Пока мы ехали на север, Пел-Тенхиор, чтобы искупить (как он сказал) свое нелюбезное поведение по дороге в морг, развлекал меня разговорами о театре. Он рассказал о новой опере, которую сейчас ставил; опера называлась «Джелсу», и написал ее он сам.

– Сюжет может показаться необычным, но мне жутко надоели оперы об императорах и полководцах. И вот мне захотелось написать о простых гражданах. О фабричных рабочих.

– Это действительно необычно, – согласился я.

Композитор усмехнулся.

– О, видели бы вы свое лицо! Я довольно часто встречаюсь с такой реакцией, но это лишь укрепляет мою уверенность в том, что такая опера должна быть написана.

– Должна?

– Опера – это чудесно, но композиторы и режиссеры делают одно и то же уже сотни лет. Я считаю, что мы можем делать по-другому; единственный способ это выяснить – попытаться.

– И поэтому вы написали оперу о фабричных рабочих.

– Да! – воскликнул он. – И все получается как нельзя лучше. Тем более в последние несколько дней, когда не было Арвене’ан, которая вечно на что-то жалуется и затевает ссоры… то есть… затевала ссоры. Кстати, об Арвене’ан. Мне нужно найти То’ино и сказать ей, что сегодня она исполняет партию меррем Човенаран. Она будет крайне недовольна. – Он вздохнул. – И еще мне нужно сообщить всем о смерти Арвене’ан.

Я отметил, что он даже не заикнулся об отмене представления, и спросил его почему.

– Мы не можем себе этого позволить, – без тени смущения ответил главный режиссер. – К сожалению, выручки от продажи билетов едва хватает на наши расходы. А наш покровитель…

Он поморщился.

– Обсуждать с ним финансовые проблемы – сущее наказание. Не думаю, что он позволит театру прогореть, но, признаюсь, я не так уж в этом уверен.

Мы вошли в фойе, и Пел-Тенхиор сразу подошел к окошку кассы и сообщил кассирам, что сегодня вечером я буду его гостем. Потом обернулся ко мне и спросил:

– Вам что-нибудь еще нужно от меня, отала?

– Вы знаете, где жила мин Шелсин?

– Вообще-то, знаю, – ответил Пел-Тенхиор. – Она живет – то есть жила – неподалеку от меня. В районе Кемчеларна.

– Кемчеларна, – повторил я.

Квартал, расположенный между городской стеной и каналом, был очень модным примерно пятьсот лет назад, а сейчас там селились в основном рабочие и артисты. Я решил снять квартиру в Квартале Авиаторов, поскольку оттуда было недалеко до Ульваненси, и трамваи линии Зулничо ходили прямо до Дома князя Джайкавы, но я мог бы выбрать и Кемчеларну.

Пел-Тенхиор подумал немного и описал мне дорогу не хуже дам из картографического управления:

– Это красный дом с деревянной обшивкой на каменном фундаменте, но обшивка настолько старая, что краска выгорела и стала розовой. Он находится напротив Восточной водопроводной станции, что на Северной Петуниевой улице. На остановке Джеймел’тана садитесь на трамвай линии Корибано и поезжайте по улице Джеймела до площади Императора Белворсины Третьего. Потом поверните на Боярышниковую улицу и идите на восток. Пройдите по Заброшенному мосту, который когда-то соединял берега реки Кемчеларны, и вы окажетесь на перекрестке пяти улиц. Вам нужно будет пройти три квартала на юг по Северной Петуниевой улице, и вы увидите Восточную водопроводную станцию – кирпичное чудовище, которое вы ни за что не пропустите.

– Все понятно. Благодарю вас.

Внезапно его лицо озарила ослепительная улыбка.

– Не стоит благодарности. Но сейчас прошу меня извинить, я должен найти То’ино. Увидимся вечером.

Он зашагал прочь, и я на мгновение потерял равновесие, словно до этого момента меня удерживала в вертикальном положении некая сила, исходившая от него. Нелепая идея. Я отогнал ее, вышел из театра и отправился на поиски дома мин Шелсин.





Следуя указаниям Пел-Тенхиора, я пошел на юго-восток пешком, чтобы сэкономить на трамвае. Я дошел по улице Джеймела до площади Императора Белворсины III, потом преодолел два квартала на восток по Боярышниковой улице и добрался до Заброшенного моста.

Это название ему совершенно не подходило, потому что мост вовсе не был заброшен. Вдоль него теснились лавки и дома. Многие здания, возведенные на месте реки, заключенной в подземный коллектор, имели собственные мосты: они шли от верхних этажей зданий к кованым железным перилам Заброшенного моста.

Я пересек мост, уклоняясь от лоточников и уличных акробатов, потом пошел на юг по Северной Петуниевой улице и вскоре заметил кирпичную громаду Восточной водопроводной станции, торчавшую среди двух- и трехэтажных домов, обшитых досками. Первые этажи некоторых домов занимали магазины. Я остановился на тротуаре перед водопроводной станцией. Выцветшее красное здание, расположенное напротив, – в точности такое, каким его описывал Пел-Тенхиор – оказалось пансионом. С перил веранды свисал зеленый с серебром флаг, оповещающий о том, что здесь имеется свободная комната. На веранде сидела пожилая эльфийская дама с гигантским лоскутным одеялом на коленях. Я не понял, кто она, хозяйка или жилица, но мне показалось, что следует начать с нее.

Дама наблюдала за моим приближением, устремив на меня проницательный взгляд блестящих выцветших глаз, и чем ближе я подходил, тем яснее становилось, насколько она стара. Подойдя к крыльцу, я обратился к ней:

– Приветствую вас, даченмаро.

Это позабавило ее. Ее глаза почти исчезли среди морщин:

– Приветствую вас, отала. Присядьте рядом, если не брезгуете обществом старой женщины.

Голос у нее был хриплый, но твердый, она говорила с сильным местным акцентом; так в комических операх изображают злодеев.

– Разумеется, нет, – сказал я и сел на предложенный стул.

Она показала мне свое одеяло. Кусочки разноцветной ткани образовывали узор, известный под названием «Возвращение Вальматы». Сейчас она занималась тем, что сшивала вместе верх, ватин и подкладку, перекрывая «Возвращение Вальматы» орнаментом «Танец Скорпиона». Такое сочетание вполне соответствовало истории о Вальмате, который вернулся с войны и отравил отца, чтобы получить контроль над родовыми поместьями. Эту балладу я слышал в Лохайсо.

Для одного лоскутного одеяла агрессии было слишком много, но я счел за благо оставить свое мнение при себе. Вместо этого я похвалил аккуратные крошечные стежки.

Она с довольным видом рассмеялась и сказала:

– Когда вы проведете с иглой в руках девяносто лет, отала, ваша рука будет так же тверда.

– Девяносто лет шитья – это немало, даченмаро, – заметил я.

– Кому вы это говорите! – снова засмеялась она. – Но не нужно называть меня «матушкой», у меня нет детей. Меня зовут Раде’ан Надин.

– Тара Келехар, – представился я.

– Что привело вас сюда, отала Келехар? Вы ищете комнату?

– Нет, – сказал я. – Я пришел по поводу Арвене’ан Шелсин.

– Мы не знаем, где она, – ответила мин Надин. – Я так и сказала другому юнцу.

Скорее всего, это был кто-то из Оперы, возможно, даже сам Пел-Тенхиор.

– Я не говорил, что ищу ее. Я – ее Свидетель. Ее убили несколько дней назад.

– Мы все думали, почему она не вернулась домой, – мрачно посетовала мин Надин, снова употребив местоимение множественного числа. – Вам следует поговорить с моей племянницей, она хозяйка пансиона. Я знаю только, что эту девушку звали Арвене’ан Шелсин, что она была певицей в Алой Опере. Но вам действительно нужно поговорить с Винсу.

И она громко крикнула неожиданно твердым голосом:

– Винсу!

Почти сразу же из дома вышла полная эльфийка, похожая на курицу.

– Тетушка Раде’ан, что случилось?

– Прелат пришел расспросить о мин Шелсин, – сказала мин Надин, кивая в мою сторону. – Они нашли ее тело.

– Ее тело? О нет! – И хозяйка опустилась на свободный стул, глядя на меня округлившимися синими глазами.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Я Тара Келехар, Свидетель Мертвых. Моя задача – свидетельствовать от имени мин Шелсин.

– Но что же с ней произошло? О боги… меня зовут Винсу Надаран, добро пожаловать в мой дом, отала. Я расскажу вам все, что знаю, но мне не слишком много известно о мин Шелсин. Некоторые постояльцы рассказывают о себе все, но мин Шелсин была очень скрытной.

Это, так или иначе, не было для меня сюрпризом. Я сказал:

– Ее нашли в Ревет’вералтамаре. Кто-то столкнул ее в канал.

– О нет! – снова простонала меррем Надаран.

– Я знала, что эта девица плохо кончит, – вмешалась мин Надин. – Амбиции – это хорошо, но она была ненасытной.

– Тетя Раде’ан!

– Ой, помолчи, Винсу. Мне девяносто семь лет. Уверена, я достаточно стара для того, чтобы мне было позволено высказывать свое мнение.

Члены некоторых местных сект считали, что о мертвых нельзя говорить дурно, но не все придерживались таких взглядов. Я сказал:

– Я буду благодарен за любые подробности, и вы окажете мне неоценимую помощь, если позволите осмотреть ее комнату.

– О нет, – в третий раз повторила меррем Надаран, но я понял, что это относилось не ко мне.

Мин Надин вздохнула.

– Я ничего не возьму, – пообещал я.

– О, что вы, мне такое даже в голову не пришло бы, – воскликнула меррем Надаран. – Да, конечно. Идите за мной.

В доме царила безукоризненная чистота; кроме того, он оказался больше, чем я думал: на каждом этаже было по восемь номеров, четыре с каждой стороны, а в задней части дома находилась лестница. Мы молча поднялись на третий этаж, и меррем Надаран подвела меня ко второй двери с торца здания. Дверь была заперта, но хозяйка достала универсальный ключ.

– У меня есть правило, – сказала она, – пользоваться им только в крайних случаях.

Я был рад, что меня сочли крайним случаем, но подумал, что обижу ее, если скажу об этом. Вместо этого я спросил:

– Вы что-нибудь знаете о мин Шелсин? У нее были родные в Амало?

– Насколько мне известно, нет, но она была молчаливой, как черепаха. – Меррем Надаран отперла дверь и жестом пригласила меня войти. – Она разговаривала только об Опере. Мин Шелсин вот уже три года была примадонной и раздувалась от гордости, как индюк.

Небольшая комната была обставлена просто: кровать, комод, обеденный стол у окна и шаткий стул. Мебель была подержанной. Подобно многим верующим, мин Шелсин устроила на комоде нечто вроде небольшого алтаря. Здесь стояли пять миченотас, символизирующие богов, и сувенир из Святилища Ксайво, указывающий на то, что хозяйка совершила по меньшей мере одно паломничество в Амало. Алтарь был единственным, что отражало индивидуальность певицы. Так мне казалось, пока я не открыл дверь кладовки. Я едва не ослеп: здесь были алые, синие, золотые платья, юбки цвета фуксии, зеленые, ярко-желтые, пурпурные. Ткани были такими же вызывающими – шелк, тафта, бархат и парча со всевозможными узорами, газ, кружева, ленты. Я отодвинул в сторону роскошные яркие платья и увидел, что помещение поворачивает направо под прямым углом. В глубине висели еще десятка два платьев, таких же разноцветных и переливающихся, как павлиньи перья.

– Насколько велика эта кладовка?

Меррем Надаран на мгновение смутилась, потом широко развела руки.

– Она тянется вдоль всей комнаты до стены коридора, – объяснила она. – Мои постояльцы очень довольны.

Вспомнив собственную каморку, я кивнул в знак согласия.

В комнате мин Шелсин не нашлось больше ничего интересного. Я поблагодарил меррем Надаран за помощь и ушел, по пути попрощавшись с мин Надин.

– Мы вас еще увидим, отала? – спросила она.

– Скорее всего, да.

Эта перспектива не вызывала у меня энтузиазма, но я знал, что загадка кладовки не даст мне покоя.

– Если вы будете часто нас навещать, – сказала женщина, – я сошью вам лоскутное одеяло.





Я доехал на трамвае до площади Генерала Парджадара. Послушники, дежурившие у входа в здание капитула, явно подумывали о том, чтобы не впускать меня, но потом решили не связываться. Я знал, где искать Аджанхарада, потому что уже бывал здесь, и, миновав несколько длинных темных коридоров, добрался до крошечной комнатушки, служившей ему кабинетом. Мне всегда казалось, что он вот-вот рванется из нее, как бык из тесной клетки.

– Отала! – приветствовал он меня. – Есть новости?

– Жертва – оперная певица по имени Арвене’ан Шелсин. Она жила в районе Кемчеларна. По-видимому, у нее нет родственников в Амало.

Аджанхарад вздохнул и сказал:

– Не думаю, что они знали, к какой конфессии она принадлежала.

– У нее в комнате стояли миченотас, – сообщил я, – и памятный знак из Святилища Ксайво.

– Это сужает круг, – заметил Аджанхарад, немного приободрившись. – Если нам повезет, мы сможем похоронить бедную женщину как полагается.

– Вряд ли найдется родственник, который сможет упрекнуть нас в случае ошибки, – добавил я, хотя и знал, что это утешит его не больше, чем меня.





Вечером я вернулся в Алую Оперу в том же черном шелковом сюртуке, который обычно надевал на службу. Во-первых, у меня не было другой одежды, подходившей для похода в театр, а во-вторых, я шел туда по делу, а не ради развлечения. В билетной кассе меня сразу узнали; словно из-под земли возник юный паж-гоблин и предложил проводить меня в ложу Пел-Тенхиора.

Ложа режиссера располагалась в первом ярусе, почти на сцене; для зрителей такой угол обзора был неудобен, но я сразу понял, что это идеальное место для режиссера, чья задача – наблюдать за работой артистов, а не следить за сюжетом. Кроме того, эти места считались наименее популярными, поскольку находились дальше всего от княжеской ложи, которая располагалась позади партера, напротив сцены. Не думаю, что князю Орченису когда-либо приходила в голову мысль посетить Алую Оперу, но во всех театрах Амало лучшую ложу называли «княжеской» – на всякий случай. В тот вечер в княжеской ложе сидели две богато одетые эльфийские пары. В волосах и ушах мужчин и женщин искрились драгоценные камни. Скорее всего, какие-то мелкие нетитулованные аристократы, решил я; в Опере Амало их никто и не заметил бы, зато здесь они могли почувствовать себя вельможами, причем за сравнительно небольшую сумму.

Оглядев зал, который быстро заполнялся публикой, я отодвинулся вглубь ложи, откуда был виден только занавес, украшенный кистями и фестонами. Не слишком интересное зрелище, зато занавес не мог разглядывать меня и гадать, кто я такой. Со своего наблюдательного пункта я также рассмотрел почти незаметную дверь в противоположной стене ложи. И это тоже служило объяснением тому, почему именно эта ложа была режиссерской.

Через некоторое время потайная дверь открылась, и вошел Пел-Тенхиор, снова нарядно одетый, в вечернем костюме из темно-синей с серебром парчи. Золотые серьги он сменил на украшения с лазуритом. Увидев меня, он улыбнулся, приподнял уши и воскликнул:

– О, как хорошо, что вы пришли!

– Мы же договаривались, – ответил я.

– Я не был уверен, что вы придете. Мне показалось, мое предложение привело вас в замешательство.

С этим трудно было поспорить. Я подобрал нейтральный ответ:

– Я следую своему призванию.

– В таком случае садитесь. Посмотрим, кого я смогу найти.

Я сел в кресло в передней части ложи, и Пел-Тенхиор устроился рядом со мной. Обведя зрительный зал цепким взглядом, он заметил:

– Сегодня сборы будут хорошими. «Осада» всегда привлекает зрителей – беспроигрышный вариант. О, я вижу мера Дравенеджа; он, как обычно, сидит в ложе семьи Парджадада.

Скромно одетый мер Дравенедж выглядел чужаком в богатой ложе, но держался уверенно.

– Его работодатель не посещает спектакли?

– Маркиз Парджадель – инвалид, он не покидает родовое поместье. Но мер Дравенедж бывает здесь почти каждый вечер. Я до сих пор точно не знаю почему: может быть, Парджадель специально отправляет его сюда, а может быть, ложа – это одна из привилегий секретаря. Он – один из самых внимательных зрителей, так что я ради его же блага надеюсь на то, что он приходит сюда добровольно.

– Вы никогда его об этом не спрашивали?

– Это было бы проявлением бестактности с моей стороны. Я предпочел оставить мера Дравенеджа в покое. Итак. Мужчины, которые вас интересуют, сидят напротив нас или над нами. Арвене’ан общалась только с теми, кто мог позволить себе места в ложах.

Это меня не удивило. Я кивнул.

– Она высоко метила, – продолжал Пел-Тенхиор. – Она позволяла сыновьям буржуа ухаживать за собой, потому что у них есть деньги, но ей нужны были мужчины вроде осмера Элитара… – Он кивком указал на модно одетого молодого эльфа, расположившегося в ложе бельэтажа. – И дач’осмера Камбешара, который сидит в ложе, соседней с княжеской, неподалеку от мера Дравенеджа.

Облокотившись о бортик нашей ложи, я огляделся и без труда заметил пожилого эльфа, одетого по последней моде. Он сидел рядом с очень красивой эльфийкой вдвое моложе него.

– Да, – ответил Пел-Тенхиор на мой невысказанный вопрос. – Дач’осмер Камбешар покровительствует многим привлекательным молодым женщинам. Арвене’ан очень хотелось вытеснить остальных, но ей это так и не удалось. Он слишком осмотрителен для того, чтобы оказаться в ее власти. Другие мужчины бывали не столь благоразумны.

Он снова кивнул на осмера Элитара.

– Она практически разорила его, и все-таки он делает вид, будто ничего не произошло.

– Это могло бы послужить мотивом для убийства, как вы считаете?

Режиссер некоторое время обдумывал вопрос, показал мне еще двух покровителей мин Шелсин, осмера Поничара и осмера Истанара, и только после этого сказал:

– Возможно. Но я не думаю, что осмер Элитар способен на такое – хотя, заметьте, я не считаю убийство смелым поступком.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Как вы считаете, кто-то другой из ее покровителей мог бы совершить убийство?

– Дач’осмер Камбешар приказал бы своим слугам или наемникам убить ее, глазом не моргнув, – ответил режиссер, – но я просто не могу представить, чтобы поведение Арвене’ан озаботило его до такой степени. – Он снова ненадолго задумался. – Откровенно говоря, трудно определить, что делает мужчину или женщину способными на убийство. Каждый из нас может убить при благоприятных – точнее, неблагоприятных – обстоятельствах.

Итак, он или ловко уклонился от ответа на мой вопрос, или действительно задумался над этой философской проблемой. Я недостаточно знал Пел-Тенхиора, чтобы решить, какой из вариантов ближе к истине.

– Позвольте мне сформулировать вопрос иначе, – сказал я. – У кого-то из них, за исключением осмера Элитара, была причина желать ей смерти?

– Я не слышал, чтобы она еще кого-то, кроме этого бедняги, выжала досуха, – пожал плечами Пел-Тенхиор, – но…

И тут в потайную дверь постучали. Он выругался на родном языке и сказал:

– Мне надо идти, но я постараюсь вернуться как можно скорее. – Он окинул меня строгим взглядом и добавил: – Нет никакой необходимости прятаться в глубине ложи. Мне приходилось принимать здесь и более странных гостей.

Он резко развернулся, взмахнув фалдами фрака, и я не без удивления заметил алую подкладку. А потом он исчез.

Я остался сидеть у барьера, напомнив себе, что на самом деле никто на меня не смотрит, наблюдал за разряженной публикой и размышлял о том, кто из них, подобно осмеру Элитару, находится на грани разорения.

Когда занавес пополз вверх, я испытал детское волнение – словно действительно пришел в оперу развлекаться. Мне была знакома история осады Текхари; этому событию была посвящена длинная поэма, которую меня заставляли учить наизусть в детстве. Эльфы защищали крепость, затерянную в степях, от осаждавшей ее армии гоблинов. Попытки снять осаду были тщетны, отчаяние эльфийских офицеров усиливалось. Гоблины упорно ждали под стенами. Наконец, эльфы, не желая видеть, как их жены и дети гибнут от голода, перебили всех, а потом сожгли Текхари дотла. В поэме красочно описывался ужас гоблинских воинов, обнаруживших среди дымящихся развалин трупы детей. Я уже слушал эту оперу, но меня снова захватил сюжет и жуткая дилемма, с которой пришлось столкнуться гарнизону Текхари. Я даже не заметил возвращения Пел-Тенхиора. Я обратил внимание, что партию меррем Элореджо исполняла женщина из народа гоблинов; она показалась мне самой талантливой певицей в труппе. Начался ее дуэт с меррем Деватаран (эта роль досталась миловидной эльфийке-сопрано, которой было на вид около пятидесяти, но которая пыталась сойти за тридцатилетнюю). Голоса певиц звучали так прекрасно, что все мы затаили дыхание. Стих даже скрип стального пера Пел-Тенхиора.

Во время антракта Пел-Тенхиор сказал:

– Еще пара поклонников Арвене’ан пришла позже. Мер Ксенивар сидит в ложе напротив нас, а осмер Олчевар – над нами.

– Предполагаю, мер Ксенивар весьма богат?

– Вы имеете в виду – если он привлек внимание Арвене’ан? Да, у него очень богатый отец, который выдает ему щедрое содержание, а кроме того, юноша весьма настойчив. Если кто-то из поклонников и был ею одержим, то это он.

Молодой мужчина-эльф в ложе у сцены разговаривал со своим спутником, который, судя по всему, приходился ему родным братом. У них были очень похожие черты лица, и они пользовались услугами одного портного.

Пел-Тенхиор продолжал:

– Хотите, я представлю вас кому-то из них? Не всем этим господам я нравлюсь, но мы, конечно же, знакомы.

– Благодарю, но не стоит. Это не то место, где мне хотелось бы их расспрашивать.

– Понимаю, – сказал Пел-Тенхиор, оглядывая оживленно болтающих зрителей. – Этот зал совершенно не годится для важного разговора.

– Они даже не отнесутся ко мне серьезно, – подтвердил я.





Вероятно, благодаря присутствию Пел-Тенхиора, яростно строчившего в блокноте, я заметил кое-какие детали постановки «Осады Текхари», на которые прежде не обращал внимания. Например, артисты хора солдат-гоблинов не были загримированы черной краской, они просто облачились в черные плащи и шлемы. Укрепления Текхари изображала невысокая каменная декорация, но благодаря мастерству актеров, игравших офицеров и их жен, публика верила в то, что они стоят на крепостной стене, падение с которой смертельно. Костюмы были великолепны; глядя на них, я вспомнил гардеробную мин Шелсин.

После того как вражеские воины, залитые зловещим красным светом, оплакали гибель осажденных, занавес опустился, а артистов и режиссера несколько раз вызвали на поклоны, я еще некоторое время сидел и наблюдал за покровителями мин Шелсин, которые собирали вещи и готовились уйти. В ложу вернулся слегка запыхавшийся Пел-Тенхиор и выпалил:

– О, превосходно, вы еще здесь!

– Вам что-то нужно от меня?

– Скорее, я хотел поинтересоваться, не нужно ли вам что-нибудь от меня. – И он бросил на меня вызывающий взгляд. – Я терпеть ее не мог, но не желал ей смерти. Если она была убита, я хочу, чтобы убийцу схватили. А если вы действительно намерены найти этого негодяя, я хочу знать, чем могу вам помочь.

Должно быть, мое лицо вообще ничего не выражало, потому что Пел-Тенхиор пробормотал:

– Прошу прощения, если я оскорбил вас, отала, но я подумал…

– Нет-нет, вы меня вовсе не оскорбили, – торопливо перебил я его. – Откровенно говоря, я очень нуждаюсь в помощи. Просто ваши слова удивили меня.

– Удивили? – недоверчиво повторил он. – Мне кажется, каждый хочет, чтобы убийц ловили, а справедливость торжествовала.

– Многие предпочли бы, чтобы дело замяли и как можно быстрее забыли о нем.

Режиссер неодобрительно прижал уши к голове.

– Тот, кто ведет себя подобным образом, позорит своих предков, – заметил он.

Этой фразой он выдал – возможно, невольно – свою принадлежность к религиозному течению, весьма распространенному в Бариджане. Верующие почитали, наряду с богами, фигуру Праматери, Дакх’дакхенмеро, которая, согласно их верованиям, покровительствовала роду. У каждой семьи была своя Дакх’дакхенмеро.

– Я с радостью приму любую помощь, – заверил я Пел-Тенхиора. – Во-первых, мне необходимо тщательно осмотреть ее комнату.

– Отлично, – сказал он. – Я могу пойти с вами. Возможно, я знал ее лучше остальных. – Пел-Тенхиор поморщился. – Какая кошмарная эпитафия. Она ненавидела меня не меньше, чем я – ее.

– У нее были подруги? Или только покровители и… хм… коллеги?

– Она водила дружбу с двумя девушками из канцелярии. Я не знаю их имен, но могу выяснить.

Я осторожно произнес:

– Я должен буду поговорить со всеми вашими служащими.

– Со всеми?

– Единственный способ найти свидетеля, обладающего нужной мне информацией, – это расспросить всех, кого только возможно.

– Вашей службе не позавидуешь, – заметил Пел-Тенхиор. – Что ж, если вы не возражаете против того, чтобы заниматься этим постепенно, можете поговорить с артистами во время репетиций, когда они не на сцене. Здесь вы их точно найдете. Каждый рано или поздно появится в театре.

– Хорошо, – кивнул я. – Когда вы сможете сходить со мной в пансион?

– Утром, в любой день, когда вам удобно.

– Утром?

– Во второй половине дня у нас репетиции, – пояснил он. – Я должен быть в Опере. А в чем дело?

– По утрам я жду просителей в своей конторе в Доме князя Джайкавы.

– Наверное, это ужасно тоскливо.

«Иногда», – едва не вырвалось у меня, но я вовремя сдержался.

– В таком случае я приду к вам с петицией, – решил Пел-Тенхиор. – Странно выступать в роли ее родственника, но вся ее семья погибла во время эпидемии и’ардиты пять лет назад.

– Вы достойны уважения.

– Вы так считаете? Потому что я хочу помочь в поимке преступника?

– Потому что вы намерены что-то предпринять. Как я уже сказал, в большинстве случаев близкие убитого хотят, чтобы проблема уладилась сама собой. Быть Свидетелем от имени жертвы убийства – неблагодарное занятие. Оно бывает трудным и болезненным.

Он с интересом вглядывался в меня, навострив уши.

– И все-таки вы продолжаете быть Свидетелем Мертвых.

– Это мое призвание, – объяснил я. – Я пытался оставить службу, но мне стало еще хуже. Я влачил жалкое существование. Я не смог… – Я осекся, не в силах найти нужных слов.

– Когда мне было пятнадцать, – немного смущенно заговорил Пел-Тенхиор, – и у меня начал ломаться голос, я лишился необыкновенного сопрано, и у меня остался ничем не примечательный баритон. Я хотел навсегда покинуть оперу – в основном по причине уязвленной гордыни, – но не сумел. Мне оставалось лишь попытаться найти другой путь в сад императрицы Кориверо, прошу прощения за вычурную метафору. Так что могу сказать, что я в какой-то степени вас понимаю.

– Музыка – это тоже призвание, – сказал я.

– Однако оно не идет ни в какое сравнение с призванием служить богу.

– Я бы так не сказал, хотя многие прелаты не согласятся со мной. Однако, развивая вашу метафору, замечу, что Улис является божеством грез.

Его уши опустились, выдавая удивление и тревогу.

– Мне не приходила в голову такая связь. Вы поэт, отала.

Я не был полностью уверен, что это комплимент. Наверное, он тоже смутился, потому что неожиданно деловитым тоном сказал:

– Дом князя Джайкавы, верно? Встретимся там завтра в десять.

И он исчез за дверью, как кролик в норе. Лишь негромко щелкнул замок.





В ту ночь я не мог уснуть. Впрочем, это было неудивительно. Почти полная луна заливала город холодным ярким светом. Иногда во время бессонных ночей – а их в моей жизни было немало – я просто лежал в постели, обдумывая загадки, недавно предложенные мне просителями; иногда, смирившись с расходами на освещение, зажигал лампу и перечитывал один из купленных бульварных романов. Часто я одевался, выходил на улицу и прогуливался по местным кладбищам. Это были небольшие кладбища, принадлежавшие семьям или жителям квартала, непохожие на огромное безликое поле Ульваненси. За могилами и тропинками тщательно ухаживали; а поскольку местные боялись упырей (кстати, в таком большом городе, как Амало, страх был необоснованным и отдавал суевериями), я не встречал во время своих прогулок ни парочек, пришедших на тайное свидание, ни других бедняг, страдающих бессонницей. С тех пор как мер Урменедж пришел ко мне со своей просьбой, я использовал бессонные ночи для поисков могилы мин Урменеджен, но до сих пор все мои попытки были тщетными. Сегодня я отправился в соседний квартал на кладбище Улчорани, которое горожане содержали на свои деньги.

Улчорани было организовано довольно просто, без претензий на роскошь и изящество. Я ходил взад-вперед по дорожкам среди могил, читая при свете луны надписи на надгробиях. Я отметил, что имена были вырезаны четко и разборчиво и что ремесленник обладал интересной и узнаваемой манерой написания букв. Большинство коллективных кладбищ покровительствовало какому-то одному каменщику, иногда подписывая с ним контракт, чтобы обеспечить скорейшее выполнение работы.

Я едва не прошел мимо ее могилы – во-первых, потому, что в глубине души не ожидал найти ее здесь; а во-вторых, потому, что привык думать об усопшей как об Инширан Урменеджен. На надгробии было высечено: «Инширан Авелонаран», а ниже – «УЛАНУ», подходящее имя для нерожденного ребенка неизвестного пола.

Несколько мгновений я в изумлении рассматривал могильный камень, только теперь понимая, что практически не верил в успех своего предприятия. Я не думал, что найду ее когда-нибудь, и уж точно не думал, что найду ее здесь.

– Как вы очутились в Улчорани? – спросил я вслух. В романе она ответила бы мне; в реальной жизни ни один Свидетель Мертвых не мог получить ответов, не прикоснувшись к телу покойника, а кроме того, она умерла слишком давно.

Умерла вместе с нерожденным ребенком. Неужели мер Урменедж был все-таки прав насчет убийства?

Мер Урменедж, уважаемый представитель местной эльфийской буржуазии, пришел ко мне в большом расстройстве. Его тридцатипятилетняя сестра никогда не была замужем и не испытывала никаких комплексов по этому поводу. Она увлекалась наблюдением за жизнью птиц и проводила время, свободное от преподавания основ истории и математики в начальной школе, плавая в каноэ по озеру Джеймела, что, по его мнению, не подобало даме из общества.

И вот однажды она познакомилась с мужчиной.

Брат никогда не видел ее такой взволнованной; целую неделю она могла говорить только об этом Кро’исе Авелонаре, о том, что он сказал или сделал. А потом, без предупреждения, не посоветовавшись с родными, сестра уволилась с работы и ушла из дома, оставив лишь письмо, в котором ничего не объясняла и не извинялась за свой поступок. Можно было подумать, его написал посторонний человек.

Мер Урменедж и две его другие сестры (их родители скончались) очень опечалились, поскольку решили, что больше никогда ничего не узнают об Инширан. Но спустя полгода они получили письмо, в котором беглянка сообщала о своей беременности. Урменада пришли в восторг: никто из них не собирался вступать в брак, поскольку – как с горькой иронией заметил Мер Урменедж – они были семьей затворников. Рождение у Инширан ребенка было единственным шансом обеспечить продолжение рода.

Они ответили на письмо, уверяя сестру в том, что в семейном доме ее ждет радушный прием – а если точнее, умоляя ее приехать в гости, – но вместо ответа получили короткую сухую записку от Авелонара. В ней сообщалось, что Инширан скончалась и была похоронена в Квартале Авиаторов. Все было кончено.

Но…

Меру Урменеджу не давало покоя странное совпадение. Инширан недавно забеременела, решила восстановить отношения с семьей – кстати, мер Урменедж на основании некоторых фраз из письма пришел к выводу о том, что Авелонар запрещал ей общаться с родными, – и вдруг она умирает. Авелонар не назвал причины смерти, ничего не объяснил; не пригласил их на похороны, которые, судя по всему, состоялись некоторое время назад. Все это было настолько не похоже на поведение убитого горем вдовца, что мер Урменедж уверился: муж каким-то образом избавился от Инширан.

С другой стороны, он признался, что одна из сестер считала его теорию бредом сумасшедшего.

Собственно, мер Урменедж пришел ко мне не потому, что надеялся уличить зятя в убийстве. Он хотел найти могилу Инширан. После того единственного письма от Авелонара больше не было никаких известий, а послания Урменеджа возвращались с пометкой «адресат выбыл».

Когда я все это выслушал, у меня возник еще один вопрос.

– У вашей сестры были собственные средства, которыми она могла бы привлечь брачного афериста?

Мер Урменедж мрачно кивнул.

– Наш дед с материнской стороны – мать была его единственным ребенком – решил оставить все деньги старшей внучке, вместо того чтобы распределить их между нами. Инширан получала ежемесячное содержание, большую часть которого отдавала на хозяйство, но состояние оставалось под ее контролем.

– И когда она покинула ваш дом, вы лишились этого дохода.

– Да.

– А что произошло с деньгами после ее смерти?

– Этого мы не знаем. Мы не знаем даже, составила ли она завещание.

– Нам придется это выяснить. Это может также помочь установить местонахождение мера Авелонара. Если он получил наследство, его юристы должны знать, как с ним связаться.

– Вы мудры, отала.

– У меня просто имеется определенный опыт, – возразил я. – Поведение этого мужчины с самого начала говорило о том, что у него имелись некие скрытые мотивы для женитьбы на вашей сестре.

– Он вел себя подло, – сказал мер Урменедж.

– Да, но вопрос в том, где он мог ее похоронить.

– На самом дешевом кладбище, – с горечью ответил мер Урменедж.

– Определенно, это уже кое-что.

И я начал осмотр беднейших кладбищ Квартала Авиаторов. Постепенно я обыскал большую их часть.

Когда я добрался до Ульваненси, то был уверен, что обнаружу ее на муниципальном кладбище, потому что похороны там стоили дешевле всего. Но Анора и его прелаты, пересмотрев свои огромные потрепанные книги, в которые записывали данные об умерших, не смогли найти женщины по имени Инширан. Я обошел кладбище вдоль и поперек, разыскивая нужное надгробие. К счастью, она скончалась сравнительно недавно, и останки еще не могли перенести в катакомбы. Там найти ее было бы уже невозможно.

Но нет, ее могила находилась не на кладбище бедняков. Она была похоронена в Улчорани – очевидно, Авелонар был уверен в том, что никому не придет в голову искать ее здесь.

Доказав, что он ошибался, я почувствовал немалое удовлетворение.





Часть утра я провел в своей холодной конторе за составлением письма меру Урменеджу, в котором информировал его о своем открытии и советовал, как действовать дальше. Это было невеселое занятие, но меня утешало сознание того, что я сделал все возможное и выполнил свою работу. Я написал ему, что он должен переговорить со служителями Святилища Ксайво по поводу эксгумации и вскрытия. Они могли найти свидетельства преступления даже спустя долгое время после смерти. Конечно, результат зависел от того, каким способом Авелонар убил ее – если он действительно это сделал, – и от степени разложения тела. Но попытаться стоило.

Насчет поисков Авелонара у меня не было никаких идей.

Ближе к полудню на пороге появился И’ана Пел-Тенхиор. Он был одет с большим изяществом, на сей раз в темно-зеленый сюртук; его уши украшали серьги с мелкими изумрудами.

Я особенно остро ощутил убожество собственного одеяния. Отложив ручку и бумагу, я спросил:

– Чем мы можем помочь вам, мер Пел-Тенхиор?

Он церемонно поклонился и, подхватив мой официальный тон, ответил:

– Мы пришли для того, чтобы просить вас свидетельствовать от имени умершей Арвене’ан Шелсин. И снова предложить вам нашу помощь.

Я поднялся и с признательностью произнес:

– Тогда пойдемте осматривать ее комнату.





Прогулка по Заброшенному мосту в компании Пел-Тенхиора сильно отличалась от моего предыдущего визита в эти места. Казалось, он был знаком со всеми уличными артистами и философами, с большинством продавцов. Нам пришлось остановиться на несколько минут, пока он торговался с букинистом; предметом торга служил толстый томик в двенадцатую долю листа размером с половину кирпича. Вернувшись, Пел-Тенхиор принялся извиняться, но я видел, как он доволен покупкой, и не мог на него сердиться.

– Это «Полное собрание опер Пел-Терамеда», – сообщил он с таким видом, как будто это все объясняло. Потом рассмеялся и сказал: – Прошу прощения. Пел-Терамед – драматург, живший на юге Бариджана примерно двести лет назад. Когда мой дед со стороны Тенхиоров был мальчишкой, произведения этого автора были популярны в эльфийских городах, поэтому сейчас партитуры его опер можно найти на рынке… – Он помолчал, подыскивая слово. – На огромном рынке старой книги, который существует в Амало – в лавочках букинистов, у торговцев-разносчиков. Но «Полное собрание опер» я увидел лишь сегодня. К сожалению, здесь только либретто, иначе нам понадобилась бы тележка.

– Вы собираетесь поставить одно из его произведений в Алой Опере?

– Вряд ли, – весело ответил он. – Это старомодные оперы с кровавыми сюжетами, где герои клянутся отомстить врагам, стоя над трупами возлюбленных. Но теперь, когда я, наконец, заполучил эту книгу, я попытаюсь адаптировать что-нибудь для современного зрителя. Или просто буду наслаждаться чтением и вспоминать деда – он пересказывал мне сюжеты, когда я был маленьким. Кстати, возможно, именно благодаря ему я решил писать не только музыку, но и либретто. В противном случае мне пришлось бы сочинять музыку для историй других авторов.

– Вы еще выступаете на сцене?

– Я могу петь, – ответил он, – но мне не видать ведущих партий, да и в любом случае по темпераменту я лучше подхожу на роль руководителя.

Он ухмыльнулся, приглашая меня посмеяться над ним, и я, к собственному изумлению, расхохотался.

– Вы недостаточно часто смеетесь, отала, – заметил Пел-Тенхиор. – Это связано с вашим служением?

– Не все прелаты Улиса угрюмы по природе, – ответил я.

– Но вы, значит, по природе угрюмы?

Я замялся. Воспоминания об Эвру нахлынули на меня, и я не мог говорить. Пел-Тенхиор произнес:

– Прошу прощения, отала, мне не следовало об этом спрашивать.

– Это хороший вопрос, – вздохнул я, – просто я не знаю ответа на него.

Он нахмурился, но ничего не сказал.

Я попытался сформулировать ответ так, чтобы не выдать лишней информации о себе.

– Я довольно давно потерял того, кто был мне очень дорог, и до сих пор горюю о нем. Лишь недавно я понял, что мое призвание не умерло вместе с ним. А может быть, я просто отвык смеяться.

– Это очень грустно, – сказал Пел-Тенхиор.

Я пожал плечами и смущенно произнес:

– Это в прошлом.

– Правда? Мне кажется, дело обстоит не совсем так, но я не хочу лезть к вам в душу. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Я в основном болтаю об опере, но для непосвященного это скучно, так что выбирайте предмет для беседы.

– У меня нет таланта вести светские разговоры, – честно признался я.

– Это потому, что у вас не было подходящего собеседника. Вы счастливы здесь, в Амало, или вам хочется вернуться ко двору?

– Я ненавидел жизнь при дворе.

Брови Пел-Тенхиора поползли вверх.

– Вы так откровенны! А почему вы ее ненавидели? Чуть ли не каждый провинциал мечтает попасть в столицу.

– Меня приняли там из милости, – объяснил я. – Эта милость была неохотно оказана и неохотно принята. Кроме того, служба в доме моей родственницы Ксору у любого вызовет отвращение к придворной жизни.

Он искоса взглянул на меня.

– Ходят слухи, что вы не раз беседовали с императором.

– Это верно.

– Какой он? У нас здесь, в провинции, есть только литографии со сценой коронации, а вы знаете, что на них никто не похож на себя.

– Он высокий, примерно как вы, но очень худой. Кожа у него темнее, чем у вас, а глаза очень светлые. Внешне он похож на отца. – Я поразмыслил над тем, как лучше охарактеризовать Эдрехасивара VII. – Он говорит с подданными любезно, терпеливо, ведет себя достойно.

– Как вы считаете, он будет хорошим императором?