В школе за ним увивалась целая куча поклонниц. Причем это были не абы какие девчонки, а модницы. Таких всегда видно издалека. Полжизни они проводят у зеркала – выпрямляют волосы, выпячивают губы, глядя на свое отражение, вертятся и придирчиво разглядывают себя со всех возможных углов. Во время футбольных матчей они вечно голосили со зрительских трибун и бросались обниматься всякий раз, когда Сэл забивал гол. Как-то раз я даже видел, как группка таких вот модниц высыпала из машины кого-то из родителей, дождалась, пока она уедет, и дружно поддернула юбки повыше – да так высоко, что они теперь больше походили на пояса. А потом девчонки расслабили галстуки и расстегнули пуговки на блузках. И, взявшись под ручку, направились к школе.

Мы все грезили об этих красотках. Они знали свои достоинства и умело выставляли их напоказ. Мальчишки-подростки напрочь лишены воображения. Скажем, если нужно купить диван и выбирать приходится между синим, стоящим на витрине, и зеленым, о котором можно судить лишь по крохотному образцу ткани, то выбор немедленно делается в пользу синего. Его проще представить, а потому и предпочесть. Впрочем, согласен, сравнивать девушек с диванами не вполне правильно.

Такие уж они, мальчишки. Им нужно, чтобы все было четко и понятно.

Но Сэлу ни одна из этих модниц не нравилась. По моим ощущениям, процесс всегда занимал его больше, чем результат. Мне вечно казалось, что он выбирает путь посложнее – и так во всем. А может, он понимал, что ловить здесь особо нечего.

Девушки ему нравились миниатюрные, темноволосые и страстные. Такие обычно увлекаются историей театра и густо подводят глаза черным карандашом, отчего приобретают сходство с перепуганным енотом. Вечно ходят в черном, носят короткую взлохмаченную стрижку либо длинную непослушную гриву, и если волосы у них от природы светлые, то они непременно красятся в брюнеток. Никто не знает, какое место в иерархии крутизны они занимают среди сверстников, и в этом кроется их особое очарование.

Первой такой девушкой на моей памяти была Стэйси. Она окончила школу на год раньше нас и устроилась на подработку в магазин мужской одежды в центре. Мы с Дэзом частенько заходили туда и делали вид, будто увлеченно разглядываем вещи – кстати, дизайнерские и чересчур дорогие для парней, зарабатывающих на жизнь разноской газет. Мы открывали дверь, над нами неизменно звенел колокольчик, и Стэйси жестом звала нас к себе, в дальнюю часть магазина. У меня есть кое-что специально для вас, говорила она и убеждала нас примерить какое-нибудь пальто или джемпер, а сама вставала позади нас перед зеркалом и поправляла рукава или полы вещи, чтобы она получше сидела на наших юношеских, распаленных похотью телах. Как-то раз Дэз даже спустил все деньги, скопленные за семестр, на джемпер бренда «Боксфреш», в котором его руки, по словам Стэйси, казались накачанными и мощными. Ей, по всей видимости, платили процент от продаж. Дэз несколько недель с Сэлом не разговаривал, когда мы под самый конец лета случайно увидели, как они со Стэйси обнимаются у входа в «Вулвортс».

Сэл флиртовал то с одной, то с другой, но первой его настоящей девушкой была Клио. На самом деле ее звали Клои, но это имя казалось ей чересчур избитым, и потому она переставила в нем буквы. Познакомились они в видеопрокате, где Сэл тогда подрабатывал: управляющий попросил его лично провести собеседование с кандидатами на вакантное место. Клио зашла к нему первой, а ушла самой последней.

Весь ее первый рабочий день они с Сэлом проспорили о «Форресте Гампе». «Дерьмовый фильм, – заявила Клио. – Банальный до ужаса. Сам посуди: ну сколько масштабных исторических событий можно уместить в жизнь одного человека?» Сэл не желал ей уступать. «Миллионы людей с тобой не согласны!» – говорил он. «А мне наплевать, – парировала Клио. – Я считаю, что полная чушь, значит, так оно и есть!» Спор продолжался в таком русле до самого закрытия, а потом Сэл запер входную дверь, и они стали трахаться прямо за кассой, у полок с кассетами.

Во всяком случае, так он пересказывал эту историю.

Но их отношения продлились недолго. А после расставания Сэл рассказал, что она была с причудами. Например, в постели заставляла звать ее именем своей лучшей подруги – первое время ему это даже нравилось, но потом все зашло слишком далеко. По словам Сэла, Клио не разрешала к себе прикасаться, пока он не сделает вид, что перед ним и не она вовсе, а другой человек. А летом, когда она уехала изучать биомеханическую инженерию, они расстались. К тому времени она уже успела вернуть себе имя Клои.

Следующей была Тесс. Мне она нравилась. После Клои она казалась относительно нормальной. При этом соответствовала идеалам Сэла по части мрачности и миниатюрности, но, в отличие от остальных его пассий, особой сложностью натуры не выделялась. А может, я просто плохо ее знал. Бросалось в глаза, что в Сэле она души не чает: каждый раз, когда он что-нибудь рассказывал, она подпирала подбородок кулачком и склоняла голову набок, будто и впрямь внимательно его слушает. Мне это нравилось.

– А Тесс славная девчонка, – сказал я ему как-то раз, когда мы сидели вместе за кружкой пива.

– А? Да, пожалуй, – ответил он, вперив мрачный взгляд в экран телефона, на котором появилось какое-то сообщение.

– Уж всяко лучше, чем твоя бывшая. Я про Клои. У той явно с головой не все в порядке.

Сэл отложил телефон.

– Да, ты прав. Тесс и впрямь славная. Но не думаю, что нас хватит надолго.

– Со стороны вы кажетесь прекрасной парой! Даже счастливой.

– Так и есть, – ответил он. – Мы счастливы.

– А что в этом плохого?

Сэл вздохнул:

– Некоторым по душе, когда сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего. Когда точно известно, каким будет завтра.

– Пожалуй, так спокойнее – видимо, в этом все дело.

– Ну да. И проще. – Он осушил стакан.

Отношения Сэла и Тесс продлились пять лет. Они были одной из тех парочек, которым завидуют другие. Вечера они проводили на диване в обнимку, за просмотром старых фильмов. Их мнения о том, какой цвет выбрать для стен, на какой концерт пойти и какой десерт заказать на двоих, всегда совпадали. Когда они вместе ели карри, Сэл окунал свой пападам в чатни из манго и лука, а Тесс предпочитала йогурт и лайм.

Они обсуждали свадьбу, планировали завести детей – или хотя бы щенка. Сэл даже заговаривал о переезде в другой город, о покупке билета в кругосветку, чтобы выяснить, в какой стране им будет уютнее всего, на что Тесс улыбалась и говорила, что год во Франции ее вполне устроит.

Но однажды Тесс, вернувшись домой пораньше, застала Сэла в постели с другой. И начала громить квартиру, срывать занавески, сдирать крупными кусками обои, которые они выбирали вместе. Сэл, пытаясь ее успокоить, сжимал ее запястья – да так крепко, что на коже остались лиловые синяки. Потом, в телефонном разговоре, он признался, что просто хотел, чтобы она перестала себя калечить. Он не осознавал собственной силы.

А Тесс рассказала, что они, по сути, даже не трахались. Да, на полу валялись их вещи, а вся комната пропахла сексом, но ее добило другое. То, как нежно та женщина придерживала его голову, пока Сэл спал у нее на груди, безмятежно подложив ладони под подбородок. «Мне он никогда не позволял так себя обнимать, – призналась она. – А я всегда мечтала об этом – но он вечно отстранялся».

Когда Тесс обнаружила любовницу, та потянулась и зевнула, будто не произошло ровным счетом ничего необычного. Она скинула одеяло и осталась лежать посреди кровати совершенно голая, с улыбкой наблюдая, как они кричат друг на друга.

Так и началась эпоха Матильды.

Лето 2003

– Заходи.

Анна жила в одном из шести одинаковых домов, построенных на тупиковой улочке в элитном районе города. Такие особнячки – просторные, ухоженные – часто украшают обложки тематических брошюр или иллюстрируют статьи из раздела «Имущество и финансы». Аккуратные красные кирпичики и белоснежная облицовка будто кричат: «Ну вот ты и на месте!» Пробуждают амбиции.

Она стояла на крыльце, украшенном аркой, босая, прислонившись к дверному косяку. Перед выходом из дома я дважды переоделся, добирался до места аж на двух автобусах, а теперь она приглашает меня войти так, будто ничего обыденнее на свете и быть не может. Будто я ее парень.

Я закрыл за собой дверь, сбросил обувь – отчасти по привычке, а отчасти и потому, что начищенные до блеска полы из белого мрамора, казалось, совсем не готовы были к тому, чтобы их пятнал какой-то чужак. Плитка обожгла вспотевшие ступни холодом.

– Как добрался, без приключений? – спросила Анна, уперев руки в боки.

– Да, прекрасно.

– Как-никак живем мы на отшибе. Я вечно переживаю, что людям сюда чересчур далеко ехать.

– Да брось, все прекрасно.

– Ну и жара сегодня. – Она прижала ко лбу тыльную сторону ладони. – Пить хочешь?

– Не откажусь.

Мы пересекли коридор и подошли к окну, в которое ослепительно било солнце. По обеим сторонам поблескивали стеклянные двери, ведущие в большие, одна другой просторнее, комнаты, выстеленные светлыми коврами и начищенные до блеска. Казалось, передо мной декорации рая, не меньше. Кругом ослепительная, абсолютная белизна, и спрятаться негде.

Анна шла впереди, а я шел следом и пялился на нее. В коротких джинсовых шортах ее фигура смотрелась ничуть не хуже, чем у меня в постели.

– Кола пойдет? – спросила она, когда мы вошли в кухню.

Ее вопрос эхом разнесся по комнате. Посреди, в окружении бескрайних столешниц, стоял гигантский кухонный остров, и я легонько постучал по его каменной поверхности. Явно не из дешевых.

Анна открыла холодильник – американский, с двумя серебристыми сверкающими дверцами, и в отражении одной из них мелькнул беспокойный призрак, тревожным аккордом нарушив безмятежную атмосферу. Лишь спустя пару мгновений я понял, что это я.

Анна протянула мне банку колы, а другую прижала ко лбу и облегченно закрыла глаза. Губы ее слегка приоткрылись.

– Здорово тут у тебя, – сказал я, переминаясь с ноги на ногу.

– Серьезно? – Она открыла глаза и равнодушно пожала плечами: – Дом на любителя, как по мне.

– А тебе тут не нравится?

Она с щелчком дернула за кольцо на банке.

– Ну зачем нужны две посудомойки?

И только тогда я впервые заметил, что здесь всего в избытке. Две плиты, две посудомойки, две раковины, два винных холодильника. Над кухонным островом висели три светильника цвета фуксии – абсолютно одинаковые, расположенные аккурат над тремя барными стульями. И тут я вдруг обратил внимание на то, что столешница пуста. А где же тостер, подумал я. Где чайник, где армада кухонных приборов, где куча бумажных счетов?

Я посмотрел на Анну, которая стояла, облокотившись на мраморный остров, и меня вдруг поразило, до чего чуждо тут выглядит и она с этими ее облезлыми ногтями и теплыми руками. С обстановкой ее роднило только одно: яркие, под стать светильникам, алые губы. Но, приглядевшись, я заметил, что все дело в помаде.

– Есть хочешь? – спросила она.

Я пожал плечами:

– А ты?

Она устремилась к холодильнику.

– Сейчас сделаю сэндвичи, – сообщила она, доставая масло, мясную нарезку и банку пикулей.

Я внимательно наблюдал за ней. Основательно погрузив нож в баночку, она срезала толстые куски масла, которые потом щедро намазывала на хлеб плотными полосами. В отличие от папы она ни разу не переложила излишки масла с одного ломтика на другой и не стала делить одну порцию масла на два, а то и на три кусочка хлеба. Готовь она тосты, на поверхности наверняка бы остались круглые дорогущие лужицы нерастаявшего масла. Оно бы неспешно стекало по нашим подбородкам, оставляя блестящие следы. Сам я намазывал хлеб маслом так же, как папа, и задумался, что бы вышло, если бы мы с Анной съехались. Смог бы кто-нибудь из нас подстроиться под другого, или мы без конца ссорились бы из-за того, что мажем масло по-разному?

Сэндвич оказался божественным. Когда мы доели, Анна открыла посудомойку и загрузила в нее наши тарелки.

– Экскурсию хочешь? – спросила она, закрывая крышку.

– А твои когда возвращаются?

– Сегодня. Самолет приземлится через час.

Анна провела меня по нескольким комнатам, показывая то одно, то другое и называя своих родителей не иначе как мать и отец.

– Вот тут хранится полная коллекция первых изданий книг о Бонде, – поведала она, похлопав по огромному сейфу, стоящему в углу кабинета. – Отцовская радость и гордость. – И затем, когда мы перешли в столовую: – А вот тут мать каждое утро пьет чай с мятой и читает комментарии к Библии перед вторым завтраком и маникюром.

В комнатах не нашлось ни единой фотографии – не считая большого студийного портрета, висевшего в гостиной, на котором были изображены все четверо. Мать с отцом сидели на стульях, а дети стояли по бокам, и одну руку каждый держал на плече у родителя, а другой сжимал его ладонь. Наряды пастельных тонов отчетливо выделялись на темном крапчатом фоне, а лица сияли буржуазной респектабельностью. Судя по Анне, снимок сделали лет пять назад. Одетая в лиловое платье с пышными рукавами, она улыбалась со всей неуклюжестью желторотого подростка. Отец был лысый и в очках, а мать, несмотря на уже немолодые годы, оказалась смуглой, знойной красавицей. Брат выглядел в точности как мальчишки, которые задирали меня в школе каждый раз, стоило мне войти в класс. Найковские спортивные штаны, безупречная прическа.

– Ну и мерзость, скажи? – послышался у меня за спиной голос Анны.

– Впечатляет. – Я сунул руки поглубже в карманы.

– Мы похожи на семейку серийного маньяка. Мать еще в этом костюме-двойке и в жемчугах. Она ведь целый месяц раскладывала на кровати разные наряды, навязывая нам свои представления об идеальной семье. – Анна шумно втянула ртом воздух. – Ты только посмотри, в чем меня запечатлели для истории. В лиловом, черт бы его побрал, платье!

– Выглядишь, между прочим, очень даже соблазнительно.

– Мне тут четырнадцать, извращенец!

Я пожал плечами:

– А мне тогда было семнадцать. Невелика разница на самом деле.

– Пойдем. – Она взяла меня за руку и потянула к двери.

Каждую комнату в этом доме украшал какой-нибудь лозунг или наставление. На стенке буфета в столовой крупным витиеватым курсивом было написано «ЕШЬ!», над кухонной плитой значилось «СТРЯПАЙ!», а в гостиной красовалось вышитое «ОТДОХНИ!». В ванной над входом я прочел надпись «ИСКУПАЙСЯ», выведенную синей краской – в тон двери. На подоконнике стояла миска, полная морских камешков.

– Мать привозит камни с каждого пляжа, – пояснила Анна и, взяв один из камешков, перевернула его, продемонстрировав надпись, сделанную черным маркером. «Барбадос, 98».

Мне вдруг стало интересно, есть ли у них бассейн. В таких домах они обычно бывали. По пути сюда я остановился купить холодного пива в газетном киоске, на который повесили билборд с надписью: «Животных в зоопарке мажут солнцезащитным кремом и угощают замороженными фруктами». «Скорее бы пошел дождь, – сказала какая-то дама продавщице. – А то у меня латук гибнет».

Я пошел за Анной наверх, накрыв ладонью ее ладонь, скользившую вверх по перилам. Прикосновение ее руки и холодного металла раззадоривало, и я, осмелев, вытянул вторую руку и коснулся ее обнаженной талии. На верхней ступеньке Анна остановилась, и я обнял ее, прижал к себе и поцеловал изгиб шеи. В тот миг я чувствовал свою власть над ней, чувствовал, как она обмякла у меня в руках. Я знал, что она хочет меня не меньше, чем я ее.

– Погоди, – сказала она и отстранилась. – А как же наша экскурсия? Ты что, забыл?

Она распахнула соседнюю дверь.

– Комната любимого братца.

За дверью появились безупречно заправленная кровать и стена, увешанная неровным строем с виду очень дорогих гитар. Спальня выглядела пустынной, казалось, тут уже давно никто не жил.

– Брат за границей, – пояснила Анна. – Служит там, где велика нужда.

– То есть?

Она закрыла дверь.

– А, забудь.

Она остановилась у порога следующей комнаты и посмотрела на меня:

– А это моя комната.

Спальня Анны была раз в пять больше моей. Пол выстелен точно таким же светлым ковром, как и в остальной части дома, но стены выкрашены в ярко-алый, и это сразу бросалось в глаза.

– Мать их терпеть не может, – злорадно проговорила Анна. Посреди спальни высилась одноместная кровать, а рядом с ней приткнулся туалетный столик с зеркальцем, к которому Анна прикрепила поляроидные снимки с вечеринок. Анна с друзьями, Анна на танцполе, позирует, широко раскинув руки, Анна у своей машины красуется с ключами в одной руке и бокалом шампанского в другой. Весь стол был завален косметикой и украшениями, а посреди этого хаоса возвышалась стопка книг. Еще там валялась расческа; вокруг щетинок обмотались длинные, черные нити волос – точно такие же Анна оставила и в моей постели.

Мне девичья спальня всегда представлялась чужой страной. Все здесь происходит совсем по-другому.

Я опустился на край кровати, в которой еще не спал ни один мужчина. Анна подобралась ко мне, уселась мне на колени, обхватила мое лицо руками и приникла к моим губам.

Чувствуя, что только что успешно сдал какой-то экзамен, я с жаром ответил на ее поцелуй. Но Анна вдруг остановила меня:

– Еще одна комната.

Она провела меня по коридору к самой дальней двери. За ней таилась хозяйская спальня: просторная, темная комната со сводчатым потолком и зеркальными шкафами, поставленными вдоль одной из стен. Угловая дверь, по всей видимости, вела в ванную, но ее мне Анна показывать не стала – на этом наша экскурсия подошла к концу. Анна потянула меня к кровати – просторной тахте, выстеленной атласным персиковым покрывалом.

– Что ты делаешь?

Она опустилась на колени и приблизилась к моему уху.

– Тихо, – прошептала она, и я почувствовал прикосновение ее языка. А потом Анна расстегнула мне джинсы и толкнула меня на кровать.

Сердце бешено заколотилось в груди, а по всему телу разлилась истома. Я остановил взгляд на табличке, висящей над кроватью – она была деревянной, и на ней крупными буквами старательно вырезано слово «ЛЮБИ!».

Спорить я не стал.

* * *

Матильду я невзлюбил с самого начала.

Она в точности соответствовала идеалам Сэла: темные волосы, кожа бледная, как лунный свет. Ее красота бросалась в глаза, но сама она ее будто и не осознавала. Лора называла ее «элегантной до жути», и она обладала тем качеством, какое часто встречается у француженок, умеющих эффектно себя подать, не показывая, как именно они этого добились. Словно это не стоило им ни малейших усилий.

Гардероб Матильды состоял из черных узких джинсов, ботинок в байкерском стиле и пушистых оверсайз-свитеров с открытой спиной, которые она обычно носила, беззастенчиво обнажив плечо. «Прикройся, а то простынешь!» – часто говорил ей я, будто обеспокоенный дядюшка. Хотя и сам понимал, до чего нелепо звучат эти слова. Вместо ответа Матильда только вскидывала бровь.

Чувство юмора отсутствовало у нее напрочь. Даже если Сэл откалывал какую-нибудь особенно удачную шутку и все кругом просто валились от смеха, она продолжала сидеть, подобрав под себя обнаженные лодыжки, а на лице у нее отчетливо читались скука и превосходство. Меня чуть ли не до бешенства доводила мысль о том, что человек, одержимый чисто внешней стороной вещей, способен относиться к самому себе с такой серьезностью.

Мы были единственными курильщиками в нашей компании. Казалось бы, это могло нас сблизить, и еще разговоры с глазу на глаз, которые мы вели в своих изгнаниях на улицу, но даже здесь она ухитрялась заткнуть меня за пояс.

– Фу, ну и вонь! – говорила она всякий раз, стоило мне только закурить, и размахивала руками, словно отбиваясь от незримого врага. – Ох уж эти англичане, вечно дымят, как фабричные трубы! Merde[3]. Всех нас перетравите.

Потом она принималась изготавливать самокрутку.

– А ты в курсе, что от самокруток не меньше дыма, а, Матильда?

– Oui, oui[4], Николя, – отвечала она с тоской в голосе.

Мы всегда звали друг друга не иначе как полными именами, вот только в моем она вечно опускала последнюю «с» на французский манер, и потому оно звучало каким-то неполноценным. Вечно ей надо было подчеркивать свое превосходство.

Хотя религией, мягко скажем, Матильда не увлекалась, она носила на шее старинные четки. Коричневые, но у каждой бусинки свой оттенок – и при взгляде на эти четки я вспоминал накидки, покрывавшие сиденья в дедушкиной машине, когда мы были еще маленькими. Крест серебряный, изысканно украшенный, и на моей памяти Матильда не раз сидела с выражением бескрайнего презрения на лице и поглаживала распятого Иисуса. Как-то раз я смотрел фильм, где монахиню задушили ее собственными четками. И сразу подумал о Матильде.

– Будь с Тилли поласковее, – просил меня Сэл. – Ты ей очень нравишься, честное слово. Она в толк не возьмет, почему рядом с ней ты вечно выкидываешь какие-нибудь фокусы.

На Сэла Матильда действовала обезоруживающе. В ее присутствии он только и делал, что успокаивал ее и пытался соответствовать ее немыслимым стандартам. Я уже начал было подозревать, что она – профессиональный гипнотизер, а временами даже спрашивал себя, не замешана ли тут черная магия. Ловил себя на том, что пристально слежу за ней, гадая, не ворожит ли она. Лора называла меня параноиком.

– И что он в ней нашел? – недоумевал я. – Не считая очевидных эстетических достоинств, разумеется.

– А разве не за это мужчины любят женщин в девяноста процентах случаев? – парировала Лора. – Да и потом, Сэл последнее время держится молодцом. Видел его зрачки вчера? Он явно завязал с таблетками, а значит, это общение идет ему на пользу!

Сэл и впрямь стал меньше пропадать на тусовках и поумерил страсть к наркотикам. Я не спорил с тем, что это прекрасно. Но знал и то, что истинная причина кроется в том, что Матильда требует, чтобы он не отходил от нее ни на шаг, восхищался ею и готовил ей ужины, которые она потом выблюет в унитаз. У положительного следствия была вполне себе негативная причина, и принять это я никак не мог.

Я пытался поговорить с братом.

– Я люблю ее, – признался Сэл, уставившись в свой стакан с пивом. – И это чистая правда, черт побери. Никогда еще этого не говорил. И уж точно не чувствовал.

Он совсем потерял голову – я видел это по глазам.

– В ваших отношениях она тебя подавляет, – сказал я. – Может, будешь посдержаннее проявлять свои чувства?

Сэл озадаченно посмотрел на меня:

– То есть?

– Не стоит раскрывать перед ней душу нараспашку, – пояснил я и, поднеся сигарету к губам, глубоко затянулся. – Не хочу, чтобы она тебя ранила. Только и всего.

– Говоришь, я рядом с ней становлюсь другим человеком, – сказал он. – Так и есть. Рядом с ней мне хочется стать лучше, стать таким, каким она меня хочет видеть. Но разве это плохо? Пытаться быть лучше? Разве не такой должна быть любовь?

Я пожал плечами. Мы допили пиво.

В ту ночь, когда Лора уснула рядом со мной, я внимательно всмотрелся в ее черты. Светлые волосы разметались по подушке и казались почти черными. Она лежала отвернувшись, и в оконном стекле отражался силуэт ее тела, которое мерно приподнималось и опадало. Каждое ее движение было привычным, как тиканье знакомых часов. Я немного полежал наедине с мыслями о ней. А потом – не о ней, и наконец закрыл глаза.

Лето 2003

– Расскажи, во что ты веришь, – попросил я.

– А зачем?

– Хочу понять, что для тебя реально.

Мы сидели на каменистом побережье мыса Дандженесс, а над нами белело пропитанное влагой небо. В то время мы виделись буквально каждый день, как будто чувствовали, что конец уже близок. Но на работе старались избегать друг друга. Слухи о нас вспыхнули мгновенно, точно лесной пожар, которому только и нужно, что легкий ветерок, и его уже не остановить, – но я и сам этого желал. Это стало чем-то вроде бонуса к тому, что происходило между нами, когда мы наконец оставались наедине. Теперь, заключая Анну в объятия, я острее и ярче ощущал каждое ее прикосновение – это было сродни лихорадке, от которой совсем не хотелось лечиться.

А здесь, на Дандженессе, нас не знал никто.

– Что для меня реально? – Анна зачерпнула пригоршню камешков. – Я и сама вот уже девятнадцать лет как пытаюсь это понять.

– Что будет после смерти?

Анна заерзала. Я почувствовал, что ей неуютно, и даже подумал, не сменить ли тему, но, сказать по правде, куда больше мне тогда хотелось усугубить ее смятение.

– В Библии сказано… – Она глубоко вдохнула. – В Библии смерть называют крепким сном. Однажды на земле разгорится страшная война под названием Армагеддон, и все усопшие воскреснут в раю.

Я кивнул, как будто хоть что-нибудь понял.

– И когда случится этот Армагеддон?

– В Библии сказано, что мы живем в последние времена, так что он может начаться в любой момент.

– И даже завтра?

Она кивнула со смущенной улыбкой:

– Когда я была маленькой, взрослые говорили, что школу я не закончу, потому что конец света случится раньше. Говорили, что я не успею выйти замуж и родить детей, потому что к тому моменту уже воцарится новый мир.

Я вскинул брови:

– Ничего себе.

– Тебе, наверное, очень странно такое слышать.

– Выходит, все умершие воскреснут, ну а дальше-то что?

Анна ответила не сразу:

– Их ждет вечная жизнь в раю. У нее не будет конца.

– Что ж, здорово, – одобрил я. – Это по мне. А в чем суть этой самой войны… Этого… Армагеддона?

– Это битва добра со злом, – пояснила Анна, не глядя мне в глаза. – Те, кто жил в истине и благочестии, выживут и попадут в рай, а те, кто творил зло, погибнут.

Я задумчиво почесал подбородок.

– А что такое «благочестие»?

Анна закрыла раскрасневшееся лицо руками:

– Чего ты от меня вообще хочешь, черт возьми? Библейских толкований и проповедей?

– А ты разве не ради них стучишься к людям в двери?

– К незнакомцам, – уточнила она. – Отрабатываю положенный час – и все, свобода. Не заставляй меня этим еще и в выходные заниматься.

– Я думал, тебе это важно.

– Важно. – Она взяла камень и сжала в ладони. – Вот только я всю свою жизнь изгой, ни на кого вокруг не похожий. И совсем не хочу об этом думать рядом с тобой.

Посреди пляжа стояла деревянная палатка с голландской дверью, обе створки которой были распахнуты в ожидании посетителей. Я оставил Анну на камнях и поспешил к домику, чтобы купить нам чего-нибудь попить. Внутри на пластмассовом стуле восседал старик-продавец, спрятавшись за цветастой обложкой какого-то таблоида. На голове у него была фетровая шляпа, слегка сдвинутая на затылок, и этим он напомнил мне дедушку.

Я прочистил горло. Он поднял взгляд и опустил газету. Почувствовав, что он не особо расположен болтать, я отвернулся и стал смотреть на море, пока он наполнял два пластиковых стаканчика чаем.

Я вернулся к Анне, всю дорогу чувствуя на себе ее внимательный взгляд. Солнце отыскало прореху между облаками и осветило крошечный островок на каменистом пляже, где она сидела. Мне вдруг подумалось – до чего это странно, что она никогда не сможет взглянуть на себя моими глазами.

Мы неспешно пили чай и смотрели на безмятежное море.

– А знаешь, какой ты? – спросила она, немного помолчав.

Я взглянул на нее.

– Ты от мира сего.

– Это как?

– «И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек»[5]. Ты – от мира сего и приносишь с собой одно только разрушение.

Я допил остатки чая.

– Получается, я погибну в этом самом Армагеддоне?

Анну мои слова не позабавили.

– А как сделать так, чтобы не быть «от мира сего»? – спросил я.

– Надо стать… одним из нас.

– То есть все как у католиков, – продолжил я, припоминая, как к нам в школу приходили священники. – Надо пить кровь Христову и искупать свои прегрешения? Думаю, я справлюсь.

– Никакой крови! – поправила меня Анна. – И переливания под запретом, не забывай. Кровь священна. Это символ жизни, и никто не вправе отнимать и даровать ее, кроме Господа.

Я закурил.

– Звучит интересно. Совсем другой мир. Может, станешь моим учителем?

– Кто, я? – переспросила Анна и рассмеялась. – Боюсь, у меня и для ученицы квалификации маловато!

Я переложил сигарету в другую руку, подальше от нее.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, у вас там все под жестким контролем.

– Пожалуй, так. У нас очень много правил.

– И в то же время ты производишь впечатление свободного человека. На коротком поводке тебя не держат.

– Я тебе что, собака?

– Нет, конечно, – со смехом возразил я. – Я к тому, что ты ведь сейчас здесь, со мной. И работаешь с толпой этих, как их там, «от мира сего».

– Зато у меня есть комендантский час, не забывай.

– Это да, но у многих так.

– Что поделать, мы живем в мире, и с ним приходится считаться, к тому же я должна зарабатывать. Но после работы мне велено сразу возвращаться домой – и общаться только с теми, кто живет в Истине.

– В Истине?

Она зарделась.

– Истиной мы зовем веру. Наверное, с непривычки все это звучит очень странно. Рядом с тобой я вечно забываю о том, до чего мы разные.

Ее слова и впрямь показались мне странными. Недружелюбными. Высокомерными.

– Изумительно, – сказал я, затянувшись.

– Никто не знает, что я здесь, с тобой, – сказала она, все еще пунцовая от смущения. – Подростки на то и подростки, чтобы бунтовать, так ведь?

– То есть я – твой секрет?

– Лиза – тоже секрет. Родители не знают о ее существовании. Я им наплела, что у меня якобы есть подружка Сьюзи из приморской общины. Они думают, я сейчас у нее.

– Разве это не лукавство – рассуждать о жизни в Истине, когда сама лжешь родителям, ведя двойную жизнь?

Анна подтянула колени к груди, словно для того, чтобы закрыться от меня.

– В толк не возьму, для чего расспрашивать человека, а потом его критиковать. Я и не жду от тебя понимания. Я и сама себя порой не понимаю. Но для меня это все привычно, как собственная нога или рука. И как от этого отделиться, я не знаю.

Я потянулся к ней и взял за руку.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал я. – Вышло и впрямь по-идиотски, прости. Я просто пытаюсь тебя понять, но это сложно, потому что для тебя это все привычно, а для меня как раз наоборот.

Она стала играть горячими камушками, а я не сводил с нее глаз.

– Во мне словно живут две Анны, – проговорила она. – Две половинки, и каждая неполноценна. Знал бы ты, как бы мне хотелось не наслаждаться пороками – но я наслаждаюсь!

– Я, конечно, порой веду себя по-идиотски, – заметил я, расправив плечи, – но называть себя «пороком» поостерегся бы.

Она вновь залилась краской:

– Теперь мой черед просить прощения.

Я улыбнулся, чтобы загасить вспыхнувшее в ней чувство вины. Ее ведь и без меня нещадно стыдили все кому не лень. Мне не хотелось обременять ее еще сильнее. Хотелось, напротив, стать для нее убежищем. До чего я был глуп, боже правый!

– Служение должно быть добровольным, – сказала она. – А вовсе не из-под палки. Все ведь знают, что, если меня приковать цепями, я все равно вырвусь. Решение должно быть моим личным и ничьим больше.

– Ты и впрямь всего этого хочешь?

Ее лицо омрачилось печалью.

– Я ведь не знаю иной жизни, Ник. И никогда не знала. Я пыталась идти другими путями, но ничего хорошего из этого никогда не получалось. А тут я будто бы в безопасности, и мне ничего не грозит.

Мы оба замолчали, а я всмотрелся в сигаретный дым. Последнее время я выкуривал пачку в день – отчасти из-за успокоительного воздействия никотина, но еще и потому, что сигарета в руке стала для меня чем-то вроде оружия или щита в битве с мощью тех чувств, что я к ней испытывал. А еще я знал, что Анна терпеть не может, когда я курю, и из какого-то тайного злорадства любил иногда ее подразнить.

– У тебя никогда не бывало такого чувства, будто внутри живет что-то огромное, такое, что и осмыслить нельзя? – спросила она, набрав горсть камней. – Какая-то тоска по глубинному. Порой мне хочется немного сойти с ума. И увидеть, что со мной тогда будет.

Я схватил ее за платье, притянул к себе и прильнул к ее губам. Она ответила на мой поцелуй.

– Видишь вон тот маяк? – Она кивнула на тонкую иглу, возвышавшуюся над усыпанным галькой берегом за деревянной чайной. – Давай туда сходим!

Мы шли молча, и тишину нарушало лишь шуршание камней под ногами и шелест высокой травы на ветру. Вдалеке, на фоне блеклого неба, громоздились трубы электростанции, а из них валил белый дым, тут же рассеиваясь в дневном свете.

* * *

Зеленые двойные двери маяка были распахнуты, и его нутро манило прохладой.

– Ну что, пойдем? – спросил я, словно приглашая Анну на танец.

В дверях я коснулся ее руки, и меня будто током ударило.

Мы заплатили за вход и остановились у подножия лестницы, разглядывая спираль, поднимавшуюся перед нами. Она все вилась и вилась вверх, и хотя снизу не было видно балкона и тех красот, которые открывались со смотровой площадки, мы убедили себя, что оно того стоит. От духоты по спине у меня уже заструился пот, но я взял Анну за руку, и мы начали подъем.

Примерно на трети пути она выпустила мои пальцы и оперлась на перила.

– Напомни, кто это вообще предложил? – Кровь прилила к ее щекам, и лицо стало пунцовым.

– Ты.

– Надо было сказать «нет»!

– То-то ты бы обрадовалась, конечно! – съязвил я.

– Да ну тебя! – Она утерла лоб тыльной стороной ладони и зашагала дальше.

Я закатал рукава, и этот жест пробудил кое-что в памяти.

– Будь тут мой папа, он бы перешагивал две ступеньки за раз, приговаривая: «Резвее, сынок. Прибавь шагу!»

– Я с твоим папой пока не знакома, но, судя по твоим рассказам, он похож на эдакого папашу из фильмов восьмидесятых, который грозит сыну отправкой в военное училище.

Я остановился и расхохотался – и над ее шуткой, и над тем невероятным числом ступенек, которое нам еще предстояло преодолеть.

– Прекрасное сравнение, – одобрил я, сделав еще один шаг. – Папа – одна из множества причин, по которым я не собираюсь жениться и заводить детей.

Я заметил, что Анна позади меня остановилась как вкопанная, но продолжил подъем.

Через десять ступенек от былой энергичности и следа не осталось. Колени у меня подогнулись, и я неуклюже присел на ступеньку, шумно дыша и посмеиваясь.

– Вот что значит легкие курильщика! – заметила Анна, проходя мимо. – Так тебе и надо!

Слова эти прозвучали до того резко, что я невольно поднял на нее взгляд. На лице у Анны читалась крайняя сосредоточенность, как у бегуна, который твердо решил победить и уже приближается к финишной черте. Хотелось признать поражение и вернуться вниз, но вершина теперь была куда ближе, чем подножие.

До цели Анна добралась первой и дожидаться меня не стала. Когда я несколькими мгновениями спустя тоже преодолел последнюю ступеньку, она уже успела пройти через смотровую площадку и скрыться от меня в не освещенной прожектором части, там, где ее не было видно.

* * *

…
От: Анны
Кому: Нику
Тема:
Ты меня сегодня спросил, что для меня реально.
Я постаралась объяснить, как могла, но тут уж никаких усилий не достаточно.
Как тебе рассказать о том, что, когда мне было восемь, мы всей семьей вечером каждого вторника ходили к одной пожилой даме изучать \"Книгу Откровения\"? Ее звали Мэй, и она жила одна.
Обои там были кремовые, фактурные, с рельефными рисунками, которые я каждый раз обводила пальцем, пока разувалась в прихожей. Мебель в гостиной сдвинута к самым стенам, а посреди кру́гом стояли стулья. Народу всегда собиралось много, а детям даже приходилось сидеть на полу. Одну из пожилых сестер звали Берил. У нее была фиолетовая нога, супруг, живущий «вне Истины», и после обсуждения толкования она каждый раз доставала бумажный кулек с конфетами и угощала детей. И никогда не затруднялась с ответом – даже на самые сложные вопросы по тексту. Ее вера была крепка.
\"Книга Откровения\" был тяжелой, в красной обложке с золотым тиснением. На ее страницах красочно описывалось, как нынешний мир погибнет во время Армагеддона. Как обрушатся здания, как содрогнется земная твердь, как гнев Божий захлестнет весь свет. Картинки из нее прочно запали мне в память: груды трупов, безутешная женщина с мертвым ребенком на руках, лица тех, кто ослушался заповедей, искаженные ужасом, болью и горем. Впрочем, встречались там и мирные картины. Когда война кончится, а всех неверных истребят, мы будем гулять по изумрудным холмам и улыбаться.
Вопроса о том, на чьей я стороне, даже не возникало. Судьба моих школьных друзей с их праздниками в честь дня рождения, выклянчиванием сладостей у соседей и сверкающим, греховным Рождеством тоже сомнений не вызывала. В моем восприятии они были теми, чьим матерям предстоит безутешно рыдать. Теми, чьи изуродованные тела эти самые матери и будут баюкать.
Как тебе это все рассказать? Как рассказать о том, что мое спасение невозможно без чужой гибели?
У входной двери стоял крохотный столик с фарфоровыми фигурками, шкатулками, снежными шарами, маленькими игрушками и так далее, и ко всем этим безделушкам были прилеплены ценники – 10, 20, 50 пенсов. Каждое воскресенье Мэй высыпала всю сумму, заработанную на этих распродажах, в ящик для пожертвований, стоявший в конце коридора. И каждый раз после конца обсуждения я изучала ассортимент, лежащий на столике, а потом выпрашивала у мамы разрешения купить на свои карманные деньги какую-нибудь фарфоровую собачку, или помятый латунный горшочек, или стеклянную гитару, наполненную разноцветным песком. Обычно уговоры успехом не заканчивались, и мне было стыдно, что я так ничего у Мэй и не купила, особенно учитывая, что у нее и без того почти никто ничего не брал. «Но ведь деньги идут на нужды общины!» – хныкала я под строгим взглядом матери. И как она может говорить «нет», думала я, если эти двадцать пенсов обрадовали бы Мэй – да и Иегову! Почему мама не видит, что я просто хочу порадовать ближнего? Разве не так велено поступать?
Я пыталась оставить эту жизнь, но что-то каждый раз тянуло меня назад. Да и сейчас тянет. Как можно оставить единственный мир, который тебе знаком? Как истребить в мозгу те клетки, что привыкли звать все это Истиной и сформировались тогда же, когда я начала ходить и разговаривать? Как отвернуться от Берил, Мэй и Иеговы? Если они так уверены в том, что это все – Истина, кто я такая, чтобы перечить? Какое право я имею превращать свою мать в ту самую женщину с картинки, которая несет на руках труп непослушного ребенка? Как могу рискнуть и, возможно, убедиться в том, что она не станет меня подхватывать, если я оступлюсь?
Я задаю вопросы, ответов на которые у тебя нет и не будет.
Понимаешь? Понимаешь теперь?
Конечно нет. Черта с два кто-нибудь вообще бы понял.


Лето 2003

После второй ночи

– Надеюсь, ты и сегодня приготовишь сэндвич с беконом, – шепнула мне на ухо Анна в то утро, когда я проснулся.

Я потер глаза и посмотрел на нее. За ночь макияж вокруг ее глаз размазался и теперь напоминал стиль смоки-айс, во всяком случае на мой неискушенный взгляд. Она улыбалась, положив голову на ладони, аккуратно сложенные на подушке. И как я только оказался в постели с такой девчонкой?

– Все, что хочешь, – ответил я.

Сэл сидел за кухонным столом и, увидев меня на пороге, сонно заморгал и помахал мне. По его лицу явственно читалось, что накануне он осушил не один стакан пива.

– Тяжкая выдалась ночка? – спросил я.

Он закрыл лицо руками:

– Да не то слово.

– Чаю? – спросила Анна, взяв чайник. Прежде чем босиком спуститься на первый этаж, она натянула мою футболку и свои джинсовые шорты. Я тоже надел чистую рубашку, а вот на Сэле были одни только боксеры.

Я занялся беконом, а Анна принялась расспрашивать Сэла о вчерашнем вечере. Пока он рассказывал о пьяных драках у стен клуба, я вспоминал, как прошла моя ночь: как мы с Анной легли в мою постель, как разговаривали и замолкали, как познавали на ощупь тела друг друга. Я повернулся и прислонился к кухонной стойке, а Анна поймала мой взгляд и улыбнулась.

– Выпей, будет легче, – сказала она, разлив чай. А потом поставила перед Сэлом кружку со сколотым краем и погладила его по голове. – А могу и «Кровавую Мэри» приготовить, если она тебе больше по вкусу. Опохмелиться, поди, не помешает?

Сэл посмотрел на нее с обожанием.

– Выходи за меня и роди мне детей, – без тени иронии сказал он.

Анна рассмеялась:

– Я подумаю о твоем предложении.

– Стало быть, ты хочешь детей?

– Ну конечно! А кто их не хочет?

Сэл вскинул на нее удивленный взгляд и присвистнул – пронзительно, точно падающий снаряд. Анна покраснела и потупилась, и на кухне воцарилась напряженная тишина, которую в конце концов нарушило шипение бекона.

– Я думал, ты хочешь сбежать в Нью-Йорк и стать художницей? – наконец проговорил я.

– Хочу.

– Трудно вести богемный образ жизни, когда ты замужем, а на руках у тебя маленькие дети.

Наконец она подняла на меня глаза – и тут уже пришел мой черед прятать взгляд.

– Сегодня это уже не проблема, ты разве не в курсе? Надо только подключить воображение, и дело с концом.