противоположного тротуара, бросился назад, схватил старика за руку и потащил за собой. Гаспар улыбался всё с тем же убийственным шармом.

Сигнал светофора сменился.

Все это произошло буквально за пять секунд. Машины, выстроившиеся за «брогамом», начали нетерпеливо сигналить. Владелец «кадиллака» не знал, что делать: бежать за Гаспаром, спасать свое заднее сиденье или ехать дальше, как того требовали сигналящие и осыпающие его проклятиями другие водители. Он стоял у машины, дрожа от ярости, и никак не мог решиться на что-то одно.

Билли поволок Гаспара вверх по улице, свернул направо, еще направо и остановился перевести дух.

Гаспар все еще улыбался и довольно хихикал над собственной шалостью.

– Ты рехнулся! – завопил Билли, отчаянно размахивая руками.

– Неплохо, да? – старик нежно ткнул Билли пальцем в бицепс.

– Рехнулся, старый дурак! Да этот мужик тебе бы голову оторвал. Совсем уже?

– Я просто несу ответственность.

– За что, мать твою? За все окурки, которые идиоты выкидывают на улицу?

Старик кивнул.

– За окурки, за прочий мусор, за токсичные отходы, которые тайно выбрасывают ночью, за загрязнение окружающей среды. Отвечаю за кусты, кактусы, баобабы, за яблоки и даже за лимскую фасоль, которая мне не нравится. Встретишь того, кто добровольно ест лимскую фасоль, так и знай – извращенец.

– Что ты несешь? – заорал Билли.

– Еще я отвечаю за кошек и собак, за тараканов и президента Соединенных Штатов, за Джонаса Солка[75], за твою маму и всех танцовщиц отеля «Сэндс» в Вегасе. И за их хореографа тоже.

– Кем ты себя возомнил? Богом?

– Не богохульствуй. Я слишком стар, чтобы мыть тебе рот с мылом. Конечно, я не Бог. Я просто старик, но старик ответственный.

С этими словами Гаспар повернулся и направился к перекрестку, чтобы выйти на их прежний маршрут. Билли молча глядел ему вслед, словно пригвожденный к месту его словами.

– Пошевеливайся, парень! – окликнул его Гаспар. – Мы опоздаем к началу сеанса, терпеть этого не могу.



После ужина они сидели в приятном полумраке и любовались картинами. Старик сходил в Художественный музей, накупил недорогих репродукций – Макса Эрнста, Жерома, Ричарда Дадда, изящного Фейнингера – и развесил их по стенам в дешевых рамках. Некоторое время они молчали, а потом принялись негромко болтать.

– Я много думал о том, как умру, – неожиданно произнес Гаспар. – Мне нравится, как про это сказал Вуди Аллен.

– А что он сказал?

– Он сказал: «Я не боюсь умереть. Я просто не хочу при этом присутствовать».

Билли усмехнулся.

– Вот и я примерно то же чувствую, Билли. Я не боюсь покидать этот мир, но мне страшно покидать Минну. Я бываю у нее, говорю с ней и знаю, что мы все еще связаны. Когда я уйду, это будет концом и для Минны. Она по-настоящему умрет. У нас нет детей, нет родственников, почти все, кто нас знал, уже сами умерли. Мы не совершили ничего такого, о чем пишут в книгах, так что никто о нас и не вспомнит. Я с этим смирился, но мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь помнил о Минне. Она была замечательным человеком.

– А ты расскажи мне о ней, – сказал Билли. – Я буду помнить вместо тебя.

Разрозненные воспоминания. Одни на удивление четкие и яркие, другие смутные, как остатки сна. Целая человеческая жизнь: мелкие жесты, ямочки на щеках, когда она смеялась какой-то из его глупых шуточек. Их юность, любовь, зрелость. Мелкие победы и боль несбывшихся мечтаний. То, как Гаспар говорил о ней, многое говорило о нем самом: его голос, необычайно нежный, был полон такой глубокой тоски, что для успокоения ему приходилось делать частые паузы. Он собирал образ Минны, как головоломку: ее любовь к нему, ее заботу, ее одежду, ее походку, ее любимые безделушки, ее меткие замечания. Все эти детали нужно было тщательно упаковать и поместить в новое хранилище. Старик отдавал Минну на хранение Билли Кенетте.

Рассвело. Через жалюзи в комнату просачивался оранжевый свет.

– Спасибо, отец, – сказал Билли. Он не мог объяснить, что он почувствовал тогда на улице, но добавил:

– Я никогда ни за кого и ни за что не был в ответе, никому не принадлежал…не знаю уж почему. Меня это не беспокоило, потому что я не знал, что бывает и по-другому. – Билли наклонился к Гаспару, давая понять, что хочет сказать нечто важное, открыть глубоко спрятанный секрет – и заговорил так тихо, что старику пришлось вслушиваться.

– Я его даже не знал. Мы обороняли аэродром в Дананге – я говорил тебе, что служил в первом батальоне девятого полка морской пехоты? Ну, так вот. Комми готовили наступление на провинцию Куангнгай, к югу от нас – было похоже, что они собираются взять тамошнюю столицу. Моей стрелковой роте было приказано защищать периметр. Вьетконговцы постоянно посылали диверсионные группы – дня не проходило, чтобы не убили какого-нибудь несчастного придурка, которому приспичило не вовремя почесать голову. Дело было в конце июня – холодно, непрерывные дожди, воды в окопах выше колена. Сначала мы увидели сигнальные огни, потом наши гаубицы забухали. Небо заполнилось трассирующими пулями и снарядами. Я услышал что-то в кустах, рванул туда и увидел двух солдат регулярной армии, вот как тебя сейчас: темно-синяя форма, длинные черные волосы. Они стреляют, а у меня как назло автомат заклинило. Вытащил рожок, стал другой вставлять, и тут они меня тоже заметили. Наставили на меня свои АК-47. Господи, до сих пор помню это чувство: всё вокруг точно замедлилось, и только два дула калибра 7,62 на меня смотрят. Настолько не в себе был, что стал прикидывать, чье это производство: советское, китайское, чехословацкое, северо-корейское? От сигнальных ракет светло, как днем – вижу, кранты мне, и тут на них напрыгивает наш младший капрал и орет что-то вроде: «Эй, комми сраные, гляньте сюда!» – а может, и что другое, не помню. Короче, изрешетили они его так, что от него ошметки летели на кусты, на меня… даже в воду, где я стоял…

Билли дышал с трудом, все время двигал руками и вглядывался в углы освещенной рассветом комнаты, словно надеялся обнаружить там причину, по которой это рассказывает.

– Господи … куски его тела в воде… и в моих ботинках!

Билли завыл, на мгновение заглушив уличный шум за окном, и начал издавать хриплые бесслезные стоны, а Гаспар обнимал его, приговаривая, что всё хорошо, если вообще говорил что-то. Билли прижался к его плечу старика и снова заговорил:

– Он не был мне другом, я его даже не знал – так, видел издали, парень как парень. У него не было никаких причин поступать так, он даже не знал, хороший я человек или дерьмо собачье. Почему он это сделал? Не надо было. Они его даже не заметили бы. Когда я покончил с ними, он уже был мертв, я его даже поблагодарить не успел! Теперь он здесь, на кладбище, так что я тоже сюда переехал, чтоб навещать его. Пытаюсь сказать ему «спасибо», но он в земле и не слышит меня. Господи, господи! Почему он не слышит? Я хочу просто сказать «спасибо»!

Билли Кинетта хотел взять на себя ответственность и поблагодарить младшего капрала, но это можно было сделать только ночью, которая уже никогда не наступит. А сейчас наступил день. Гаспар отвел Билли в спальню и уложил в постель, гладя его по голове, как больного старого пса. Затем вернулся на свой диван и пробормотал единственное, что пришло ему в голову: «С ним всё будет в порядке, Минна. Всё будет хорошо».

Вечером, когда Билли отправился на работу, Гаспара дома не было – это был один из тех дней, когда он ходил на кладбище. Билли беспокоило, что старик ходит туда один, но тот, похоже, мог о себе позаботиться. Билли без улыбки думал о своем друге – да, он осознал, что Гаспар ему друг. Сколько же ему лет? Скоро ли он, Билли Кинетта, снова останется один?

Когда в полтретьего ночи он вернулся домой, Гаспар спал, уютно завернувшись в одеяло. Билли пошел к себе и тоже попытался заснуть, но после нескольких часов безуспешных попыток и мрачных воспоминаний о мутной воде и металлическом отблеске ракет на листьях деревьев сдался и пошел в кухню налить воды. Потом устроился в гостиной – ему не хотелось быть одному, хотя его единственный компаньон, похрапывая, спал на диване. Он сидел и смотрел в окно. В предрассветном небе проплывали облака, слышались первые транспортные шумы.

Вздохнув и лениво потянувшись, Билли заметил карманные часы старика, они лежали на кофейном столике у дивана. У него возникла идея отнести их в ремонт тайком от Гаспара, сделать ему сюрприз. Билли протянул руку, и часы, по-прежнему стоявшие на одиннадцати, поднялись в воздух и повисли чуть выше того места, куда он мог дотянуться.

Билли, похолодев от ужаса, встал на цыпочки и попробовал их достать. Они поднялись еще на пару дюймов. Он попытался схватить их в прыжке, но часы выскользнули, лениво нырнув в сторону, как боксер, понимающий, что этот противник ему не опасен. Неожиданно Билли обнаружил, что Гаспар проснулся и наблюдает за происходящим с дивана.

Некоторое время оба молчали, потом Билли тихо сказал:

– Пойду спать.

– Я думаю, у тебя есть вопросы, – заметил Гаспар.

– Вопросы? Да что ты, отец. Какие у меня могут быть вопросы?

Но вопросы у Билли были, и спать он все-таки не пошел.

– Ты знаешь, что значит имя «Гаспар»? Помнишь трех мудрецов из библии? Ну, волхвов?

– Не, мирра и ладан мне ни к чему. Я пошел спать. Видишь? Уже иду.

– «Гаспар» значит «казначей, хранитель секретов, защитник дворца».

Билли смотрел на старика во все глаза, но не уходил. Гаспар протянул руку, и часы послушно скользнули в его ладонь, где и остались лежать, не издавая ни звука.

– Ладно, иди, – сказал он. – Только вот что: пойдем завтра со мной на кладбище. Это важно.

– Почему?

– Потому что мне кажется, что я завтра умру.

На следующий день стояла прекрасная погода, прохладная и солнечная. Совсем неподходящий день для смерти, как впрочем, и многие погожие деньки в Юго-Восточной Азии. Смерть не остановить.

Они пришли к могиле Минны. Гаспар разложил свой стульчик, воткнул его в рыхлую землю, уселся, вздохнул и сказал:

– Холодно. Я холодный, как это надгробие.

– Дать тебе мою куртку?

– Нет, я изнутри замерзаю. – Старик посмотрел на небо, на траву, на надгробные камни. – Я отвечал за всё это и за многое другое.

– Да, ты говорил.

– Ты случайно не читал «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона? Или, может, кино видел?[76] Отличный фильм, кстати, намного лучше книги. Лучшая работа Капры, достойное наследие. Рональд Колман сыграл просто блестяще. Знаешь, про что там?

– Знаю.

– Помнишь верховного ламу, которого играл Сэм Джаффе? Отец Перро его звали.

– Помню.

– А помнишь, как он сделал Рональда Колмана смотрителем волшебного тайного мира Шангри-Ла?

– Помню. – Билли помолчал. – А потом он умер. Он был уже очень старый.

Гаспар улыбнулся.

– Отлично, Билли. Я знал, что ты сообразительный парень. Ну, если ты помнишь эту историю, можно я расскажу тебе еще одну? Она не очень длинная.

Билли тоже улыбнулся и кивнул.

– В 1582 году папа римский Григорий XIII издал буллу, в которой говорилось, что просвещенный католический мир отныне будет жить не по юлианскому, а по григорианскому календарю. Это было второго октября, а на следующий день уже настало пятнадцатое. Одиннадцать дней канули в небытие. Сто семьдесят лет спустя, второго сентября 1752 года, инициативу подхватил британский парламент, и на следующий день в Англии уже было четырнадцатое сентября. Как думаешь, почему папа так поступил?

Билли слегка озадачила такая постановка вопроса.

– Потому что календарь нужно было привести в соответствие с окружающим миром. С солнцестояниями и равноденствиями. Чтобы знать, когда сеять, когда собирать урожай.

Гаспар шаловливо погрозил ему пальцем.

– Отлично, мой мальчик. И ты будешь прав, если скажешь, что Григорий упразднил юлианский календарь, потому что из-за его погрешности в один день каждые сто двадцать восемь лет весеннее равноденствие постепенно сместилось на одиннадцатое марта. Так говорят историки. Так в каждом учебнике написано. Но что, если?

– Что если что? Я совсем уже ничего не понимаю.

– Что, если папе Григорию было поведано, что он должен изменить парадигму времени в умах людских? Что, если «избыточное время» в 1582 году составило одиннадцать дней и один час, и этот час ускользнул и затерялся в вечности? Что, если этот час нельзя использовать, что, если это час, который никогда не должен пробить?

Билли развел руками.

– «Что если», «что если»…Это всё философия, абстрактные рассуждения. Время не материально, его нельзя закупорить в бутылке. Так что даже если где-то там и затерялся какой-нибудь час… – Он внезапно замолчал, как будто ему что-то пришло в голову, и наклонился к старику.

– Часы. Твои карманные часы. Они стоят.

Гаспар кивнул.

– Мои часы в полном порядке, просто они всегда показывают одиннадцать – особенное время.

Билли осторожно дотронулся до плеча старика и спросил:

– Кто же ты, отец?

– Гаспар. Хранитель. Паладин. Сторож, – без улыбки ответил тот.

– Отцу Перро было несколько сотен лет.

Гаспар грустно покачал головой.

– Мне восемьдесят шесть, Билли. Однажды ты спросил, не Богом ли я себя возомнил. Нет, я не Бог и не отец Перро; я смертен и скоро умру. Будешь моим Рональдом Колманом?

Билли взялся за нижнюю губу, отошел, вперил растерянный взгляд в голые деревья. Ему казалось, что в этом месте воспоминаний, спрятанных под надгробными плитами, вдруг сильно похолодало. Он обернулся и сказал:

– Это всего лишь для удобства хронологии, так? Как переход на летнее и зимнее время – то вперед, то назад. Час никуда не теряется, наоборот – мы его наверстываем.

Гаспар смотрел на могилу жены.

– В конце апреля я потерял один час и потому умру на час раньше. У меня украли очень нужный мне час, Билли. – Старик наклонился к могиле – всему, что у него осталось от Минны. – Я мог бы провести этот час со своей дорогой старушкой. Вот чего я боюсь, Билли; я – хранитель потерянного часа, и я боюсь использовать его. Боже, как я боюсь использовать его, и как же мне хочется его использовать!

Билли стало очень не по себе. Он подошел к старику и спросил:

– Почему этот час никогда не должен пробить?

Гаспар глубоко вздохнул и с трудом отвел взгляд от могилы. Он посмотрел Билли в глаза и рассказал ему всё.

Годы, дни и часы вполне материальны – так же материальны, как горы, океаны, люди и баобабы.

– Посмотри на мои морщины, – сказал Гаспар, – как можно отрицать существование времени? Подумай о засохших цветах, которые еще недавно были полны жизни, и попробуй верить дальше, что всё это нематериально, а время – просто продукт договоренности пап и цезарей, подвластный молодым людям вроде тебя. Потерянный час никогда не должен пробить, Билли; если он пробьет, всё будет кончено. Всё исчезнет – ветер, звезды, волшебное место, которое мы называем вселенной, – а на их место придет тьма, вечно ждущая своего часа. Никакого нового начала, никакого перерождения мира – только бесконечная пустота.

Старик раскрыл ладонь, в которой лежали часы, застывшие на одиннадцати и не издающие ни звука.

– Если эти часы покажут двенадцать, Билли, наступит вечная ночь, из которой не будет возврата.

Это был самый обычный, ничем не примечательный старик. Он был последним в длинном ряду паладинов, хранителей волшебных часов – как мужчин, так и женщин. Преемником Цезаря и папы Григория XIII. Его конец был близок, и он отчаянно цеплялся за жизнь; любой человек, даже если его жизнь пуста и полна страданий, стремится продлить ее хотя бы на час. Самоубийца, прыгнувший с моста, в последние мгновения пытается взлететь, уцепиться за воздух, спастись; наш же старик всего лишь хотел провести еще час со своей Минной и боялся, что его любовь разрушит вселенную. Он посмотрел на Билли, протянул руку с часами, ожидающими следующего хранителя, и, отказываясь от самого заветного своего желания, еле слышно сказал:

– Если я умру, не передав часы другому хранителю…они пойдут.

– Только не мне, – ответил Билли. – Почему ты выбрал меня? Я ничего собой не представляю. Я ночной менеджер в супермаркете. Ты особенный, а во мне ничего особенного нет. Я не Рональд Колман! Я никогда ни за что не отвечал и не хочу отвечать!

Гаспар улыбнулся.

– Ты отвечал за меня.

Вся ярость Билли мгновенно улетучилась.

– Только посмотри на нас, Билли. Ты белый. Я черный. Но ты принял меня, как друга. Ты вполне достоин этой миссии, Билли. Ты хороший человек.

Билли молчал. Поднялся ветер. Наконец, когда, казалось, прошла целая вечность, он кивнул и сказал:

– Ты не потеряешь Минну, отец. Наоборот, отправишься к ней. Она ждет тебя и с вашей первой встречи нисколько не изменилась. Ты отправляешься туда, где мы вновь обретаем всё, что потеряли за годы жизни.

– Очень хорошо с твоей стороны, Билли, сказать мне такое. И мне хочется в это верить. Но я прагматик, видишь ли. Я верю только в то, чье существование неоспоримо – в дождь, в могилу Минны, в часы, которые проходят, хотя мы этого и не видим. Мне страшно, Билли. Мне страшно, что я сегодня говорю с Минной в последний раз. Поэтому мне хотелось бы попросить об услуге в награду за то, что я честно хранил эти часы всю свою жизнь. Подари мне минуту, Билли. Всего минуту, чтобы я мог снова увидеть ее, обнять и попрощаться. Теперь ты хранитель часов, и я прошу тебя: позволь мне украсть всего лишь одну минуту.

Билли не мог вымолвить ни слова. Взгляд старика был отчаянным, бездонным, пустым и холодным, как тундра. Он был похож на ребенка, которого бросили одного в темноте. Билли знал, что ни в чем не сможет ему отказать, но тут в тишине прозвучало: «Нет», и Билли понял, что это, совершенно неосознанно, произнес он сам. Отказ полный и окончательный. Сердце Билли разрывалось от сострадания к старику, но что-то заставило его подавить это чувство. Нет. Твердое, непоколебимое нет.

Глаза Гаспара наполнились слезами. В Билли будто надломилось что-то, и он мягко сказал:

– Ты же понимаешь, что это нехорошо, отец. Мы не должны…

Гаспар молча взял Билли за руку.

– Это было испытание, парень. Мне надо было испытать тебя, понимаешь? Не оставлять же часы кому попало. И ты с честью выдержал, друг мой – мой последний друг, самый лучший. Я просил перенести ее сюда, в это место, куда мы оба приходим поговорить с ушедшими, зная, что ты поймешь: в это украденное мгновение можно вернуть кого угодно. Я знал, что сам ты этой минутой не воспользуешься, как бы тебе ни хотелось, но знал также, что ты мне сочувствуешь, и проверял, не смогу ли поколебать тебя. Но ты и мне отказал.

Старик улыбнулся. В его глазах больше не было слез.