– Что ж, хорошо, что ты вернулась. – Тем самым Джули давала понять, что ей пора идти.

– Один момент. Миссис Антонова?.. – спросила Ясмин. Этого вопроса она избегала все утро. Миссис Антонова исчезла. Возможно, для нее наконец нашлось местечко в доме престарелых. Возможно.

– Я знаю, что ты к ней привязалась. – Джули положила руку ей на плечо.

– Когда?

Злата была готова. Она была готова. Это не трагедия.

– В твой первый день отгула. Мне очень жаль. Я была с ней. Она была безмятежна и не страдала. Думаю, она была готова уйти.

– Да, – согласилась Ясмин. – Я тоже так думаю.



Она сидела на крышке унитаза и рыдала. Истекала слезами. Оторвала от рулона еще несколько квадратиков бумаги и намочила их в считаные секунды. На юбке расплывались темные пятнышки. Она утерла лицо рукавом. Злата была готова, но для Ясмин, хоть она и знала, чего ждать, ее смерть стала громом среди ясного неба.

Наконец она скомкала бумажки, бросила в унитаз и спустила воду. Умыв руки и лицо, она постояла, изучая свое отражение в мутном щербатом зеркале над раковиной. Ресницы слиплись, словно шипы. Щеки пошли пятнами, кожа стала землистой, будто Ясмин много месяцев не выходила на солнце.

Дверь в туалет открылась, и Ясмин попыталась совладать с лицом, чтобы выглядеть нормально.

Вошла Ниам. Она так и светилась.

– Значит, ты вернулась, – сказала она. – Говорят, твоей племяннице уже получше.

Ясмин кивнула. Со дня эскапады миссис Антоновой они едва перекинулись парой слов. Она много раз мысленно репетировала извинения и теперь собралась с духом, потому что по поджатым губам Ниам, красиво накрашенным блеском, было очевидно, что извинения будут отвергнуты.

– Ниам, – произнесла она и не смогла продолжить, потому что из глаз снова хлынули слезы. Открыв рот, она бы завыла.

Ниам подошла к ней. И молча заключила Ясмин в объятия. Ясмин разрыдалась у нее на плече.

– Я знаю, – сказала Ниам. – Я знаю.



Он ее не впустит. Это осознание пришло словно рассвет – постепенно, а потом сразу.

– Прости, что нагрубила, – сказала Ясмин. Вот уже во второй раз она заявилась к нему без предупреждения. На сей раз Пеппердайн обнаружил ее на пороге, а не скорчившейся за мусорными баками, и это казалось существенным улучшением, пока не стало ясно, что он не пригласит ее войти.

– Забудь, – сказал он. – Ничего страшного. – На нем была рубашка с закатанными рукавами и фартук в бело-синюю полоску. Кисти рук и запястья загорели. Благодаря всем этим зимним пробежкам. Теперь, весной, потемнеют и его плечи.

– Я подумала, что мы могли бы… ну, помириться. – Она пыталась говорить непринужденно, но на самом деле была в отчаянии. Не из-за него. Просто ей хотелось на время забыться.

Он посмотрел на нее ласково, словно на убогую:

– Я на тебя вовсе не в обиде. Правда.

Что, если его поцеловать? Может, тогда он сменит гнев на милость и впустит ее? Ясмин вгляделась в его лицо. На лбу морщины и россыпь бледных веснушек, которые под солнцем станут ярче. Он состарится, словно оставленная под открытым небом статуя. Если она прижмет свои губы к его губам, он ничего не почувствует.

– Только не думай, что я тебя прогоняю, – сказал он.

– Но ведь так и есть! – проблеяла она. За ее спиной, будто услышав, рассмеялся какой-то прохожий.

– Сейчас не лучшее время, – сказал Пеппердайн. – Почему бы нам что-нибудь не запланировать?

– Джо пришлось на несколько дней уехать, чтобы повидаться с отцом. Но как только он вернется… – О чем она умоляет? О прощении? – А моя племянница, как ты знаешь, провела неделю в больнице, так что я не… но теперь я… Я собиралась… само собой, не из-за нас, потому что…

– Ясмин, – мягко сказал он. – Прости, но сейчас не лучшее время.

– Джеймс? – Женский голос из прихожей.

– Ох, – сказала Ясмин. – Что ж ты молчал.

Он улыбнулся. Снова извинения.

– Я готовлю ужин.

– Ясно. Что ж, приятного вечера. – К своему ужасу, она глупо хихикнула, словно школьница. – И прости, что помешала. – Она развернулась и спустилась на пару ступеней, держась за кованые перила, потому что ноги внезапно стали ватными.

– У тебя есть зонт? – окликнул ее Пеппердайн. – Подожди секунду, я тебе одолжу. Похоже, сейчас польет.

Ясмин остановилась и оглянулась на него. Взяла себя в руки.

– К твоему сведению, – сказала она, – ты был не прав.

– Насчет чего?

– Когда ты сказал, что я хочу чего-то большего, чем секс. Ты был не прав. – На нижней ступеньке она споткнулась, но не обернулась, услышав, как он снова ее окликнул.

Гарриет

Вода в ванне, обжигающе горячая, когда она заставила себя в нее лечь, остыла. Подняв руку, она рассматривает сморщенные подушечки пальцев. Живот колышется под водой, пока баламутица не проходит. Той же рукой она ощупывает изгибы своего живота, затем грудь и до странности мягкие ребра. «Я растворяюсь, – думает она. – Даже мои кости».

Никогда еще она не была такой худой. Прием пищи превратился в очередную рутину, которая больше не доставляет удовольствия. С тех пор…



«Как ты мог в это поверить? – допытывалась она. – Как тебе такое в голову взбрело?»

«Потому что это правда, – ответил он. – Вот так».

Холодный, спокойный, с сухими глазами. С промытыми мозгами. Зомбированный. Гарриет выла от бессилия. Шандор Барток. Если бы она не струсила, когда сидела перед домом Бартока. Если бы сразу дала отпор… Но теперь слишком поздно, он сделал свое дело, а она невежественна и беззащитна. Слишком поздно. Слишком поздно.

«Дорогуша, – сказала она, – ты понимаешь, что американцы, как ни странно, – настоящие пуритане в вопросах секса? Хотя вся их нация помешана на порнографии. Заметь, что ты обнаружил у себя эту мнимую сексуальную зависимость, только когда начал психотерапию. В осознанном сексе без обязательств по взаимному согласию нет ничего постыдного. Разве ты не видишь, что твой психотерапевт все извратил?»

«Нет, мама», – ответил он.

Он называл ее мамой, только когда хотел сделать ей больно.

«Никакая это не зависимость, – сказала Гарриет. – Это свобода. Это самовыражение».

«Стремление к свободе, вот что это такое, предлог, чтобы не заковывать себя в цепи супружества», – подумала она.

И сказала: «Ты не обязан жениться на этой девушке. Не обязательно изобретать предлог, чтобы отвертеться. Ты не обязан падать перед ней ниц со словами: “Прости, но у меня сексуальная зависимость”. Это поистине нелепо. Дорогуша, неужели ты сам этого не видишь? Мой дорогой мальчик. Джо. Джозеф. Любовь моя. Просто поговори со мной. Пожалуйста. Чем я это заслужила? Ты для меня всегда был на первом месте, разве не так? Разве не так?»



Она добьется, чтобы у него отобрали лицензию. У этого американца. Существует профессиональная ассоциация, и она добьется, чтобы его оттуда исключили. Она его засудит. Деньги – вот что понимают американцы. Ей известно, где он живет. Берегись, Барток! Я до тебя доберусь. Я. Гарриет Сэнгстер. По-твоему, я пустое место? Я тебя уничтожу. Увидимся в аду, в который ты меня поверг!

Долго это не продлилось. Всего несколько дней, а потом она почувствовала себя слабой и беспомощной. Что она может? Разве она сумеет хотя бы пожаловаться на этого Бартока? Придется держать все в себе, ведь ей не под силу даже произнести это мерзейшее из слов. Она сгорит со стыда. Это ее убьет. Месть невозможна.

Джозеф уехал погостить к отцу, что казалось последним оскорблением, пока он не сообщил, что откликнулся на вакансию в Эдинбурге. Один телефонный звонок в неделю. Вот и все, что ей будет дозволено. Границы, мама. Гарриет все глубже падала в пропасть. Дни в постели, негромкий безответный стук Анисы в дверь; недоеденный гренок; недочитанная, брошенная книга; ощипанный и растертый в пальцах крокус.



Вода ледяная. Пора выйти из ступора. Сейчас он наверняка уже в обратном поезде в Лондон. Но он настоял на том, чтобы провести день с Ясмин, прежде чем ей, давшей ему жизнь, будет позволено его увидеть.

«Что она знает? Что известно Ясмин?»

«Я расскажу ей, мама. Но не раньше, чем буду готов».

Он снова употребил это слово. Мама. Понимает ли он, сколько боли оно ей причиняет? Гарриет приложила все усилия, чтобы не походить на свою мать. Она любила свое дитя, по-прежнему любит его всем сердцем, всем своим существом. В то время как ее мать была не просто отстраненной. Она была жестока. Любила только Гектора. Жалела, что Гарриет не умерла вместо него. И прямо так и сказала – всего однажды, но сказала. «Я хотела сына, а не дочь».

«Мама говорила не всерьез, – сказал папочка. – Она просто сердится».

«Тогда почему она так сказала?» – рыдала Гарриет.



После того как Джозеф вызвал ее на разговор, она поначалу обливалась слезами – но только не при нем. Нельзя, чтобы он увидел или услышал. Она была осторожна. Как всегда, оберегала его. Скрывала свою ярость от окружающих. Это было несложно. Всеобщее внимание занимала больная малышка. Разумеется, все чувствовали, что творится что-то неладное. Бедняжка Розалита в глубоком расстройстве помирилась с Анисой и практически погрузилась в траур. Нужно постараться вести себя как обычно, пока Розалита не позвала гробовщика. Или, еще хуже, священника.

Гарриет дрожа вылезает из ванны и кутается в чистое белое полотенце.

Летний домик

Дверь в летний домик была заперта на висячий замок. Ясмин оглянулась с веранды на дом за пронизанным иглами дождя садом. Дом казался эфемерным – торопливым наброском за пастельными разводами сирени и гамамелиса, бронзовыми зарослями цветущей айвы. Здесь каменная дорожка заросла крапивой и чертополохом. Над головой шелестел клен. Пролески, длинношеие и утомленные, скучились вокруг веранды. Час назад они пережили шквальный ливень.

Наверное, ключ есть у Розалиты. Но она может поинтересоваться, зачем он понадобился Ясмин. Никто не ходит в этот летний домик из мягкого желтого кирпича, крытый кедровым гонтом, который уже начинал осыпаться и коробиться. Через окно Ясмин разглядела пару деревянных шезлонгов, банкетку, кухоньку с нижними полками, полузадернутыми шторками в цветочек. И стол, на котором стояли чайник, чашки и блюдца, словно какое-то давнишнее происшествие помешало чаепитию.

Они с Джо договаривались встретиться на пустоши. Его поезд из Берик-апон-Туида прибывал на Кингс-Кросс около полудня, и со станции Джо должен был отправиться прямиком сюда. Вчера прогноз погоды обещал солнце, в худшем случае кратковременный дождь.

Теперь придется вернуться в дом и попросить у Розалиты ключ, чтобы освоиться в домике до появления Джо. Розалита не станет задавать вопросов – все ее внимание приковано к Гарриет.

«Что стряслось с Гарриет?» – спросила Ясмин у Джо по телефону. Не могла же она так расклеиться только из-за того, что он рассказал ей про свою психотерапию. Гарриет наверняка уже от этого оправилась, убеждала она себя. Как бы Джо ни раскритиковал ее родительские навыки, не могла же она настолько расстроиться. Гарриет сама говорила: всех собак вечно вешают на мать.

«У нее все нормально», – ответил Джо.

«Она напилась в два часа дня. Она круглые сутки ходит в домашнем халате. Она закрывается в спальне и плачет».

«Не волнуйся, – сказал он. – С ней все в порядке».

«Она не ест. Она не причесывается. Она не произносит фраз длиннее пяти слов».

«Я не могу обсуждать это по телефону».

«Значит, все-таки есть что-то еще. Просто скажи мне: она больна?»

«Нет, – ответил он, – ничего подобного. Ты поймешь, когда… Слушай, давай встретимся на пустоши. Я все объясню, но по телефону это слишком сложно. На пустоши или где-нибудь еще, только не дома».

«Джо, – спросила она, – это из-за того, что ты поехал к отцу?»

«Если пойдет дождь, – сказал он, – найдем другое место. Подальше от чужих ушей».

«Завтра солнечно, – сказала она. – Таков прогноз».

«Но если пойдет дождь».

«Ладно».

«Завтра мне нужно будет кое-что тебе сказать».

«Мне тоже». Причин откладывать больше нет. В общем-то, веских причин никогда и не было. И она даже рада – еще как рада! – что Пеппердайн ее прогнал, потому что он тут совершенно ни при чем. Пеппердайн оказал ей услугу. Он был не один. С женщиной. Вот и хорошо, потому что все встало на свои места. Это касается только их двоих – Ясмин и Джо.

«Разговор довольно серьезный».

«У меня к тебе тоже».

«Если пойдет дождь…»

«Подальше от чужих ушей. Я поняла. Встретимся в летнем домике».



Ясмин оставила дверь открытой, чтобы проветрить. С усилием проворачивая ключ в замочной скважине, она перепачкала руки в масле и ржавчине, а вставляя запор на место, порезала большой палец. Пол был покрыт густым слоем пыли и мышиным пометом, на кровельных балках – заросли паутины. Заглянув в окно, она не рассмотрела, насколько здесь грязно. Вода, капающая с ее куртки, превращала грязь в слякоть.

Это не может закончиться здесь.

Но должно.

«Увидимся через пятнадцать минут», – написал он.

Это было десять минут назад.

Ясмин сняла куртку и, бросив ее на один из шезлонгов, в ожидании села за стол, сервированный тонким фарфором, покрытым въевшейся грязью. Затем пососала кровоточащий палец.



Он кинул рюкзак на ее куртку и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб:

– Как поживает Коко?

– Снова берет грудь. Набирает вес. Приносит радость, как ты и говорил.

– Слава богу.

Волосы Джо потемнели от дождя. Он был одет в расстегнутую темно-синюю толстовку поверх белой футболки. Нижняя часть футболки была сухой. Черные круги под глазами. Он выглядел так, словно не спал несколько дней.

– На тебе лица нет. Напряжно было?

– Знаешь, что самое странное? Нил отрастил бороду. Вот уж чего не ожидал. Меня это почему-то ужасно разозлило. – Джо рассмеялся. – В конце концов я сообразил почему. Помнишь, что я вечно говорил про свой подбородок? – Он надавил большим пальцем на ямочку. – Мол, это единственное, что он мне дал. Ну и я вроде как хотел ее увидеть. Как же по-дурацки все устроено! Но если разобраться… – Он умолк, не договорив.

– О чем вы разговаривали? Наверное, сложно было сообразить, с чего начать.

Теперь, когда он оказался перед ней, решимость Ясмин поколебалась. Это будет самый трудный шаг в ее жизни.

– У него пчелиные ульи, – сказал Джо. – И цыплята. Он сам печет хлеб, фигурный хлеб – косички, спиральки, зернышки и всё такое. Его жена выращивает овощи. У нее мозолистые руки и румяные щеки. Она даже волосы не красит.

– И тебе она понравилась. – Джо уже признался в этом Ясмин по телефону. – А как насчет его самого?

– Не знаю. Может быть. Я вроде как чувствую себя слегка обманутым. В смысле я проделал такой путь, чтобы повидать отца, а его там не оказалось. Человека, которым я считал своего отца, там не оказалось. Понимаешь?

– Думаю, да.

– Я думал, что предъявлю ему все свои претензии, а потом либо мы помиримся, либо я в бешенстве оттуда свалю. Вместо этого мы говорили про его внуков, вернее, внуков его жены Лили и Итана. Он научил меня собирать мед из ульев. Мы гуляли с собакой. – Джо округлил глаза, словно повествуя о загадочных обрядах.

– Но ты хоть попытался выяснить с ним отношения?

Джо покачал головой.

– Он говорил о том, как ужасно себя вел, когда Гарри забеременела. Каким был эгоистичным ублюдком. Как с тех пор сожалел… обо мне. – Щеки Джо порозовели. Он улыбнулся про себя над своим мелким хвастовством. – Он держит в спальне коробку с моими фотографиями. У его кровати стоит мой снимок в рамке.

– Джо, я так за тебя рада.

– Ну, идеальным отцом его не назовешь.

– Как и моего.

– Но другого отца у меня нет.

– Точно, – сказала Ясмин.

Вышедшее солнце расписало стену кленовым узором. Пыль и грязь трансмутировали, комната замерцала золотом. Нужно сказать все сейчас же. Ясмин посмотрела ему в глаза, и у нее сжалось сердце.

Когда он принимал роды посредством кесарева сечения и засунул руки внутрь, чтобы достать младенца, мать почувствовала это, несмотря на эпидуралку. Как будто кто-то моет посуду у нее в животе. Он рассказал об этом Ясмин сразу после знакомства. То же самое чувствовала под его взглядом и она. Он словно вспарывал ей живот и запускал руки внутрь. Похоже на страх. И на любовь.

– Раньше, в детстве, я иногда здесь спал, – сказал он. – Я приносил плед с подушкой и устраивался на скамейке. Приносил фонарик и читал комиксы.

– Звучит прикольно.

– Да не особо. Я боялся пауков. Всех этих странных звуков. А еще я ворочался и падал на пол. Помню, я кричал как резаный, но никто меня не слышал.

– Почему же ты продолжал сюда ходить? Ведь у тебя был такой большой прекрасный дом? – Завтра мне нужно будет кое-что тебе сказать. Разговор довольно серьезный. Джо хотел рассказать что-то о Гарриет. Он сбегал из дома, чтобы быть подальше от нее.

– Гарри устраивала вечеринки.

– Ясно. Тебе не хватало тишины и покоя. Джо, мне нужно…

– Нет, – перебил он. – Я приходил, когда с кем-нибудь ее видел. Иногда я за ней шпионил. Конечно, я расстраивался. Потом убегал сюда с пледом в надежде, что она с ума сойдет, когда заметит, что я пропал. Но этого никогда не случалось.

– Она никогда не сходила с ума?

– Она никогда не замечала.

– Наверное, тебе было очень обидно.

– Я был дураком. К завтраку я возвращался в дом, а она не вставала до самого обеда.

– Но она любит тебя. Ты же знаешь.

Джо не может сказать ничего серьезного про Гарриет. Она взбалмошная, эксцентричная, деспотичная мать. Она преувеличивает грехи его отца, чтобы искупить собственные упущения.

– Да, знаю, – отозвался Джо. Он повертел в руках чашку и стряхнул с пальцев пыль. В местах его прикосновений фарфор засиял белизной.

– Наверное, появилась радуга, – сказала Ясмин.

По кедровой кровле дробно стучал дождь.

– Ты хотела мне что-то сказать, – сказал он. Солнце исчезло, и его лицо выцвело, став таким же серо-белым, как чайная чашка.

– Ты мне тоже.

Возможно, он собирается с ней расстаться. Тогда не придется ничего ему говорить.

– Дамы вперед. – Он улыбнулся, но вид у него был мрачный.

– Джо, просто скажи это. Пожалуйста!

– Ладно. Так. – Он сделал глубокий вдох и резко выдохнул. – Ой, блин. Ладно. Это чертовски тяжело. – Он переплел пальцы на затылке и поморщился. Чтобы высказаться, ему требовалась сила – физическая сила. Он разминался.

– Все будет хорошо, – пообещала Ясмин. – Честно. Просто скажи это.

– Ой, блин. Ладно. Так вот. – Он сделал два долгих вдоха. – Как ты знаешь, я ходил к психотерапевту. Насчет отца. Вот. Дело в том, что он выявил… нет, это неподходящее слово. В результате мы сосредоточились скорее на Гарри. То есть на моих отношениях с Гарри, которые были…

– Дисфункциональными, – подсказала Ясмин. Значит, он с ней не расстается. Она приняла желаемое за действительное. Он действительно хочет поговорить о Гарриет.

– Теперь я понимаю кое-что о ней, а значит, и о себе, и…

– Я переспала с другим, – перебила Ясмин. И повторила свои слова еще раз, чтобы не оставлять места для недопонимания. У Джо не должно быть никаких сомнений относительно сказанного. – Я переспала с другим. И не однажды. Я тебе изменила. Несколько раз.

Джо уставился на нее во все глаза.

– Что? – Он перегнулся через стол, чтобы убедиться, что она не самозванка.

– Прости меня, пожалуйста. Мне очень-очень жаль.

– Ты переспала с другим? С кем? Кто это? – Он изумленно смотрел на нее. И пока не злился.

– Разве важно, кто он?

Джо выглядел потрясенным до глубины души. Он закрыл рот и снова открыл.

– Наверное, нет, – ответил он наконец.

– Мне правда очень жаль.

– Ничего себе!

– Надо было сказать тебе раньше. Но… нет, мне нет оправданий.

– Ты переспала с другим. Ты.

– Да, я, – отрезала она. Джо был похож на треснутого по башке мультяшку, над головой которого закружились птички и звездочки. Уж не думал ли он, будто она на такое не способна?

– Сколько раз? – Он моргнул. И улыбнулся. На секунду ей показалось, что он вот-вот рассмеется.

Ясмин готовилась к его гневу. Решила, что не будет оправдываться, припоминая ему его собственную измену. Предусмотрела все варианты и отрепетировала свои ответы, даже в том маловероятном случае, если Джо простит ее и несмотря ни на что станет умолять ее выйти за него замуж. Но к этому она оказалась не готова. Он вел себя так, словно она сказала ему, что умеет ходить по воде.

– Я потеряла счет, – сказала она.

– Правда?

– Нет.

– Я тебя раздражаю. Я не нарочно, – добавил он с неожиданной горячностью. – Я не хочу тебя раздражать.

– Я ужасный человек! – Она так успешно его дурачила. И себя саму. – Я гадкий, отвратительный человек. Вот тебе правда.

– Нет-нет, – возразил Джо. – Нет, ты… – Он умолк. – Ты не ужасный человек, – сказал он.

– У нас с тобой давно не ладилось. То есть сейчас у нас должен быть медовый период, когда все идеально. Но это не так.

– Медовый месяц наступает после свадьбы.

– Ты понимаешь, о чем я.

Он кивнул.

– Мне кажется, нам нужно расстаться, – сказала она.

– Потому что у тебя другой?

– Мы с ним не вместе.

– Но ты не хочешь быть со мной.

– Джо, признай, у нас не клеится! Все должно было быть по-другому. Нельзя просто продолжать притворяться, будто все в порядке, потому что это не так. Неужели тебе все равно, что я сплю с другим?

– Мне не все равно, – ответил он.

– Кольцо так и не нашлось. Я везде искала. Я верну тебе за него деньги.

– Не надо, – сказал Джо. В его глазах стояли слезы. – Значит, это конец? Все кончено. Ты твердо решила.

Ясмин была больше не в силах говорить, поэтому кивнула.

– О боже, – произнес он. Его плечи поднялись и опустились, потом он всхлипнул, спрятав лицо в ладони. Ясмин встала, подошла к нему, и он, ухватившись за нее, разрыдался на ее груди. Она не сознавала, что плачет, пока не увидела, что ее слезы капают ему на шею.

– Прости. Прости, – повторяла Ясмин, а он говорил то же самое в ответ, хотя ему извиняться было не за что. Дождь бил по кровле, дверь болталась на скрипучих петлях, где-то тревожно вскрикнула ворона, а они всё держались друг за друга и раскачивались, будто пара потерпевших кораблекрушение на спасательном плоту.



Позже, когда дождь наконец перестал, они пополам съели покупной сэндвич с креветками и майонезом и чипсы из его рюкзака, вынесли стулья на веранду и стали наблюдать, как по настилу, присасываясь к доскам, ползут улитки. Как прогибаются и пружинят истекающие каплями кленовые листья. Как вороны дерутся за какой-то лакомый кусочек в высокой цветущей траве.

Джо вошел в домик, вышел с пледом и придвинул свой стул поближе к Ясмин. Они посидели плечом к плечу, накрыв пледом колени. Он чихнул. Потом она тоже чихнула, а потом оба рассмеялись.

«Вот каково было бы, если бы мы прожили в браке пятьдесят лет», – подумала Ясмин.

– Тебе нормально? – спросил он. – Тепло?

– Да, – ответила она. – Спасибо.

Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладонь.

– Ты влюблена? В него. Кем бы он ни был.

– Точно нет, – ответила она.

– Просто «нет» прозвучало бы более убедительно.

– Тогда просто нет. Нет.

– Ты вправе ответить да. Только не говори мне, кто он. Пока что.

– Что ты собирался мне сказать? Ты говорил, что это важно.

– Было важно, – сказал он. – Но уже нет.

– И все-таки? – Ясмин дрожала, но не от холода. От усталости. Изнеможения. Накопившегося стресса, напряжения всех сухожилий и мышц, кульминации, облегчения.

– Я не был с тобой до конца честен.

– Вот как, – сказала она. – Значит, нас таких двое.

– Я ездил повидаться с Нилом. Но всего на две ночи. Еще я был на собеседовании в Эдинбурге.

– Да? И?..

– Мне сделали предложение. Я принял.

– Поздравляю!

– Спасибо.

– Почему ты мне не говорил?

– Прости, – сказал он. – Я боялся тебе говорить. Приступить к работе надо сразу, и… давать деру, когда… потом Коко и вообще. Я все время откладывал.

– А Гарриет в курсе?

– Да. – Он отвел взгляд.

– Так вот почему она так расстроена?

– Она расстроена, потому что знает. Да.

– Ты сказал ей, но не сказал мне.

Еще бы Гарриет не огорчилась. Она не хочет его отпускать. Поразительно, но Ясмин снова ощутила легкий укол ревности.

Джо посмотрел на нее в упор.

– Прости, – сказал он. – За все.

– И ты меня, – сказала она. – Наверное, слишком рано предлагать остаться друзьями?

– Кажется, примечание мелким шрифтом предусматривает какой-то период охлаждения. Но к черту! Давай нарушим правила.

– Что мы скажем людям?

– Что хочешь. Мне плевать.

– Скажем, что это было обоюдное решение. Полюбовное.

– Ладно.

– Ма вернется домой со мной. Но я еще не собралась.

– Не торопись. Никто тебя не выгоняет.

– Через пару дней возвращается Вспышка.

– И как же это будет выглядеть?

– Никак. Ма вернется домой со мной.

Джо зевнул и поежился. Потом снова взял ее за руку и закрыл глаза.

– Ты меня вымотала, – сказал он, но так, что это прозвучало приятно.

Они сидели рука об руку и иногда разговаривали, а иногда молчали. Она пожимала его ладонь. Он пожимал ее ладонь в ответ. Солнце появлялось и скрывалось, бросая тени на траву. Ясмин закрыла глаза. Благоухала сирень, и даже сырая земля и сырая листва источали вкусный аромат. Они пахли увяданием. Весной. Жизнью.

Спустились сумерки. Над курящимися паром крышами, над городом, окутанным легкой лиловой дымкой, висела бледная терпеливая луна. Скоро настанет ее очередь сиять.

Ясмин не могла не спросить. И в конце концов спросила.

– Ты собирался со мной расстаться?

– Что?

– Ты переезжаешь в Эдинбург. Ты собирался попросить, чтобы я поехала с тобой?

Когда она сказала, что все кончено, он заплакал, но это еще ничего не значит. Она тоже плакала. Возможно, его слезы были слезами облегчения.

– Конечно.

– Ты по-прежнему собирался на мне жениться?

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Если честно, иногда мне казалось, что ты видишь во мне скорее подругу.

Он покачал головой.

– Скажи честно, ты все-таки собирался со мной расстаться?

– Я не хотел расставаться, – ответил он. И Ясмин поверила. Поверила, что он не хотел причинять ей боль. Не хотел говорить ей, что не будет никакой свадьбы, никакого брачного союза, никаких «долго и счастливо».

– Прекрасно, – сказала она. – Выставляй меня злодейкой.

– Постараюсь, – отозвался он. – Но ничего не обещаю. Просьба довольно непростая.

– Раньше я считала себя хорошим человеком.

– Так и есть. Ты не плохая.

– Иногда я бываю ужасной.

– Хочешь сказать, ты живой человек?

– Я буду по тебе скучать.

Внезапно Ясмин почувствовала опустошение. У нее было всё, а она бросила это на ветер. И теперь останется одна. Они могли наладить отношения. Он не хотел расставаться. Она бросила всё на ветер, и ради чего?

– Я по тебе тоже. Я буду тебе писать. А ты мне?

– Письма?

– Было бы здорово. По-моему, я ни разу не писал настоящее письмо. И не получал.

– Но мне будет не о чем писать!

– Не о чем? Значит, тебе придется что-нибудь придумать. – Уже стемнело, и Джо встал и протянул ей руку. – Иногда хорошие люди совершают плохие поступки. Даже частенько. Мне дорого стоило узнать это на психотерапии. Но с тобой я делюсь этим бесплатно.

– Спасибо.

Ясмин поцеловала его в губы, и он поцеловал ее в ответ. Поцелуй был нежным. Целомудренным.

Ты по нему скучаешь?

Ма наконец возвращалась домой. Через целых четыре недели после того, как Ясмин собрала чемоданы и переселилась обратно к Бабе. Все это время Ма находила отговорки. «Мне нужно время на себя, – говорила она. – Я еще думаю». – «Ма, подумать можно и дома!» – отвечала Ясмин. В больнице Ма и Баба помирились. Ясмин видела, как они держались за руки, видела, что Ма его простила. Баба спас жизнь их внучке – что еще он должен сделать, прежде чем Ма скажет «хватит» и оставит прошлое в прошлом, где ему самое место?

«Гарриет больна, – сказала Ма. – Ей нужна моя забота».

«Для этого у нее есть Розалита, – ответила Ясмин. – Ты не можешь оставаться здесь вечно».

О Вспышке Ма не упоминала, и Ясмин тоже не стала.

«Ты будешь ближе к Коко, – сказала Ясмин. – Гораздо ближе. Если останешься на севере Лондона, то почти не будешь с ней видеться».

Ма шмыгнула носом в трубку.

«Я буду готова. Дайте всего два дня».



Но в семь вечера, когда Ясмин приехала за ней после работы, Анисы нигде не было. По прихожей застучали острые каблуки ботильонов Гарриет, и она вошла в библиотеку.

– Займи кресло. – Гарриет расчистила себе место на бирюзовом бархатном диване, заваленном книгами. – Я подумала, что мы могли бы поговорить здесь, – добавила она.