«Я шутила, как это делает скучающий мужчина, — подумала Кёко. — Цеплялась за некие абстрактные шутки. Женщине не следует так поступать. Но кажется, с тех пор как рассталась с мужем, я только так и поступаю. И всё же я всегда была довольна».

Несколько компаний разом отправились на выход. Тамико наконец-то освободилась и вернулась к Кёко.

— Скорее дай мне… Скорее дай мне зеркальце! — попросила она.

Кёко достала из сумочки пудреницу, открыла крышку и передала её Тамико. Та поднесла пудреницу к глазам и слегка прихватила пальцами с красными ногтями правое веко.

— Нормально, а то мне казалось, что, когда я опускаю веки, там что-то липнет. Будто клеем намазано. Вдруг так сразу почувствовала. Вроде ничего особенного. Просто не выспалась.

И Тамико принялась с жаром пересказывать только что услышанную от посетителя историю о привидениях осенней ночью на Гиндзе. Там около трёх часов ночи почти никто не ходит. Это дьявольский час, на улице всё смолкает, даже кошек нет. И в это время по ярко освещённой улице без расписания едет трамвай с единственным пассажиром — седой старухой.

Кёко хотела вернуться к разговору о частном сыщике, но сначала потребовала отдать пудреницу. Она прекрасно знала, как спокойно Тамико присваивает чужое.

— Так что он спрашивал?

— Про мужчин, часто ли бывают.

— Надеюсь, ты глупостей не наговорила.

— Только правду. У госпожи Кёко много друзей-мужчин, но чтобы дела сердечные — этого она не любит, потому никаких скандалов.

— Что поделаешь, это правда. — Кёко криво усмехнулась. На тонких губах блеснула губная помада. — Что ещё?

— Выспрашивал, на что живёте. Я сказала, что подробностей не знаю, но вроде бы устраивает за членские взносы вечеринки.

Кёко молчала.

— Прости. Не стоило об этом говорить? Забыла совсем, ты как-то говорила, будет плохо, если станет известно в налоговой инспекции.

— Да ладно. Вряд ли частный детектив бросится в налоговую инспекцию. Так что всё нормально, — задумчиво ответила Кёко. Ходили слухи, что муж, с которым она рассталась, преодолев свою леность, хорошо заработал на корейском вопросе. Стеснённые обстоятельства Кёко, пожалуй, не огорчат его. Он может воспользоваться своим финансовым превосходством, чтобы великодушно обеспечивать дочь, живущую в обедневшем доме. Кёко вдруг вспомнила запах псины в закрытой комнате.

— Слышала, Сюн-тян будет бороться за титул чемпиона? — спросила Тамико.

Кёко ответила, что не знает. Они договорились, если он пришлёт билеты, пойти на матч вместе. А если билетов не пришлёт, то Кёко, скорей всего, не пойдёт. Этот мир раскалённой силы сейчас не годился для её душевного настроя. И потом, ей нравились следы боя на лице Сюнкити, а не сам бой. По лицу Сюнкити всегда бродили чувства, навевавшие образ свежей чёрной земли кострища. Чувства, напоминавшие о свежих, промытых ливнем руинах. Если подумать, Кёко больше любила его, когда он не дрался. Другими словами, его руины.

— Пойду, — внезапно сказала Кёко.

— Постой. Не станем ждать до закрытия. Сейчас я как-нибудь отделаюсь от посетителя, с которым договаривались. Может, спокойно выпьем этим вечером? Можно позвать мальчиков и поехать в ночной клуб. У Мануэля со вчерашнего дня выступает индийский фокусник, говорят, безумно интересно.

Кёко отказалась, не дослушав до конца. Когда Тамико вышла с ней на улицу, на дороге раздался страшный шум. От ветра упала вывеска соседнего кабаре. Под ногами опять летал бумажный мусор, пустые конфетные обёртки. Тамико предлагала её проводить, но Кёко покачала головой:

— Ты ведь не знаешь, сможешь ли сразу поймать такси.

Кёко отстранённо улыбнулась. Её радовала мысль, что она в одиночестве будет шагать навстречу порывистому ночному ветру.



* * *

Сюнкити, не сняв пояс чемпиона, вернулся в комнату ожидания.

Пока рефери объявлял о присвоении Сюнкити титула чемпиона Японии, зрители, отвернувшись от ринга, быстро расходились. Вовсе не потому, что Сюнкити им не нравился. Победа одержана, теперь, когда очередной чемпион назван, люди хотели скорей вернуться к мирному домашнему очагу. Здесь, можно сказать, публичный дом, где торговали силой, а они были толпой гуляк, которые сделали своё дело и не оглядываясь уходят из увеселительного заведения.

Сюнкити ещё не приходилось спокойно, не спеша, рассматривать чемпионский пояс. Вещица блестела, но пока он просто чувствовал на талии что-то тяжёлое и грубое. Вспышки фотоаппаратов ослепляли светом его стянутую поясом фигуру, а между тем Сюнкити непрерывно думал об этом поясе. Это было самое близкое его телу понятие.

По пути к комнате ожидания он чувствовал взгляды самых преданных болельщиков, оставшихся в зале, слышал их шёпот: «Ой, смотри, это чемпионский пояс!» Но Сюнкити не хватало смелости, чтобы спрятать его под накинутый на плечи халат или снять и рассмотреть. Его поддерживали лишь неясная, огненная боль и восхищение поклонников. Верхняя часть пряжки холодила кожу на животе. Золотое прикосновение славы… И опять-таки, чемпионский пояс просто плотно облегал тело, он казался отдельным, прочным, чужеродным объектом.

«Вот вернусь в комнату, сниму и хорошенько рассмотрю», — подумал Сюнкити.

Но стоило ему войти в дверь, как на него налетел Ханаока, обхватил за талию и содрал пояс. Он был донельзя возбуждён и неуправляем.

— Взяли! Взяли! Наконец-то взяли! — кричал Ханаока, убеждая каждого, что у него «верный глаз».

Он заявил, что хочет сам в этом поясе сфотографироваться вместе с Сюнкити. На животе, который только и выдавался на его хилом, маленьком теле, пояс не сходился, и Мацуката помог ему увеличить размер. Сюнкити заключил, что в руках этих людей ореол славы данной вещи поблёк и большая, золотого цвета пряжка, издевательски поблёскивая, развивает собственную бурную деятельность. Наконец буйство Ханаоки поутихло, пояс с него сняли, и он перешёл в руки Мацукаты.

— Я не видел его год, — сказал Мацуката. — Слышишь, Сюн, он целый год отсутствовал и опять вернулся в наши руки.

Это «в наши руки» прозвучало очень по-мужски и растрогало Сюнкити. Мацуката в прошлом году потерял титул чемпиона и на Сюнкити, от которого титул уже не уйдёт, смотрел с истинно братским чувством.

Чемпионский пояс был непостоянной золотой птицей. Он переходил в руки очередного победителя, а прежнего владельца легко выбрасывали на свалку памяти. Но привлекательность этой птицы, точно так же как очарование неблагодарных женщин, родилась из её неблагодарности.

В комнате ожидания людская волна не спадала. Газетчики и спонсоры клуба, завзятые болельщики, молодые помощники председателя Хатидай в модных пиджаках. Молодые журналисты, которые считали Сюнкити приятелем, несколько раз порывались пожать ему руку, не обращая внимания на хмурившихся, более спокойных спортивных комментаторов. Ведь именно их он должен был гордо, объективно, с достоинством благодарить за труд в поддержку спортсменов.

Кавамата с видом инспектора ходил среди всей этой праздничной суматохи, вдыхая так нелюбимый им запах беспорядка. Он один представлял здесь суровые законы спорта. Видел своё предназначение в том, чтобы контролировать чувства, которые спорт легко приводил в возбуждение. Поэтому совсем тихо, чтобы эта клубная компания не сочла его слова неуместными, прошептал Сюнкити на ухо:

— Ты что делаешь?! Скорее переодевайся. Что будет, если переохладишься!

Сюнкити был только рад сбежать от пытки поклонами и ответами на поздравления каждому журналисту, спонсору, болельщику. Он уже хотел скрыться в раздевалке, но его остановил председатель Хатидай. Этот элегантный, загадочный, всегда мрачный мужчина затянул себя в двубортный пиджак из превосходной ткани, а его длинный сигаретный мундштук был окольцован изумрудной вставкой.

— До твоего ухода я присмотрю за чемпионским поясом. Да, и пообщайся со мной и Ханаокой сегодня. Завтра у нас встречи, а вечером торжество по случаю победы.

Потом, крепко сжимая в руке пояс, приобнял Сюнкити за плечи в халате и объявил всем:

— Господа, торжество по случаю победы завтра вечером. На сегодняшний вечер я забираю чемпиона.

Молодая команда председателя почтительно расступилась, давая дорогу Сюнкити, который надел пиджак. Пока он шёл по этому живому коридору, ему опять пришлось кланяться и благодарить.

— Здорово ты его сделал!

— Большое спасибо.

— Молодец! В следующий раз завоюешь для нас звание чемпиона мира.

— Большое спасибо.

На улице его ждали председатель Хатидай и Ханаока. Сюнкити обычно занимал откидное сиденье, но сейчас его посадили на место сзади. Такое радушное обхождение и забота западали в душу. Надо же, Хатидай распорядился, чтобы кто-нибудь из новичков клуба нёс саквояж Сюнкити. Когда машина тронулась, председатель бережно уложил мешочек с поясом в саквояж и поставил его себе на колени.

— Сегодня вечером я буду твоим личным секретарём, — произнёс он.

Сюнкити смутился. Председатель и Ханаока повезли его в кабаре, куда часто ходили сами, представили тамошним женщинам как нового чемпиона Японии. Среди посетителей были болельщики, возвращавшиеся с сегодняшнего матча. Они подходили вместе выпить, присаживались рядом пожать руку. Ханаока очень этому радовался, но председатель Хатидай молчал, показывая всем видом, что они мешают. Зацепив взглядом его надменный холодный профиль, какой-то гуляка, будто внезапно протрезвев, вскочил с места.

— Я, конечно, понимаю, как важны болельщики, но… — обратился председатель к Сюнкити. — Терпеть не могу надоедливых людей. Ты мне не подражай.

В его глазах промелькнула странная смесь бешенства и доброты. Это не было проявлением любви, но Сюнкити в такие мгновения председатель даже нравился. По сравнению с ним накал чувств, переполнявших Ханаоку, раздражал, от него прямо-таки разило наполовину растопленным прогорклым маслом.

Внимание, которым женщины окружили Сюнкити, отличалось от обычного поклонения герою, он привлекал уже одной «мужественностью». Но не только это. Поклонение герою сближало с ним, к нему, как к товарищу, можно обратиться за помощью. А всё потому, что каким-то удивительным чутьём этот герой проникался проблемами окружающих как своими собственными.

Председатель часто не то в шутку, не то всерьёз повторял:

— Как тебе та женщина? Можно и её… Ну как? Если понравилась, можно пригласить. Я могу договориться. Говорят, прекрасное развлечение на вечер.

Сюнкити его слушал, но, как и после обычных матчей, настроения у него не было. Он с удовольствием выбрал тему бокса.

Ханаока пересказывал слова журналистов:

— Прогресс в том, что появляется ступень для быстрой смены положения.

— Я не думал, что соперник будет так медлить.

— Нацелиться на спад. Это и в обществе так: когда поймёшь, что грядёт спад, нацеливаться на него поздно. Нужно чутьё рекламщика. Газетчики болтали, что тебе ещё рано сражаться за чемпионский пояс, а тут удобный момент, ты победил и прославился.

Женщины все хотели танцевать с Сюнкити, но у него не было особого желания. В голове крутилась мысль о чемпионском поясе. Он притаился рядом в саквояже и, как несгоревший метеор, ещё хранил, пройдя через атмосферу, свой жар. В конце концов Сюнкити проиграл желанию спокойно в одиночестве рассмотреть его.

— Я прошу прощения. Завтра с утра нужно идти с визитами.

— Да. И в ванной спокойно снять усталость. Не стоит тебе никуда заезжать. Вот она, твоя важная вещь.

И председатель передал Сюнкити саквояж.

*

Сюнкити вышел из кабаре и один зашагал сквозь ночь по Синдзюку. Дома он покажет пояс матери, она сразу положит его на домашнюю божницу. Он посмотрел на часы. Второй час ночи. Тусклые огоньки баров. Редкий свет неоновых вывесок. Вечернее небо заполнено звёздами, ветра нет, но холодный воздух октябрьской ночи намекал на виски, от которого он всегда слегка пьянел.

Он держал в руках истинный ореол славы, настоящую звезду, памятный подарок, средоточие с трудом остановленного, исчезающего мгновения. В тревоге, что оно могло исчезнуть навек, Сюнкити сунул руку в саквояж и потрогал пояс. Тот был на месте. Захотелось немедленно его рассмотреть. Что ни говори, он сейчас признанный обладатель силы, носитель блистательного звания чемпиона. Ему казалось странным, что саквояж в руке то вдруг начинает шуршать, то чуть ли не взрывается. Просто поразительно, что в этом грубом саквояже послушно прячется знак некой опасной силы.

Сюнкити не привык выпивать после работы и не знал никаких баров. Просто шагал наобум. И тут увидел на углу знакомое место. Так случается, когда возникает чувство, что во сне ты уже бывал здесь. Ему показалось, что когда-то его тайно сюда приводили: Место было рядом с кафе «Акация», принадлежавшим матери Осаму.

Свернув в переулок, он двинулся к «Акации», но не увидел её. Прошёл несколько раз туда-сюда мимо вывесок закрытых магазинов и кафе. И в какой-то момент понял, что «Акация» теперь называется «Любовь». Внешне она тоже изменилась и превратилась в мрачноватый бар.

Сюнкити, толкнув дверь, вошёл. За стойкой сидело всего несколько человек, женщина за кассой легонько кивнула. В слабом свете кожа на груди под просторной одеждой всплывала чистым белым парусом. Лица он не разглядел. Но не мать Осаму.

Сюнкити сел у стойки, заказал виски с содовой — хайбол — и попросил, чтобы свет лампы с лиловым абажуром направили в его сторону. В темноте послышались недовольные возгласы, но сразу стихли.

Сюнкити положил на свет вещи, вынутые из плотного бумажного мешка. Вместе с широким в красную и жёлтую полоску поясом сюда легла большая золотистая пряжка, пятнадцать сантиметров по вертикали и десять по горизонтали.

Она изначально должна была сиять у него на животе. Теперь они, чемпионский пояс и чемпион, оказались лицом к лицу. Странно, что прежде они противостояли друг другу. Золотой орёл на пряжке словно бы открыто демонстрировал врождённое притворство.

Позолоченная пряжка кое-где облезла, там просвечивала медь, извилины литого рельефа почернели. Над раскинутыми крыльями огромного орла выступала готическая надпись «BOXING». Орёл сидел, поставив когти на корону, где вместе с драгоценными камнями тянулся узор из листьев клевера. Слева корону поддерживала ветвь лавра. Справа — ветвь дуба. Ниже было выгравировано имя первого чемпиона и дата его рождения. Кончики широко раскинутых орлиных крыльев делали щит больше.

Сюнкити восхищённо разглядывал всё это. Он даже не протянул руку к хайболу.

Золотистый блеск мерк, оживал, снова мерк. Чудилось, будто орёл вдруг хлопал крыльями и снова превращался в золотистую фигуру. Этот неподвижный барельеф впитал множество тяжелейших матчей, брызги крови, головокружения, чувство пустоты после победы и горечь поражения.

Сюнкити нечасто размышлял и не понимал, его нынешнее чувство — это радость или опустошение? Во всяком случае, в чувствах нет бурного действия, по мере того как отшлифовывается действие, чувства отмирают.

— Что это вы смотрите? Красивая, дорогая вещь. — Женщина за стойкой вытянула шею.

В студенческие годы Сюнкити с гордостью показал бы этой женщине всё. Но сейчас включилось то, что называют профессиональным смущением и злостью мастера: ему не хотелось, чтобы его восторг разделяла женщина. К тому же Сюнкити по опыту знал, что подобные женщины не способны понять и оценить славу.

— Ничего особенного. Так, ерунда. — Сюнкити спрятал пояс в шуршавший бумажный пакет. Пояс поместился с трудом.

— Вы, верно, боксёр. Я сразу поняла. Ну, покажите же, — просила женщина.

Её лицо Сюнкити не нравилось. Он положил пакет в спортивную сумку и недовольно нахмурился.

— Эй, не жадничай! Лучше покажи, — раздался голос сбоку. На другом конце стойки выпивала группа молодых парней. Это сказал один их них.

Сюнкити мельком взглянул в ту сторону. Обычные молодые парни, которые шатаются по улицам. В джинсах, в красно-синих нейлоновых куртках. Длинные волосы собраны на затылке, а спереди, обильно напомаженные, стоят в виде башни.

В здешних местах молодёжь, которая не поклонялась Сюнкити, состояла из задиристых пацанов. Даже шайкой хулиганствующих переростков не назовёшь. Студенты-недоучки, гордящиеся своей порочностью профаны. Компания парней лет девятнадцати-двадцати, для которых смысл жизни заключался в постоянных драках и разборках, групповом насилии, бешеных гонках на мотоциклах. У кого-то были белые, пухлые девичьи щёки, а у кого-то — вечно надутые губы.

Сюнкити их понимал. Но был от них бесконечно далёк.

Когда-то подобные типы были для Сюнкити живыми мешками с песком. Вздорные придирки обращали их в вещи. Насмешливое хихиканье, кичливые взгляды, убогая, под бандитов речь, вертлявая походка, позы, мускулы… Ничего человеческого. Просто набитые песком мешки без глаз, без носа, способные непрерывно раскачиваться. Даже плоть этих типов была лишь подделкой, искусственной плотью. Мешками с мусором. И всё, что они могли, — это играть роль набитых песком мешков.

Сейчас они представляли только «слабость». «Слабость», как внутренности на рентгеновском снимке, просвечивала через нейлоновые куртки. У каждого была своя слабость. Каждый держал внутри хлипкую корзинку для мошек. Мелкую, хрупкую, жалкую, раздражающую поэтическую корзинку. Однако эту слабость стоило считать упавшим в лужу на земле отражением далёкой, горевшей звездой «силы» Сюнкити. Он что-то не слышал, чтобы звёзды били по своему отражению.

Злость и негодование не вспыхивали, как бывало раньше. Сюнкити это не удивило. Он «сильный», только и всего. Он не собирался нарушать этот порядок, ведь общество силы упорядочено, как карта звёздного неба.

Однако парни настойчиво рвались в драку. Как дети, топающие ногами из-за того, что не могут дотянуться до места на спине, которое чешется.

— Тьфу, какой жадный братец.

— С чего это ему не изволит нравиться наша помощь?

— Эйко, чего тут стоишь? Груди твои мешают.

— Вот времена настали, шатаются тут всякие…

Сюнкити не реагировал. Женщина подмигнула, собираясь помочь, но один из парней заметил это, злобно уставился на неё, и она застыла.

В такие моменты время движется с какой-то театральной скоростью. Оно становится вязким, замирает, потом с бешеной скоростью мчится вперёд. Если вы поддаётесь ускорению, то кажется, будто кто-то остановил время. Сюнкити хорошо знал, как ощущается время перед тем, когда что-то должно произойти. Он прежде служил для этого непревзойдёнными часами.

Наконец один парень поднялся и приблизился к Сюнкити. Он оказался на удивление высоким, как окутанная запахом зелени стеркулия.

— Братец, разве вы не соблаговолите дать нам посмотреть ту блестящую штучку, которую вы так бережёте?

Сюнкити слегка пошевелил правой рукой. Совсем бессознательно. Парень, расставив ноги, ударился спиной о стену рядом с дверью и сполз на пол.

Молодые люди изготовились, но один, сидевший в самом конце, их остановил. Они дали ему высказаться, а потом, страшно ругаясь и бормоча на прощание угрозы, все исчезли за дверью.

В баре остался только Сюнкити. Женщина игривым тоном пропела:

— А ты сильный.

Сюнкити промолчал. Он сам не знал почему.

Вскоре Сюнкити допил, заплатил по счёту, взял в левую руку саквояж и вышел из бара. И сразу же получил подсечку. Мгновенно понял, что это не подсечка, а что-то типа биты, которой его ударили по голени.

Падая, он защищал грудью саквояж, поэтому, естественно, упёрся в землю правой рукой. Мелькнула чёрная тень, и на тыльную сторону правой ладони уронили тяжёлый белый предмет. Отчётливо прозвучал хруст ломающейся кости. Сюнкити показалось, что его ударили молотком, но это был просто камень.

*

И саквояж, и чемпионский пояс внутри не пострадали. Но суставы пальцев на правой руке были разбиты вдребезги. В больнице ему первым делом обработали раны. Спустя несколько дней, когда опухоль спала, сделали операцию. Мелкие осколки костей собрали, с трудом придали пальцам прежнюю форму и уложили в гипс. Через три недели гипс сняли и попробовали массаж.

Массажист не внушал доверия, и Кавамата каждый день сам настойчиво массировал руку Сюнкити. С хмурым видом, не говоря ни слова, до собственного пота разминал его пальцы. Боль скоро ушла, но Сюнкити не мог сжать правую руку в кулак.

Хирург сообщил об этом председателю Хатидай. Тот собрался терпеливо ждать от Сюнкити заявления об отставке, но прождал всего один день. Сюнкити были неприятны сочувственные излияния, так что он подал заявление об уходе и на работу. Ханаока его притворно удерживал, но в конце концов принял заявление.

За участливыми словами Ханаоки угадывался длинный хвост лёгкой враждебности и мелочных обид. Подобно человеку, который начал понимать язык птиц, Сюнкити вдруг стал понимать чужие чувства. Порой они принимали жуткий вид, и он оценил мужество людей.

*

— Можешь больше не приходить. Ты восстанавливаешься быстрее, чем другие, — сказал хирург.

Сюнкити молчал, и врач, отбросив профессиональные рамки, мягко положил руку ему на плечо:

— Не вешай нос. Возможно, это станет важным поворотом в твоей жизни. И ты обретёшь прекрасное будущее, о котором и не помышлял, делая бокс профессией. Всё зависит от твоих помыслов. А пока заведи хорошую девушку. Может, это ненужный совет, но, если тебе не удастся, какой ты мужчина.

Из окна больницы виднелось широкое ясное осеннее небо. Небо, будто начисто протёртое антисептиком. Свежий, страстный запах чего-то неживого. В отполированных серебристых медицинских инструментах отражались окно, осеннее небо и немного облака.

«Моя жизнь? — думал Сюнкити. — Этот доктор намерен обращаться с тем, что называет моей жизнью, как с портсигаром, который держит в ладонях».

Его ранила доброта хирурга. Когда он получал травмы во время матча, такой же профессионал обращался с его телом, словно наскоро чинил радиоприёмник, и никогда не выказывал сочувствия.

Больница была при университете, где учился Сюнкити, и когда он вышел из вестибюля на парковку, прямо через дорогу оказался учебный корпус его бывшей альма-матер. В этом же мрачном здании находился спортивный зал, где сейчас занимался с командой Кавамата. Возвращаясь из больницы, Сюнкити часто заходил туда, но сегодня у него не было настроения.

Кавамата единственный после тех событий относился к нему как раньше. В его неумелой манере выражаться не проскальзывало и намёка на утешение или сочувствие. И ещё он не ругался. Кавамата по-прежнему молчал, когда не было темы для разговоров, не делал вид, что рад приходу Сюнкити, но и не показывал, что тот ему мешает. Кавамата согласился, чтобы Сюнкити уволился из компании Ханаоки, и обещал подыскать подходящую работу. Но сказал, что, возможно, придётся пойти чернорабочим. Сюнкити слышал, что Кавамата заставил председателя Хатидай оплатить его лечение и дать какие-то деньги на жизнь.

Сюнкити шёл один. Без всякой цели. Никому не удаётся избежать момента, когда под ясным осенним небом ты один и тебе нечего делать. Но Сюнкити раньше не попадал в такую обычную для молодого человека ситуацию. Даже когда он бесцельно бродил по улицам, лёгкое напряжение мышц вызывало в памяти бой, а ноги уверенно вели его к вечно невидимой цели.

Однако сейчас ему казалось, что он по подбородок торчит в стоячей морской воде. Если вода чуть-чуть прибудет, Сюнкити просто утонет. Он видел линию воды на уровне глаз. Она преграждала ему путь. И дальше стоячая морская вода зальёт всё вокруг, поглотит улицу целиком: почтовые ящики, почту, кафе, маленький скверик, электричку, книжный магазин, фруктовую лавку, магазин одежды. А когда-то он, даже не замочив ног, ходил по этому морю под парусом.

За несколько недель Сюнкити постиг насмешливый характер мысли, о котором не знал и потому не опасался. «Не думать». Он верил, что лишь так можно избежать паники, но достиг этого не своими стараниями, а получил благодаря счастливой судьбе. Теперь же «недуманье» требовало огромных усилий! И эти усилия сейчас были единственным признаком его мужества. «Я всё больше и больше думаю. Не думать — прежде это было ради бокса. И пусть бокс исчез из моей жизни, я всё равно продолжу не думать».

Сюнкити терпеть не мог всякого рода советы для попавших в сложную жизненную ситуацию: они сводились к пересмотру взгляда на несчастье и невезение и перенаправлению сил в другое русло. Нужно стать человеком, который не раскаивается в своих поступках. Ответить на крошечное желание, и мир примет форму этого желания.

Когда ты переполнен бессилием, изменить этот мир не получится. Нужно отыскать новый смысл в бессмысленных прежде вещах. Но стержень, державший Сюнкити в этом мире, сломался. Всякая попытка отметала любые фантазии. То есть признать нужно только сломанный стержень. И тем самым отринуть реальность, меняющую форму.

Сейчас мир, наоборот, казался ему странно нереальным. Всё было по-прежнему. Но отзвуки стихшего колокола всё плыли по храму, проникали в трещины на стенах, бесцельно звучали и там. Сколько бы он ни пытался это понять, ни одна бессмысленность не повторяла прежнюю. В такие моменты спасает отчаяние. Но Сюнкити в той же степени, как не любил надежду, не жаловал и безнадёжность.

После того как Сюнкити понял, что не может сжать пальцы в кулак, он начал курить. Понемногу научился.

Миновав учебный корпус, он пошарил по карманам и достал из пачки сигарету. Сунул её в уголок рта. Другой рукой нащупал спичечный коробок. Курить сразу расхотелось. Бесцельно шагать по улице с зажжённой сигаретой — невыразимо бессмысленное действие. В конце концов бессмысленность полыхнула, как незаметный, быстрый удар в боксе, и он уронил сигарету, которую кончиками пальцев придерживал во рту. Последнее время с ним часто такое случалось. Казалось, поздней осенью на синем утреннем небе постоянно толпятся метившие в него боксёры — боксёры под именем «бессмысленность».

Несколько юношей в университетской форме подошли со стороны трамвайных путей. Один из них, член боксёрского клуба, сняв фуражку, поклонился. Он был из новичков, с умным лицом, Сюнкити видел его пару раз. Сюнкити ответил коротким кивком. К воротнику студента был приколот броский красный значок боксёрского клуба. Сюнкити понравилось его резкое сердитое лицо, на котором читалось, что он не намерен произносить цветистое приветствие. На мгновение сердце кольнуло стыдом. Стыдом за то, что его раны не связаны с боксом. Об этом позоре он изо всех сил старался не думать.

«Я имею право ходить с гордо поднятой головой». Случись такое раньше, это право в такие моменты принадлежало бы ему одному. Но сейчас он вынужден делить его с тысячами других людей. Принятые в обществе слова «каждый человек», «потому что ты родился человеком», «каким бы ничтожеством он ни был», «пока носишь имя человека» — сразу прорастали на обратной стороне его «я». Все презираемые им слабаки были с ним заодно, поддерживали его, хвалили человеческие слабости и стремились идти с ним одной дорогой.

Сюнкити вышел к трамваю, на ослепительно залитую полуденным солнцем улицу. Он гордо выпятил грудь, но заметил, что прохожие вокруг шагают именно так, и отказался от данной идеи, осознав её бессмысленность. Его сила, основа его бытия, уже пропала.

Из букинистического магазина на обочине вышел старый профессор английской литературы с двумя хилыми студентами. Сюнкити пару раз заходил к нему на лекции ради смеха. В государственных университетах тот по возрасту уже лет пятнадцать не преподавал и там, где учился Сюнкити, выглядел ослабевшей от старости дрессированной собакой. В его лекциях сквозили интонации попрошайки. Лицо испещряли пятна, рот плохо закрывался, трясся, верхняя и нижняя вставные челюсти постоянно ударялись друг о друга со звуком, похожим на стук костяшек для го в шкатулке.

Жизнь этого старика протекала в безопасном мире. Судьба мастера, изначально старого и не боявшегося постареть ещё больше. Как одежда, пошитая тридцать лет назад в Англии. Профессор через стариковские очки мельком взглянул на Сюнкити. Он, конечно, его не знал. Бледный студент зашептал профессору на ухо. Понятно, что говорил. Сюнкити захотелось сбить доносчика с ног. Он прошёл чуть вперёд и оглянулся. Старый профессор пристально и с любопытством смотрел на него глазами цвета ржавчины в обрамлении морщин.

«Старый дурак! — подумал Сюнкити. И вздрогнул. Он впервые разозлился на старика. — Я должен закрыть глаза и быстро, не раздумывая броситься в человеческую жизнь. Ведь я тоже стану таким».

В его душе расправило крылья воображение.

В обеденный перерыв на улицу, залитую лучами осеннего солнца, высыпали толпы студентов и служащих. Надо было где-то дёшево поесть. Но как? Палочки, скорее всего, выскользнут у него из пальцев.

Люди гуляли, наслаждаясь праздностью обеденного перерыва. У Сюнкити же наступил вечный обеденный перерыв, вечный отпуск. В ясном небе громыхали хлопки невидимого фейерверка, наверное, его запускали на спортивных соревнованиях. Сюнкити казалось, что люди пребывают в праздничном настроении, потому что его правая рука перестала сжиматься в кулак.

«Я больше не могу боксировать, значит должно случиться что-то страшное. Вот если бы этот фейерверк был канонадой!»

Компаниям, решавшим, где бы пообедать, незачем было считать это канонадой. Булавки на галстуках служащих, золотые пуговицы на школьной форме, брошки девушек из офиса — всё сверкало на солнце.

В витрине букинистического магазина американские детективы в мягкой обложке выставили рядами свои блестящие, кричащие переплёты. Грудь, вываливающаяся из разорванного нижнего белья персикового цвета, окровавленная рубашка, волосатая рука, хватающая пустоту, пистолеты, низко надвинутые шляпы, спина дерущегося мужчины…

Странно, что они не лопнули. Эти фигуры вымышленного мира казались Сюнкити воздушными шарами, которые слишком сильно надули, и поверхность стала чересчур тонкой и чувствительной.

Трамвайные линии тянулись далеко вперёд по центру чистой улицы, рядом с тенью балочного моста часть рельсов ослепительно сияла. Сюнкити поразило, что отсутствие цели и причин для существования с бессмысленной правильностью, точно как в объективе, помогает ему увидеть этот мир. Он дотронулся до носа, потом до щеки. Правая рука напоминала об увечье, поэтому дотронулся здоровой, левой рукой. В самом центре затвердевшей от ударов кожи пальцы коснулись на удивление мягкого, наполовину сломанного носа. Под солнцем он слегка лоснился.

Тут кто-то схватил Сюнкити за плечо.

— Эй, даже Фукуи Сюнкити не должен ходить с такой мрачной рожей, — произнёс густой низкий голос.

Сюнкити высвободился, повернулся к мужчине в синем пиджаке. Масаки, бывший однокурсник, глава группы болельщиков.

Масаки в обычной жизни невозможно было представить главой группы болельщиков. Он не носил усы. Не надевал парадный японский костюм и гэта на высокой подставке. Среднего роста, худой. Не то чтобы оптимист. Выглядел скорее как туберкулёзник: неважный цвет лица, неважное телосложение. Выделял его только низкий, чистый, текучий голос. Этот волшебный голос создал группу болельщиков, и жар, изливавшийся из субтильного тела, очаровывал людей. Бойкого, с хорошо поставленной речью Масаки сравнивали с падающей звездой. В приёмных начальства он больше, чем любой другой солидный управленец, пылко выказывал уничижение. Его сила побуждала людей невольно отрешиться от всего. Казалось, он не замечает своего тела и, подобно инкубу, способен исчезать и появляться. Сюнкити втайне побаивался Масаки, поэтому откровенничал с ним.

— Ты ещё не ел? Я как раз иду поесть, может, вместе пойдём? — предложил Масаки. Не дожидаясь ответа, он направился в нужную сторону, заметив на ходу: — О твоих делах извещён во всех подробностях.

Масаки миновал переполненные служащими и студентами дешёвые забегаловки на главной улице, свернул в сумрачный переулок и вошёл в китайский ресторанчик с верхними шторками, похожими на грязные фартуки. Не спрашивая Сюнкити, заказал две порции рамэна. Они сидели в углу, отгороженном ширмой. Из вазы на столе торчали надпиленные палочки для еды. На столешнице остались пятна от пролитого предыдущими посетителями супа и мокрые круги от стаканов.

Отправив в рот сигарету, Масаки протянул пачку Сюнкити:

— Ты вроде теперь куришь.

Сюнкити удивился.

— Давно не виделись, — начал он.

Масаки, улыбаясь за сигаретным дымом, согласился:

— Да, полгода. Или чуть больше. Неверно, когда говорят, что время пролетает в мгновение ока. Вот, посмотри. — Масаки достал из кармана старый простой секундомер. — Купил недавно за две тысячи иен у одного из младших. Говорили, годится только в ломбард заложить, но разве не хорош? И время показывает точно. — Он нажал на головку. Стрелка судорожно поползла по циферблату с мелкими цифрами. — Узнаем, как быстро принесут рамэн. Ты, может, скажешь, что это ерунда. Но до сих пор все твои победы на ринге измерялись именно так. Один раунд — три минуты. Скучно, но что поделаешь.

— Ты меня зазвал сюда для таких разговоров?

— Да не злись ты. У меня к тебе есть разговор поважнее. Хорошо? Рамэн скоро принесут, тут уж без ошибок. И мы его съедим. Это, скорее всего, верно. А что будем делать после?

— Мы расстанемся. — Сюнкити произнёс это пылко, звонким голосом, который появлялся у него, лишь когда он не боялся признаться в чём-то. — Честно говоря, мне сейчас не хочется ни с кем встречаться.

— Так. Ты со мной расстанешься. Опять останешься один. И что будешь делать?

— Вот пристал. Ну, у меня есть женщина.

— Спать с женщиной — вот ерунда-то. Женщина — это тоже для секундомера. Выдержать скуку в течение трёхминутного раунда. Всего-то.

— Что ты хочешь сказать?

Принесли рамэн. От ударившего в лицо Сюнкити пара щекам стало холодно, их пощипывало, кожа побледнела. Масаки с приятным треском разъединил палочки. Потом положил между двумя мисками секундомер.

— Ну что? Это тоже время, которое не вернёшь. Сразимся, кто быстрее съест.

— Брось ты эти детские штучки.

— Не болтай глупости. Я ж говорю это для тебя. Если ты намерен проводить время так же, как до ранения, тебе остаётся только съесть рамэн. Это ты ведёшь себя как ребёнок.

Сюнкити молчал. Потянул ртом лапшу. Было жутко невкусно. Дрожащая перед глазами стрелка секундомера тревожила, будто он следил за странным живым существом. Открытие, что время, которое рефери громко отсчитывает над нокаутированным противником, принадлежит к тому же типу времени, было неприятным. Сюнкити вдруг отложил палочки.

— Останови.

Масаки с довольной улыбкой нажал на головку. Стрелка, дрогнув, нервно вернулась в исходное положение.

— Неприятное чувство, да? Давай подумаем. Это время, которое течёт в твоё будущее. Оно, чтобы контролировать всё, волнообразно движется от точки до точки. Вот ты уже не можешь заниматься боксом. Сейчас ещё ничего. Какая-то сила воли, тлеющий боевой дух, удовольствия, которые ты поспешно ищешь, отвлекают тебя от забот. В удачный момент ты забываешь даже о том, что не можешь больше боксировать. Сейчас ещё ладно. Но впереди у тебя полно времени. Ты думал об этом? С твоим здоровьем ты можешь дожить до восьмидесяти, а то и до девяноста лет. Как ты намерен провести это долгое время? Жить прошлым? Тратить дни, рассматривая награды, выставленные на полке, и фотоальбомы? Но ты уже не можешь заниматься боксом. Сейчас как раз время подумать.

Сюнкити разозлился, но сразу забыл о гневе. Как и говорил Масаки, он словно воочию увидел длиннющий отрезок загубленного времени, похожего на кучу хлама после пожарища. Эта куча, озарённая жарким солнцем конца осени, застыла в неподвижности.

Сюнкити вдруг обуял ужас. Он не был уверен, что проживёт это долгое, пустое время. Жить с уже загубленным или медленно умирающим временем — это больше чем мужество. Пусть даже всё получится, но то будет мрачный успех. Сюнкити боялся. Такая мысль не приходила ему в голову.

Масаки пристально наблюдал за ним. Увидев, что его слова проняли Сюнкити до глубины души, он продолжил с той же унылой горячностью:

— На самом деле я шёл за тобой, чтобы рассказать о лучшем способе тратить время. Хорошо? Слушай, не перебивая, что я тебе сейчас скажу.

И звонким голосом, каким читают молитву, произнёс:

— Мы, японцы, представляем настоящие фигуры великой императорской Японии, овеянной славой древнего государства Ямато с его единством государя и подданных. Мы должны стать образцовой нацией, государством, гарантирующим свободу, мир, счастье, спокойствие, стабильность, о чём страстно мечтают все страны, всё человечество. Здесь мы нация Аматэрасу.[51] Наше величие в том, чтобы посвятить жизнь, от рождения до смерти, поклонению императору, вечно способствовать процветанию императорского дома.

Масаки на секунду закрыл рот. Сюнкити недоумённо спросил:

— Что это ещё такое?

— Идея. Ты в неё веришь?

— Я ничего не понимаю.

— Ладно. Тогда я объясню по-другому, — сказал Масаки прежним тоном. — Мы создали идеал государства. Замыслили поднять дух Японии, отбросили идеи коммунизма, скорректировали идеи капитализма, рассчитываем на реформу позорной конституции разорённой страны — конституции, принятой после поражения в войне. Мы добьёмся, чтобы компартию, предающую страну, признали незаконной. Выдвинем предложение о перевооружении ради мира и независимости Сил самообороны. Свергнем изменников-коммунистов и им сочувствующих, свергнем и власти опозоренной страны. Надеемся на установление нового порядка, способствующего процветанию нации.

— А это что?

— Это тоже идеи, — невозмутимо ответил Масаки. К Сюнкити вернулось любопытство, ему захотелось по-детски дотошно изучить вопрос.

— И ты в это веришь?

— Верю ли? Да. Может быть, «верю» — слишком сильно сказано. Но эти слова приводят меня в хорошее расположение духа. Не знаю почему, но я чувствую, как растворяюсь в них. Наверное, потому, что они больше всего близки слову «смерть». Когда я руководил группой болельщиков, то при исполнении нашего гимна часто осязал «смерть» и приходил от этого в хорошее расположение духа. Когда тело мелко дрожит после того, как, перетерпев, отольёшь, пожалуй, и есть ощущение «смерти». Молодому человеку необходима идея «смерти». И это не смерть из-за обстоятельств, а признание бессмысленной смерти, приказ «умри!». Подобно серебристым искусственным цветам, которыми на похоронах оформляют смерть, это признание заключено в древних, мистически пышных словах. Вот что необходимо. Рассказывают, что перед войной был «Отряд мучеников».[52] Я с радостью вступил бы в него.

— Ты прямо еретик правого крыла.

— Да. Но это я говорю только тебе. Потому что в этом мы с тобой похожи. Ты, должно быть, вынес то же из бокса.

— Я так не думаю, — произнёс Сюнкити, отгоняя странное, трепетно-радостное чувство.

— Настало время, поэтому я так говорю. И потом, не в твоём характере думать. Доказать тебе, что ты не такой?

Они долго беседовали. Под конец Сюнкити безоговорочно принял идеи политической организации, к которой принадлежал Масаки.

— Почему мне можно в это не верить?

— Потому что неверующий — самый полезный. Я такой первый. Посмотри на меня. Я знаю, что не верю. Однако ещё знаю, что эти идеи в неописуемом восхищении усваивают те, кого я вижу вокруг и кого использую как средство. Я постоянно чувствую рядом собственную смерть и смерть других, это — ранг самого способного члена организации. К тому же пусть и не слишком много, но приходят деньги. И чем заметнее ты будешь, тем лучше усвоишь, как можно добывать деньги. Для молодого человека сопротивление — жизнь, верность — смерть. Это избитая фраза. Но молодому человеку необходимы как сопротивление, так и верность. Это — вкусные, сладкие плоды. Спортсменам хорошо. Силу сопротивления они используют в спорте, силу верности — отдают старшим товарищам. Простая схема, но в её основе законы, которым следует молодёжь. Как тебе? Клянусь в верности идеям, в которые не верю, изо всех сил сопротивляюсь и «будущему» и «новому обществу».

— Я верил в бокс, — глухо произнёс Сюнкити.

— Я знаю.

— Бокс был моей целью.

— Да. А теперь что?

Сюнкити вертел в пальцах мокрые палочки, лежащие на пустых мисках, и молчал. Концы палочек разбухли, на дне миски с остатками покрытого тонкой плёнкой жира рамэна тонул узор из красных и зелёных дракончиков.

— Так что теперь? Бокс уже не твоя цель, но ты по-прежнему хочешь в него верить. Или думаешь, что хочешь. Но перед тобой долгое, растянутое время, о котором я говорил. Неприятное «будущее», которое ты больше всего не любишь. Если стоит жить ради веры в утраченную цель, давай уточним границы твоего неясного желания. Ты сейчас в самых подходящих условиях для создания цели из дела, в которое абсолютно не веришь.

— Да, — промямлил Сюнкити. — Да, это так. Но я хочу настоящего противника.

— Ты его сразу найдёшь. Он и раньше являлся тебе. Враг не встанет здесь, не будет тебя ждать. Твои действия сделают из твоего партнёра твоего врага. Поэтому надо действовать. И враг сразу появится.

— А ты как действуешь?

— По-разному. Первого ноября с японско-советских переговоров в Лондоне возвращается Мацумото,[53] получивший все полномочия. Организую в аэропорту Ханэда митинг с лозунгами «Остановить японско-советские переговоры», «Не вилять хвостом перед красными». Мои подчинённые за сопротивление полиции некоторое время провели в тюрьме. Раньше они были всего-то жалкими шестёрками якудза, а теперь стали героями, защитниками отечества.

— Ну вот я стану у вас руководить. Сейчас кто враг?

— Ли Сын Ман.[54] А ещё трусливое японское правительство, трусливое министерство иностранных дел, которые не знают, как им сделать заявление об артиллерийском обстреле.

Сюнкити наконец-то осознал, что продаётся. «Я продам ему своё будущее, как участок земли, заросший мискантом. Не раздумывая, вновь обрету силу, которая долго спала мёртвым сном. В этом смысл подлинного счастья, сила может его обеспечить», — думал он.

Масаки уже понял, что убедил Сюнкити. Рассказал, что привлечь его предложил глава их организации и в виде исключения сразу взять в руководящий состав. Что церемония вступления в организацию пройдёт завтра утром в штабе, в присутствии главы и высшего руководства. Масаки достал из внутреннего кармана свиток из японской бумаги с текстом клятвы. Казалось, что напечатанные, стилизованные под старину иероглифы написаны тушью. Масаки тщательно вытер грязь со стола носовым платком и развернул текст перед Сюнкити.



КЛЯТВА


В связи с позволением в настоящее время вступить в ряды вашей организации я клянусь неукоснительно соблюдать перечисленные ниже правила.
1. Поддерживать империю, опирающуюся на доктрину монархизма.
2. Всегда подчиняться командиру отряда, заботиться о порядке и сплочении отряда.
3. Никогда и нигде не терять гордости за то, что являюсь членом отряда, не нарушать принятые в отряде правила.
Клянусь богами защищать всё вышеизложенное. Если я что-то нарушу, согласен понести любое наказание.
Год месяц число
Глава общества защитников Великой Японии
Присутствующие на заседании:




— Здесь поставь свою подпись. Можно авторучкой, — сказал Масаки.

Затем достал из кармана маленький кинжал и потребовал от Сюнкити подписаться кровью.

— Какой палец резать?

— Ничего-то ты не знаешь. Мизинец.

Сюнкити без колебаний провёл сверкающим лезвием по подушечке мизинца. Не получилось. Он нажал сильнее. По спине пробежал, как и говорил Масаки, трепет, из побелевшей раны хлынула свежая кровь.

— У тебя и правда есть только то, что с боксом связано. Спокойно кровь пускаешь, — заметил Масаки.



Глава девятая



Фудзико смутно представляла себе, как Сэйитиро пойдёт на службу.

Самолёт, который должен был сесть в аэропорту Айделвайлд в половине двенадцатого ночи, опоздал на два часа. С президентом сталелитейной компании «Мэйдзи-сэйтэцу» Фудзико тоже была знакома, поэтому приехала с мужем встречать его в аэропорт. Если считать время, за которое гости прошли таможню, они прождали целых три часа. Затем, оттеснив других встречающих, они сели в машину Сэйитиро и благополучно доставили президента в отель. Это было в три часа ночи. Когда вернулись домой, на сон оставалось около четырёх часов. Тем не менее Сэйитиро встал ровно в восемь и отправился на службу.

Они опять снимали квартиру своего американского друга. Тот был инженером и уехал на время в Венесуэлу. Но не хотел терять квартиру в удобном месте, поэтому оставил супругов присматривать за ней, и те два месяца отдыхали от гостиничной жизни. Но и это было временным жилищем. Чтобы окончательно переехать в подходящую квартиру в пригороде, например в обещанное жильё в Ривердейле, нужно было ждать, когда живущие там супруги из внешнеторговой компании вернутся в Японию.

Фудзико посмотрела на часы у изголовья кровати. Почти полдень. В комнате яркий свет, как и утром, дождь с ночи так и не перестал.

Подушка Сэйитиро испачкана помадой для волос и на ярком свету выглядит ещё грязнее. Грязь светится как грязь. Фудзико прижалась к ней лицом, поцеловала.

Подошла к окну, открыла портьеры. За пеленой дождя виднелась неровная поверхность задней стороны домов. Это пятьдесят шестой квартал нью-йоркского Вест-Сайда.

На главной улице тесно стоят в ряд одинаковые по высоте здания, но если посмотреть со стороны внутреннего дворика, то увидишь низкие крыши, сады на них, широкие балконы, а за разновысокими домами — задние окна старых строений из красного кирпича. Сразу под окнами третьего этажа тянется узкий унылый садик на крыше. Странно, что попасть туда можно только через окно. За ним супруги сложили связки дров для камина.

В садике на крыше дождь бьёт по горшкам с увядшими неопознанными цветами, по сломанным, покосившимся плетёным стульям. Земли отсюда не видно, но между крышами возвышается несколько платанов. В ноябре их широкие жёлтые листья опали и прилипли, словно рекламные листовки, к бетонной крыше и плетёным стульям.

Людей нигде нет. Шум автомобилей тоже сюда не долетает. И задние окна красного кирпичного здания, то зашторенные белыми занавесками, то закрытые ставнями, безмолвны, словно на руинах.

Фудзико, собираясь разжечь камин, открыла окно и протянула руку за дровами. Они были холодными и сырыми, так что она отказалась от этой мысли. В ночной рубашке у открытого окна она мёрзла. Лучше уж прижаться к стеклу и смотреть на дождь, заливающий этот тоскливый пейзаж. Так начинается зима в Нью-Йорке.

До вчерашнего дня Фудзико не замечала, что спинки мокнущих под ливнем плетёных стульев растрепались. И как ищут опору плети вьюнка, так и эти тёмно-коричневые концы лоз вытягивались, будто плясали под дождём.

«Не стоит смотреть на это, — пронеслось в тяжёлой со сна голове. — Я не для того ехала в Нью-Йорк, чтобы видеть здесь такое».

Мысли опять беспорядочно разбежались. Блестящие отзывы о Сэйитиро здесь и на родине: он умеет быстро решать проблемы, увлечён работой, вежливый, не легкомысленный, хорошо знает язык, самый выдающийся из молодых сотрудников компании «Ямакава-буссан». Она размышляла над этими отзывами, часто до неё доходившими. У Фудзико не было оснований сомневаться, но с такой точки зрения Сэйитиро казался человеком, у которого на все пальцы рук надеты кольца. «Как бы ни было интересно каждое кольцо, вместе они теряют всякий смысл. И ещё его слишком любят старики. Он как-то по-особому умеет пленять их сморщенные сердца. Вернувшись домой, в Японию, эти богатые, облечённые властью старики станут с восхищением говорить о нём: „Какой прекрасный юноша! Мне ещё не доводилось встречать таких. Очень жаль, что я не могу выдать дочь за него“».

Фудзико задумалась, как же судят о ней. За то короткое время, что она провела в Нью-Йорке, некоторые знакомые стали называть её плохой женой. Те, кто это слышал, рассказывали и ей, и другим, так что к ней прилипла данная характеристика. По её собственным ощущениям, дело не в том, что она совершила нечто плохое. Фудзико понимала истинную причину такой оценки: другие сотрудники компании целый год не могли перевезти к себе семью и вели непривычно одинокую жизнь, а Фудзико сразу приехала вместе с мужем. Таким образом, эти люди, пусть даже они сами проживали свободное время по-холостяцки, выражали солидарность с мужем, которого по пятам преследовала назойливая плохая жена.

За границей невозможно не обращать внимания на такие слухи, они не исчезнут, наоборот, придётся признать их справедливость. Сражаться, гасить разгорающийся огонь. Это было общее правило для японцев, работающих за границей, но у Фудзико с самого начала не хватало сил ему следовать.

За окном всё так же лило. Отопление днём не работало, поэтому окна не запотели, и однообразный, монотонный дождь упорно, словно повинуясь приказу, стеной стоял перед глазами.

Фудзико не уставала удивляться. Она же в Нью-Йорке и терзается от одиночества — невероятно! Скажи она об этом своим друзьям в Японии, никто не поверит. Прежде она была циничной, весёлой девушкой, которой никак не подходит слово «одиночество».

Раз в неделю или в десять дней муж приходил домой в перерыв, и они вместе обедали. Он звонил и предупреждал, что придёт. Сегодня Сэйитиро решил пообедать с президентом компании «Мэйдзи-сэйтэцу» в ресторане. Опять знак внимания клиенту со стороны Сэйитиро.

— Может, неуместно об этом говорить, но не стоит давать слишком большие чаевые. Ведь когда японцы дают слишком много, их начинают презирать.

Фудзико невольно рассмеялась в голос. Рассмеялась — и в голове немного прояснилось. Она пошла на кухню, открыла холодильник. Зажглась лампочка, осветив забитые продуктами полки. В тёмной от дождя комнате она казалась единственным огоньком жизни, который тайно всем управляет.

Здесь было всё для завтрака. Но Фудзико решила сходить в кондитерскую. Но не в какую-нибудь роскошную, а просто в маленькое незаметное кафе.

*

По дороге к Шестой авеню в Центральном парке ей бросились в глаза облетевшие деревья.

Подражая местным жителям, Фудзико носила пальто с каракулевым воротником и сейчас раскрыла зонтик цвета увядших листьев. Благодаря этому зонту казалось, будто над головой сыплет приветливый дождик.

В этих местах, в отличие от Пятой авеню, не было дорогих магазинов и красивых витрин. На карнизе старой лавки, позолоченное название которой изгибалось на окне, оторвался край сложенного тента, и оттуда, как из воронки, лилась вода.

В конце второго квартала Фудзико толкнула дверь в кондитерскую на углу. Это было чистенькое современное кафе со стойкой и несколькими столиками. В любое время здесь подавали что-то вроде завтрака.

К счастью, у стойки было практически свободно. Фудзико заказала у толстого официанта, с виду итальянца, половинку грейпфрута, горячий шоколад и английский кекс. Ложкой сняла с грейпфрута алую консервированную вишенку и отправила на тарелку — ей она не понравилась. Прямо перед стойкой была витрина со сладостями. Сегодня работало отопление, стёкла запотели, и окна оживали только тогда, когда в них мелькали красные плащи или жёлтые такси.

На стул справа, который Фудзико специально оставила свободным, опустилась сгорбленная старуха.

— Ох, холодно… Что за промозглый климат. Вот и начинается эта долгая-предолгая зима, — заговорила она с официантом, но тот, не улыбнувшись, хмуро выслушал заказ.

Старуха нищенским тоном протянула:

— Подайте мне, ради бога, кофе.

Кофе сразу же появился. Старуха поднесла исходившую паром чашку ко рту, поджала накрашенные толстым слоем помады губы, показала твёрдый, высохший, как у попугая, язык и залпом выпила. Чёрная одежда, мерзкое украшение из перьев в бурых волосах.

Выпив кофе, она повернулась к Фудзико и принялась болтать. Так тёмная вода лижет балки моста.

— Простите, но вы, верно, японка. Точно. Надо же. Я сразу узнаю японцев. Фильм «Расёмон» прелесть. Я его посмотрела и просто помешалась на Японии. Собрала много японских марок, а друзья подарили замечательную маленькую фигурку Будды. Японские фигурки Будды такие милые. Прямо шалунишка, который напроказил и вернулся домой…

Фудзико до смерти надоели эти помешанные на Японии личности, но тут было другое: разговор об увлечении лишь уловка, чтобы заполучить её в собеседники. Вертлявая старуха набита словами по самую макушку, и если Фудзико ответит приветливо, то слова польются, как из сломанного крана, и затопят всё вокруг. Наверное, только в Нью-Йорке живут люди, которые всеми способами ищут собеседника. Если за пять минут найдётся слушатель, то им всё равно, кто он: иностранец, собака или даже прокажённый.

В это время справа сел мужчина, и правые страницы его газеты о шоу-бизнесе задели её тарелку с кексом. Фудзико, ловя момент, отвернулась от старухи и сердито взглянула на него.

— Доброе утро, госпожа Сугимото. Вот, тоже решил позавтракать, — произнёс мужчина. Это был Фрэнк, живущий на первом этаже в их доме.

*

Фудзико как-то разговаривала с ним в квартире, где они сейчас жили с мужем. Это было перед отъездом хозяина, инженера, в Венесуэлу. Супруги Сугимото приехали в гости посоветоваться по поводу съёма жилья, туда же зашёл, представившись другом хозяина, Фрэнк и присоединился к беседе. Это был молодой человек лет двадцати семи — двадцати восьми, он сообщил, что работает продюсером сериала, который по четвергам идёт по телевизору.

После переезда Фудзико изредка сталкивалась с ним в коридоре или на лестнице, они обменивались кратким приветствием. Улыбались друг другу. Однако после первой встречи ни разу не беседовали. И не приглашали друг друга в гости.

У Фрэнка было приветливое широкое лицо, небольшие залысины на лбу. Волосы тёмно-каштановые, глаза тоже тёмные, видимо, поэтому он легко сближался с японцами. В одежде чувствовалась некая небрежность, не то что важный вид американцев в рабочем окружении Сэйитиро. Когда Фрэнк улыбался, то становился очень привлекательным: на щеках появлялись, словно нанизанные на нитку, ямочки, как у подростка.

Фрэнк взглянул на тарелку Фудзико, заказал вместо шоколада кофе, а остальное попросил то же, что у неё. И продолжил курить сигарету.

— Завтрак в час дня вовсе не декаданс. А вот сигарета перед завтраком — это не так уж вкусно. У неё явный привкус декаданса, — заметил Фрэнк.

Старуха, будто услышав нечто омерзительное, резко встала и удалилась.

— Вы всегда здесь завтракаете? — спросил Фрэнк.

— Нет. И такой поздний завтрак у меня не всегда. — Фудзико медленно произнесла это по-английски.

— Работа у меня по вечерам. Но я всегда прихожу в это кафе, а вас тут вижу впервые.

Тут Фудзико поняла, что эта встреча вовсе не случайна: похоже, он следовал за ней от самого дома. В затылке полыхнуло. Промелькнула мысль об ушедшей старухе, эта мысль оформилась словом «проститутка». Родилась и сразу исчезла странная идея, что, если в чужой стране бродить по дебрям большого города, легко свихнуться, займёшься и проституцией. Фудзико скрестила ноги. Сырая от дождя обувь сквозь чулки холодила икры.