– Тилли, послушай, – взмолился Сэл. Он плакал. – Мне очень жаль, слышишь? Прости, что я с ней заговорил. Она мне не нужна. И так было всегда. Мне нужна только ты. Ты. Ты, черт возьми.

Она не сбавила шага, а он побежал следом, выкрикивая ее имя. Когда стало понятно, что ни оборачиваться, ни останавливаться она не собирается, он поплелся назад и со всей силы пнул стоящий рядом фонарный столб, выкрикнув ее имя так громко, что все окрестные пьяницы услышали.

Лора закрыла лицо руками.

Мои подошвы застучали по мостовой, а потом руки обвили брата.

– Сэл, не надо. Она того не стоит, – сказал я, пока он рыдал у меня на груди, но это было бессмысленно. Он слышал лишь беспощадный стук собственного сердца.

* * *

На следующее утро, в воскресенье, мы дали ему отоспаться. В одиннадцатом часу я поднялся наверх с кружкой чая и тихонько постучал в дверь гостевой спальни.

Накануне, уложив Сэла спать, мы с Лорой спустились на кухню и подробно обсудили прошедший вечер, собирая воедино разрозненные детали.

– А как она себя вела, когда вы отлучались? – спросил я. – О чем вы разговаривали?

Лора нахмурилась.

– Да как обычно, – припомнила она. – Я задавала вопросы. Спросила про марку губной помады, про работу, и скучает ли она по Парижу. Она даже в кабинку не пошла – все стояла у зеркала и прическу поправляла.

Я покачал головой:

– И все-таки странная она.

Лора промолчала, прислонившись к кухонной стойке, и я посмотрел на нее. На кухню проникал только свет уличных фонарей, стоявших в дальнем углу сада, и их мягкое сияние очертило ее профиль оранжевой каймой. Та половина ее лица, что была ближе ко мне, потонула во мраке.

– Ну да, пожалуй… – начала она. – Тебя это, наверное, удивит, но я ей завидую.

– Матильде-то?

Лора кивнула:

– Ей все так легко достается.

– Она избалована.

– Может, и так. Вот только она просыпается каждое утро настоящей красоткой. Представляешь, она перед сном даже макияж не смывает! Ты вот плечами пожимаешь, а на самом деле это смертный грех! Если я так сделаю, то наутро буду выглядеть как панда, а она просыпается вся из себя… – Она выразительно взмахнула рукой: – Вот такая!..

Я потянул за уголок стопку счетов за коммунальные услуги, лежавшую на стойке и дожидавшуюся, когда ее разберут.

– А мне нравится, как ты выглядишь, – сказал я. – К тому же есть вещи гораздо важнее.

– Ага, – сухо отозвалась Лора. – Но и тут она меня оставила с носом. Сначала она устраивается на неоплачиваемую стажировку на MTV, потом ее замечает продюсер, подыскивающий новую телеведущую, и вот так, шутя, без образования, она станет суперзвездой. А я, человек, который отказывается от развлечений ради учебы и хороших оценок и заканчивает университет с достойным дипломом, проведу остаток своей жизни за бумажками, на работе, на которую всем плевать.

– Я думал, тебе нравится работать в образовательной сфере.

– В том-то все и дело! Говоришь человеку, что работаешь в сфере образования, и он воображает тебя кем-то вроде Робина Уильямса из «Общества мертвых поэтов». А на деле я просто слежу за тем, чтобы запасы бумаги и маркеров для магнитных досок никогда не иссякали.

– Благодаря тебе все держится на плаву. «О, капитан! Мой капитан!»[15] – с улыбкой проговорил я, но Лора по-прежнему смотрела в окно, на наш запущенный сад. – Не понимаю, почему тебя так манит жизнь Матильды.

Она вздохнула:

– Этого я не говорила. Но я знаю, что, если бы я и захотела так жить, ни за что не смогла бы. Мне далеко до таких вот девчонок.

– Каких – таких?

– Бунтарок. Которые вытворяют что вздумается, и им все сходит с рук.

* * *

Сэл что-то пробормотал в ответ, и я открыл дверь. Он уже не спал, а лежал, закутавшись в одеяло, и смотрел в окно – кажется, на раскидистое дерево, растущее неподалеку. Из этой комнаты открывался лучший вид во всем доме: на поля вдалеке и на бо́льшую часть сада. Места тут хватало только на двуспальную кровать и еще кое-какую мебель. Уютно. Когда мы только сюда переехали, я предложил Лоре сделать спальню именно здесь, но она предпочла просторную комнату на чердаке, с трехстворчатым шкафом, прилегающей ванной комнатой и без всякого вида.

– Доброе утро, – сказал я и поставил чай на прикроватный столик с зеркалом. В нем мелькнуло мое отражение, и в первый миг меня даже испугали очертания собственной шеи и подбородка с незнакомого угла. Это был я, но не тот, которого я знал.

Сэл выглядел неважно – взлохмаченный, заспанный.

– А сколько сейчас времени? – спросил он, потирая глаза.

– Одиннадцатый час, – ответил я, прислонившись к закрытой двери.

Он испуганно округлил глаза, вскочил и начал судорожно искать телефон.

– Черт, что ж ты меня не разбудил? – Он схватил с пола джинсы и обыскал карманы. Экран вспыхнул от его прикосновения, а плечи резко поникли, стоило ему увидеть, что новых сообщений нет. Но Сэл тут же начал набирать свое, опустившись на кровать.

Я сел на стул, стоявший в углу, – Лора купила его в «Икее», чтобы гостям было куда класть вещи. Жесткие деревянные перекладины впились мне в спину.

Сэл бросил телефон на кровать экраном вверх и сел у стенки. Поправил подушку повыше, чтобы было удобнее, взял кружку с чаем в одну руку, а другой потер лицо.

– Не писала она? – спросил я, позабыв о своем намерении говорить о чем угодно, кроме Матильды.

Сэл не ответил. Я явственно чувствовал исходящую от него нервозность, эту смесь дикой усталости и настороженности, которая несколькими годами раньше непременно проявилась бы в неуемном желании курнуть. Но сейчас он не стал спрашивать, нет ли у меня травки. А только начал отбивать ногтями по кружке ожесточенный, монотонный ритм.

– Что ж, это, наверное, конец, – с сочувственной улыбкой проговорил я. – Можешь оставаться у нас, сколько тебе будет нужно, договорились?

Он перестал барабанить и посмотрел на меня:

– Что?

– Тебе ведь нужно время, чтобы прийти в себя. А за вещами на квартиру съездим на моей машине, когда Матильда, скажем, будет на работе. В какое время это лучше сделать?

Он нахмурился, но взгляд у него был лукавый, казалось, он изо всех сил пытается сдержать улыбку.

– Ты же не хочешь сказать, что… Ох, Ник. Нет.

– Что? – На затылке у меня выступил холодный пот.

– Мы не расставались. Понимаешь, у нас такое постоянно.

– Такое – это как вчера вечером?

– Ага. – Он глотнул чаю.

– И так каждый раз? На улице стоит толпа зевак, она говорит тебе, что все кончено, ты сходишь с ума на глазах у всего Эшфорда, задыхаешься, бьешь себя в грудь. Это у вас обычное дело? Серьезно?

– В целом так, хотя вчера все слегка вышло за рамки.

Я покачал головой:

– Ох, Сэл…

Он прочистил горло, а на смену улыбке пришло нескрываемое раздражение.

– Оставь все эти братские нотации на потом. Я сегодня не в настроении.

Я не знал, что делать – то ли смеяться, то ли стукнуть себя кулаком по ладони от негодования.

– Не понимаю, почему тебя устраивает такое отношение.

– Ты ее не знаешь.

– Я знаю, что она ненавидит своего отца, потому что он бросил ее ребенком. Ты мне сам рассказывал. Это ведь все объясняет, разве не так? Она причиняет тебе боль, потому что ты мужчина, а отношение женщин к мужчинам формируется на базе отношений с отцом.

Сэл расхохотался:

– Это что еще такое, Фрейд для умственно отсталых? Ник, ну в самом деле. Черт возьми. Хватит уже всех без конца анализировать.

Мне захотелось его хорошенько встряхнуть.

– Смейся, если хочешь, но это чистая правда. Способность человека взаимодействовать с этим миром напрямую связана с тем, как он общался с родителями в детстве.

– Тогда мы с тобой обречены, – сказал Сэл, хохотнув. Он сделал большой глоток чая и проверил телефон.

– Я просто понять пытаюсь, – проговорил я, постепенно осознавая, что конца всему этому не предвидится.

– Нет, все не так, – сказал он. – Ты пытаешься окружить меня заботой, потому что именно так и поступал всю жизнь. И я это понимаю, Ник. Правда. Может, будь я старшим братом, я бы поступал точно так же. Но, когда я говорю, что ты о ней ни черта не знаешь, верь мне на слово.

– Сэл, я же старался. Я устроил вчерашний вечер…

– Ой, я тебя умоляю. Помнишь, как ты вчера кинулся с ней спорить, когда она, зайдя в ресторан, сказала, что тут жарковато? Или как ты на нее косился каждый раз, когда она упоминала о себе? Ты, видимо, думаешь, что никто этого не замечает, но ты же прозрачен, как стеклышко.

– Она и правда слишком много о себе болтает.

– Да, она себя любит! – с трудом сдерживая крик, воскликнул Сэл. – Ну а что тут такого? Ты хочешь, чтобы мы все себя ненавидели, страдали и всем это демонстрировали?

Я прокрутил в памяти детали вчерашнего вечера: взмах волос, уверенность, с какой она заказала вино, не спросив совета у официанта, не поинтересовавшись у сидящих за столом об их вкусах, холодное и спокойное принятие всех комплиментов, которые она тогда получила. Она себя любила. Она себя не боялась. Я понимал, что именно это меня и пугает.

– Я знаю ее гораздо хуже, чем ты, – согласился я. – Но мне очень важно, как она при мне себя ведет по отношению к моему младшему брату. Возможно, из-за нашего непутевого отца я считаю своим долгом быть с тобой единым целым. – На последнем слове мой голос дрогнул.

Сэл молчал добрую минуту. Он водил пальцем по краю чашки, а тишина между нами тем временем становилась все напряженнее. То была незнакомая территория.

Наконец он заговорил:

– Отчасти именно из-за отношений Тилли с отцом я в нее и влюбился. Она знает, каково это – быть ненужным. Быть покинутым тем человеком, который должен бы тебя любить. Мало кому известно это чувство.

Я не смог пропустить это мимо ушей.

– Он тебя любит, – заверил я. – Но по-своему.

Сэл невесело улыбнулся:

– Выходит, ты все-таки воюешь на стороне Пола Мендосы?

– Ты разве не помнишь, как он старался, когда мы были маленькими? Он ведь и впрямь старался. Матчи «Арсенала»…

– …на которые брали тебя, а меня – ни разу.

– Или как мы ездили любоваться на рождественские гирлянды, как он тебя предупреждал, что мы скоро проедем твой любимый домик…

– Ага, – отозвался Сэл. – Гирлянды я помню. Помню, в какой-то год я от восторга выплеснул шоколад на сиденье в машине, и поездки прекратились. Как такое забудешь.

Я прикусил губу. Сэл был прав. Я помнил совсем другое. Поездки на стадион, голос папы, зачитывающего программу матча, пока мы ждем начала игры, размокшие полоски картошки фри в кульке из газеты по пути домой. Для меня эти дни особенно много значили. А Сэл ничего этого не видел. Но что мне с этим делать? Вышвырнуть из памяти все хорошие воспоминания об отце, которые и так можно сосчитать по пальцам одной руки, притвориться, что ничего не было? Как нам, людям, воспринимать окружающих, если лишить нас опыта общения с ними? Мы ведь не статуи, застывшие в неизменной позе, а переменчивый туман, облака, которые похожи то ли на собак, то ли на кошек – в зависимости от того, кто на них смотрит. Эта мысль так утешает – и будит тоску.

– Ты всегда был любимчиком, – продолжил Сэл. – Еще бы, первенец. К тому же вовсе не ты разрушил его жизнь, спустив курок ружья, из которого вылетела пуля. Это я размазал ошметки ее мозга по его загорелой коже. Это я отнял единственного человека, который его обожал. С какой стати ему меня любить после такого?

Эти слова вспороли мне нутро. Хотя с губ брата они слетели легко и беззаботно, будто он прокручивал их в уме так часто, что они утратили свою силу. Стали привычными, как рука или нога.

Меня тоже посещали похожие мысли, но за пределы моей головы они не вырывались.

– Ты смотришь на Тилли и видишь сплошную драму, – продолжал Сэл. – Но мне как раз это и нужно. Как наркотик. Каждый день что-то да происходит, что-то такое, что напоминает мне о том, что я жив, мешает зацикливаться на боли, которая, мать ее, сочится внутри меня точно из сломанного крана.

Я уперся взглядом в ковер и кивнул.

Послышался тихий стук в дверь, она приоткрылась, и в щели показалось лицо Лоры.

– Привет, – сказала она и робко улыбнулась Сэлу. – Как себя чувствуешь?

– Да так. Жду весточки.

– Если хочешь, пожарю мясо и яичницу. Еще пиво есть, будешь?

Сэл показал ей большой палец в знак одобрения, и она прикрыла дверь, бросив на меня взгляд. Не считая нашего разговора на кухне, Лора со вчерашнего вечера была удивительно молчалива. Я все думал, а не всплыли ли утром в ее протрезвевшей голове слова Матильды: «Сальваторе мне все рассказал об этой твоей девице. Которая сбежала».

Сэл принялся набирать еще одно сообщение.

– Она ответила?

Он не отозвался, но все и так было понятно.

Когда он отложил телефон в сторону, я проговорил:

– Скажи мне вот что. Почему появление Тесс так вывело Матильду из себя?

Сэл вздохнул. Он провел ладонью по волосам и замер, не опуская руки.

– Несколько недель тому назад мы разговаривали, и меня после трех стаканов пива угораздило сказать, как было бы здорово, родись у нас ребенок. Случайно ляпнул. Не уверен даже, что и правда этого хочу.

– Важно убедиться, что у вас есть понимание в таких вопросах.

– Да, вот только с Тилли так не получится. Такой маститый стратег, как Ник, у которого вечно все расписано наперед, вряд ли это поймет, но мы живем сегодняшним днем, одним моментом, будущего для нас попросту не существует.

– И что же дальше?

– Она сказала, что из нее выйдет ужасная мать. Ей не хочется портить жизнь еще одному существу. – Он поставил чашку на столик. – Думаю, увидев Тесс, она забеспокоилась о том, что я, возможно, жалею, что у меня нет детей. Думаешь, Тилльс – железная леди? Ну да. А ей только и нужно, чтобы ты так думал.

Я невольно восхитился Матильдой, а может, просто почувствовал облегчение при мысли о том, что мы наконец нашли точку соприкосновения. Мы оба знали свои слабости.

Телефон Сэла просигналил, и он схватил его. А потом начал яростно что-то печатать, а лоб его прорезали складки, как корешок зачитанной книги.

– Мне пора, – бросил он, натягивая джинсы.

– А как же завтрак? – сказал я, но он уже выскочил за дверь и застучал ногами по лестнице, втаптывая в пыль свое напускное спокойствие. Нет, вчерашняя ссора явно была из ряда вон.

– Извинись за меня перед Лорой, – крикнул он и захлопнул входную дверь.

Я подумал о Матильде, о ее признании себя, о том, как она научилась жить, не ища чужого одобрения. Она влекла и отталкивала меня, подобно магниту. Оба полюса оказались одинаково сильны. И подобно тому, как магнит может либо сдерживать, либо вызывать хаос в зависимости от того, как рядом с ним ведет себя другой предмет, Матильда могла изменить мой мир – к добру или к худу. Она была неудержимым огнем, а я – наблюдателем. Зачарованным. Испуганным.

Еще один человек однажды пробудил во мне точно такие же чувства.

* * *

…
От: Анны
Кому: Нику
Тема:
Я исполнила все, что была должна.
Распродала себя по фрагментам, о существовании которых напрочь забыла. Нет, речь не о руках, ногах и прочих очевидных частях, а о крошечных кусочках с запястий и лодыжек, о глубоких царапинах, о лоскутках плоти с внутренней стороны бедра или с подошвы, таких ничтожных, что и не заметишь, пока в один прекрасный день не потеряешь равновесия. Эти маленькие потери трудно отследить с течением времени, но они есть. Никто не замечает, как ты отсекаешь от себя фрагмент за фрагментом, пока не наступает такой миг, когда отдавать уже нечего, но к этому моменту вся твоя ценность сводится к нулю.
Уродуешь себя ради тех, кто рядом, а все для чего?
Я исполнила все, о чем мне твердили.
И сломалась.


Часть 4

2018

Похороны состоялись в четверг.

На погребении настоял папа. Стоило оно вдвое дороже кремации, да и бумажной волокиты с ним больше, но папа упрямо твердил, что не допустит, чтобы его родного сына сожгли в печке и от него ничего не осталось. И по-моему, многие представители старшего поколения разделяют эту точку зрения. Их преследует навязчивое желание застолбить клочок земли в память о прожитой жизни, уподобившись школьнику, который в последний день учебного года выцарапывает на парте слова «зьдесь был я». Молчание длиной в несколько месяцев, а следом щедрый широкий жест – тоже вполне в отцовском духе.

Мне вспоминается наш с Сэлом разговор о том, каково это, когда тебя хоронят заживо. В детстве нас невероятно манило все мрачное и загадочное. Однажды Сэл прочел в «Ридерз дайджест» материал о старых могилах, которые раскапывают для повторного использования, и там говорилось, что после вскрытия гробов на внутренней стороне крышки порой находят царапины от ногтей. Их оставили те, кого погребли заживо. «Представь, каково это – знать, что умрешь, – сказал он тогда. – Во второй раз! Когда лежишь, а по всему телу, даже по заднице, ползают жучки, и ты понимаешь, что ничего уже не поделать. – Он содрогнулся от страха пополам с удовольствием. – Нет, я точно хотел бы, чтобы меня закопали!» Все оставшиеся у меня средства ушли на транспортировку его тела домой.

Я гоню от себя мысли о жучках, бегающих по телу моего брата. Но мрачными ночами – или когда за окном льет дождь – они так и лезут в голову.

Я заплатил приходскому священнику, чтобы он произнес проповедь у могилы. Сэл не был религиозным, как и все мы, но кому-то же следовало взять происходящее в свои руки или хотя бы связать воедино несколько слов. От мысли о том, чтобы сделать это самому, у меня пересыхало в горле. Казалось, это необходимая трата.

Процессия получилась сиротливая. Несколько человек в черных пальто и под зонтиками шагали, втаптывая в грязь свою лучшую обувь. Мы с папой возглавляли колонну и несли на плечах ноги Сэла, но на последнем повороте перед раскопанной могилой я споткнулся, и кто-то встал на мое место.

Стелла позаботилась о том, чтобы цветы возложили и на соседнюю могилу. Мы сделали все возможное, чтобы положить Сэла как можно ближе к ней. Когда все кончилось, Стелла с папой пошли с ним попрощаться, а я остался ждать у машины.

А потом все желающие почтить память Сэла собрались в пабе, и тут уж не осталось никаких сомнений, что его очень любили. В зале яблоку негде было упасть. Мы стояли группками с бумажными тарелками, на которых лежали сосиски в тесте и кусочки сэндвичей, порезанных на треугольники. Папа же разместился за барной стойкой.

«Прими мои соболезнования, Ник», – тихо говорили мне на ухо. Бывшие девушки Сэла, – кроме Тесс, которая не нашла в себе сил прийти, – обнимали меня за шею и оставляли влажные пятна на моем пиджаке. Парни хлопали меня по спине и прятали рты за стаканами с пивом.

Приехало даже несколько нью-йоркских приятелей Сэла. Похвально, ничего не скажешь. Они пожали мне руку, а в перерывах между тем, чтобы в очередной раз откусить изрядный кусок фруктового кекса, говорили что-нибудь вроде: «Он всегда был душой компании! Кто бы мог подумать! Он не страдал депрессией?» Но те из них, кто знал Сэла близко, не задавали дурацких вопросов. Я поблагодарил их за приезд и купил каждому выпить.

А вот Матильда прилететь не смогла. Видимо, она уже успела перебраться в Лос-Анджелес, и похороны совпали с кастингом на роль ведущей в пилотном сезоне. Но она прислала цветы. Белые, мать их, лилии.

Может, и ей невыносимо все это видеть, предположила Лора. Да и потом, ты бы ей все равно не обрадовался. Будь благодарен.

Будь благодарен.

* * *

Ах да, Анна тоже пришла. Наверное, стоит об этом упомянуть.

* * *

Я оставил папу и Стеллу у могил, а сам направился к дороге. Ливень сменился изморосью, я поднял повыше воротник пальто и закурил.

Впереди, у ворот, я разглядел фигурку под зонтом. И узнал ее моментально. Во всей ее позе, даже несмотря на дождь, читалась непоколебимость. Я глубоко затянулся.

Поравнявшись с ней, я поднял взгляд. Ее лицо почти не изменилось, разве что казалось теперь чуть старше, чуть симпатичнее. С нашей последней встречи на свадьбе прошло несколько лет. На ней было черное платье и жемчужная нить, смотрела она печально, и, хотя накануне похорон я гадал, появится ли она, попадутся ли ей на глаза в интернете бесчисленные некрологи Сэла, в тот миг я поймал себя на мысли о том, что лучше бы она не приходила.

Она подалась ко мне, и я ощутил на шее прохладное прикосновение кожаной перчатки. Никто из нас не проронил ни слова. Я все думал, какова она, допустимая длительность таких объятий, и кто из нас отстранится первым.

– Даже не знаю, что сказать, – призналась она, уткнувшись в мое пальто.

– Только не говори, что соболезнуешь, – попросил я, спрятав за спину руку с сигаретой. – Это и так все говорят, но не уверен, что смогу принять соболезнования от тебя.

Она разжала объятия.

– Здорово, что ты приехала.

Анна потупилась.

– Я долго сомневалась, но… – Она подняла на меня глаза. – Я любила Сэла. Ты это знаешь.

– Знаю.

– Я бы сказала еще, что очень рада с тобой повидаться – жаль только, повод неподходящий, – продолжила она. – Давненько не виделись.

Я отвернулся, чтобы выдохнуть дым, и кивнул.

– Неудобно, наверное, было сюда добираться из Шотландии?

Анна нахмурилась:

– Да нет, я оттуда несколько месяцев назад уехала. Сейчас опять живу в Эшфорде.

– Вот как.

– Долгая история, – сказала она и заправила прядь за ухо.

Я прочистил горло, чтобы ответить, но слова не шли с языка.

– Я думала, Сэлу лучше, – продолжала Анна, опустив взгляд на свои руки, обтянутые перчатками. – Знаю, такие вещи никогда не проходят, но, когда мы с ним еще общались, мне казалось, что он непременно выкарабкается.

Я пожал плечами, будто эта мысль была мне в новинку, будто она не вспыхивала ярчайшими красками у меня в мозгу каждый день после того полета через Атлантику.

– Расставание с девушкой его подкосило.

Анна медленно кивнула:

– Та француженка, о которой ты мне несколько лет назад рассказывал? Он ведь души в ней не чаял, да?

– Как это ни удивительно, – с мрачноватой усмешкой отозвался я. – У нее была странная власть над ним. Я никогда этого не понимал, хотя, возможно, дело в том, что я не понимал его самого.

– Но сердцу-то не прикажешь.

Я прислушался к стуку дождевых капель по кожистым листьям вечнозеленого кустарника, растущего неподалеку. Черная ограда блестела. Все казалось четким и ярким, чувства обострились, как это бывает всякий раз, когда смерть заглядывает в гости и тебе ненадолго приоткрывается истинная глубина вещей.

– Поедешь в паб? – предложил я. – Там будет несколько знакомых лиц. А заодно можно будет поучаствовать в неловких разговорах и понаблюдать, как папа напивается вдрызг.

Анна посмотрела на дорогу.

– Думаю, лучше мне воздержаться. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, особенно сегодня.

Я проследил за ее взглядом – он скользнул в сторону моей машины, стоявшей в нескольких футах от нас, двух глаз, делавших вид, что вовсе не следят за нами.

– Ах да. Справедливо.

– И все-таки я соболезную, Ник. – Она снова потянулась ко мне и поцеловала меня в щеку. – Уж прости меня за это, но иначе невозможно.

Она отошла в сторону.

Я спрятал руки в карманы.

– В детстве Сэла мучили кошмары. Мне даже случалось снимать его с подоконника. И я все думаю: а может, в тот первый раз, когда он выпал из окна, ему тоже приснился кошмар, но некому было его остановить. А потом он, наверное, понял, что будущего у него нет. Он всю жизнь пролежит в постели. И никогда уже не встанет. Ведь чтобы выпить моющее средство, надо совсем отчаяться, правда? Надо очень захотеть распрощаться с жизнью.

Анна притихла. Она смотрела, как я пинаю землю. Дождь кончился, и она закрыла зонтик.

– Я знаю, каково это, когда у тебя нет дома, – сказала она, – и когда даже среди родных ты чувствуешь себя чужаком. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь тебя полюбил, – только и всего. Вот что толкает тебя на отчаянные поступки.

Она распрямилась, как человек, собравшийся попрощаться, но замерла на месте.

– Может, все же посидим в пабе как-нибудь потом? – предложила она, прижав ладони к влажным щекам.

– С удовольствием.

Она стала отдаляться. Я затянулся угасающей сигаретой и прислушался к затихающему стуку ее кожаных сапожек по влажной мостовой.

«Обернись», – мысленно твердил я ей. И добравшись до конца дороги, где ее уже было не видно из окон машин, стоявших у кладбища, она обернулась.

* * *

Вскоре Анна написала мне и спросила, много ли я читаю. Да нет, почти ничего, ответил я. Но ты ведь всегда хотел быть писателем, заметила она. Как можно писать, если сам ничего не читаешь? Я взял небольшую паузу, а потом напечатал: все так, но я и писательство забросил. На это она ничего не ответила.

Через несколько дней от нее снова пришло сообщение: «Только что дочитала книгу, которая, мне кажется, тебе бы понравилась. Раймонд Карвер, «О чем мы говорим, когда говорим о любви». Почитай. По-моему, это прям твое».

Я не ответил, но в ближайший же обеденный перерыв сходил и купил книгу.

Это оказался тоненький сборник рассказов о немолодых мужчинах и женщинах, которые пытаются разобраться в себе. У героев обязательно что-нибудь не ладится в жизни – либо в браке, либо на работе, либо в отношениях с друзьями. Все они надломлены. А когда им задают вопросы, они могут, скажем, невпопад начать рассуждать о погоде, а то и вовсе молчат. Я читал по рассказу каждое утро, пока ехал на работу, под плей-лист с классической музыкой, который загрузил, чтобы заглушить голоса окружающих.

Дочитав последнюю страницу последнего рассказа, я уставился в окно поезда, силясь понять, что же Анна хотела мне всем этим сказать.

Это продолжалось еще некоторое время. Мы обменивались названиями фильмов, которые стоило посмотреть, или книг, или песен. Мы не имели права говорить то, что хотелось, а если бы нам это позволили, вовсе не факт, что мы воспользовались бы этим правом. Мы предпочитали, чтобы за нас говорили поп-культура и другие люди. В этом чувствовалось даже какое-то постоянство. Мы всегда могли вернуться к названной книге или песне, и это было все равно что вновь услышать то, что говорит тебе собеседник, хотя в действительности мы оба молчали. Слова и смыслы мы подгоняли под свои сиюминутные потребности.

Да, то были выдумки и фантазии, и, думаю, мы оба это понимали, но нас все устраивало. Пожалуй, так все казалось даже реальнее.

Желание / сочинила Анна

Есть у меня один страх он таковстоит мне только тебе покориться и я сразу же стану ненужнойты перестанешь писатьпересохнет пера остриеи ты станешь как все остальные мужчиныкак все текто сгорал на костре своих неуемных желанийкак Генрих[16] который грезил об Аннеради нее поссорился с Римома потом обезглавил ее и сказалчто она его околдовала

В голове у меня каждый раз прокручивается одна и та же сцена. Можно сказать, мы с ней уже сроднились.

* * *

Мы едем в Венецию на исходе ноября.

Наш отель – розовое квадратное здание с выбеленными стенами – стоит на берегу Гранд-канала. Номер тесный и почти пустой – ничего, кроме кровати и шаткого шкафа. Двойные двери ведут на узкий каменный балкончик с видом на воду.

Мы трахаемся все выходные напролет.

Давай займемся любовью, говорит она в первую ночь, и я повинуюсь – двигаясь неспешно, поглаживая ее волосы, как она любит. Потом мы трахаемся у стены. Она просит поднять ее, и я закидываю ее ноги себе на пояс. Она обнимает меня за плечи, и от ее прикосновения по рукам разливается сила. Мы занимаемся любовью и другими способами, но всегда лицом к лицу. Она говорит, что хочет меня видеть, хочет знать, что это я.

А потом мы распахиваем двери у изножья кровати и смотрим, как пляшут на ветру белые занавески. За окном виднеются крыши и алый закат, а мы лежим на простынях, и я почти не обращаю внимания на городской пейзаж.

Потом мы заказываем еду в номер и подолгу моемся в душе.

На второй день она вытаскивает меня из постели, и мы идем на прогулку. То и дело спотыкаясь, переходим площадь с церковью на углу и детьми, затеявшими игру на мостовой. Солнце отбрасывает блики на облупившиеся цветные стены. У каждой двери и окна стоят горшки с красными геранями, и я, закрыв глаза, вдыхаю их аромат.

На ней легкое белое платье и соломенная шляпа. Посреди площади нам встречается группка морщинистых стариков – они смотрят на нее одобрительно и обращаются к ней как к своей. Она улыбается, пожимает плечами и берет меня за руку, и стоит старикам меня заметить, как у них отвисают челюсти.

Мы пьем пиво за столиком в кафе. Я оплачиваю счет, и она ведет меня за руку в маленькую церквушку. Я прислоняюсь к скамье и наблюдаю, как она ахает, любуясь фресками и игрой света. Вскоре от золотого блеска ей делается дурно, и мы выходим на залитую солнцем улицу, я придерживаю ее рукой за талию.

Мы находим еще одно кафе и садимся за еще один столик. Нам приносят графин домашнего вина, и мы, придвинувшись поближе друг к другу, пьем его маленькими глотками, а на губах остаются яркие следы. После первого бокала она поворачивается ко мне и дарит долгий поцелуй. Ей плевать, кто нас видит.

А потом я поворачиваюсь, чтобы налить нам еще вина, и замечаю первую нить паутинки, протянувшуюся от моего бокала к ее. Крошечный паучок старательно работает лапками, выплетая из нашего настоящего прошлое. Я рву паутину и прячу ее в кулак.

В последний вечер у нас заканчиваются деньги. Мы делим на двоих самый дешевый ужин и запиваем его красным вином.

Потом проводим час в постели, и я выхожу на балкончик покурить. Вдалеке садится солнце, а мимо плывут гондолы, и я слышу смех и плеск воды.

Она встает с кровати и подходит ко мне сзади. Не проронив ни слова, льнет к моей спине, сливается со мной воедино. Когда она прижимается ко мне всем телом, я чувствую торопливый, мощный ритм ее сердца, похожий на сирену, и вдруг понимаю, что она – такой же человек, как и я.

Весна 1997

В тот день мы должны были идти в школу.

Утром мы с Сэлом зашли в автобус и устремились к задним сиденьям, на которых уже раскинулся Дэз. Он убрал ноги, и мы тяжело плюхнулись рядом, словно карманы у нас набиты свинцовыми гирями.

– Выглядите паршиво, – заметил Дэз, перебросив галстук через плечо.

Я прислонился виском к оконному стеклу и прикрыл глаза. Ночью я почти не спал и надеялся, что он уловит намек и поймет, что мне сейчас не до его подколок.

– Как дела, Сальваторе? – спросил он, взъерошив брату волосы.

Сэл дернулся в сторону.

– Отвали, Даррен, – сказал он и поставил согнутую в колене ногу на соседнее сиденье, чтобы отгородиться от Дэза.

Автобус притормозил на следующей остановке, и Дэз протяжно присвистнул, когда в салон зашла девочка. На ней была гимназическая форма, и каждое утро, когда она искала свободное местечко, на ее лице читался страх.

– Привет, красотка! – крикнул ей Дэз. – Иди сюда и присядь мне на лицо, если хочешь!

– Ей лет двенадцать, не больше, – заметил я. – Ты нормальный или как?

Он вскинул руки:

– Я что, виноват, что в наше время семиклашки выглядят куда взрослее? Рожа у нее так себе, но формы, формы-то какие!

В Эшфорде было две гимназии: мужская и женская. В них поступали те, кто хорошо сдавал экзамен «Одиннадцать плюс», и оттуда лежала прямая дорога в университет и на достойную работу. Те же, кто сдавал экзамен неважно, шли в общеобразовательную школу и в большинстве случаев бросали ее в шестнадцать лет ради работы за кассой супермаркета или чтобы получить пособие по безработице. Как раз в такую школу мы все и попали.

– Куда тебе с гимназистками, – бросил Сэл, скручивая косяк.

– Да они же там все тайные лесбиянки, – со вздохом сказал Дэз и закрыл глаза. – Неправильно это – держать взаперти столько похотливых девчонок. Им нужен парень, который понимает, что к чему.

– И, конечно, лучше всех на эту роль подходишь ты, – съязвил я, глядя в окно на вращающуюся дверь офисного центра, запускавшую внутрь вереницу людей в костюмах. Все торопятся зайти, а выйти – никто.

– Черт возьми, – отозвался Дэз, – да у меня бы там просто глаза разбежались.

– Я с вами домой не поеду, – сообщил Сэл, пряча косяк в карман.

– На свиданку собрался? – поинтересовался Дэз.

– Почему? – спросил я, глядя мимо Дэза на брата.

– Математику не сделал. Гаденыш дал мне отсрочку, но сказал, что, если я снова не справлюсь, меня оставят после уроков.

– Он у нас вел в прошлом году, – фыркнув, сказал Дэз. – Та еще тварь.

– О да. Он меня просто терпеть не может, – подтвердил Сэл.

– Возможно, это как-то связано с тем случаем, когда ты спрятался под столом и написал белым корректором «мразь» на его лакированных кожаных туфлях, – напомнил я.

– Вот это был номер! – покатываясь со смеху, сказал Дэз. – Поверить не могу, что тебя не исключили.

Сэл пожал плечами.

– Мне сказали, что меня выгнали бы, не случись это все вскоре после… – Он осекся и посмотрел в окно. – А по-моему, я просто всем показал свою творческую натуру.

– Ну вот что! – сказал Дэз. – А не пошло бы оно все в задницу, а? Не станем мы под них прогибаться. Давайте-ка проведем этот день, как нам самим вздумается. Ваш папа ведь на работе, так? – Он сунул руку в рюкзак и извлек видеокассету. – Я у брата новую порнушку стащил! Офигенная!

Сэл подался вперед:

– Я за!

– А ты, Николас? – спросил Дэз и похлопал меня по спине.

– У нас же скоро экзамены, Дэз. Сейчас очень важный год.

– Дружище, поздняк метаться, либо тут что-то есть, – он указал двумя пальцами на лоб, – либо нету. Пойдем. Не так уж часто выдается такая возможность. Сейчас или никогда.

Когда я, сдавшись под их напором, поднял руку в знак согласия, они радостно заулюлюкали, а Дэз нажал на красную кнопку «СТОП». Мы вприпрыжку добежали до водительской двери, Дэз послал девочке воздушный поцелуй, и я вытолкнул его на улицу.

– Будет тебе, – сказал я.

– Тоже мне, защитник нашелся, – сказал он и протянул мне сигарету.

– Пусть едет себе, оставь ее в покое. – Я поднес ладонь к сигарете, прикрывая ее от ветра, и щелкнул зажигалкой.

– Да пусть катается, на чем хочет, не переживай ты так за нее, – сказал Дэз, проводив отъехавший автобус похотливым движением бедер. – Я всего лишь образец того, что ее ждет в реальном мире.

Мы зашагали по тротуару, а Дэз все крутил в руках рюкзак с кассетой, придерживая его за лямки. Мимо проносились легковушки и грузовики, и в воздухе стояла бензиновая вонь, как всегда в час пик. Нам приходилось чуть ли не кричать, чтобы слышать друг друга.

– А мне нравятся гимназистки, – сказал Сэл, взвалив рюкзак на плечо.

Дэза это почему-то страшно насмешило.

– Да откуда ты знаешь? Ты хоть одну девчонку в своей жизни лапал?

– Я не девственник, – сказал Сэл, вынимая сигарету.

Я застыл и посмотрел на моего четырнадцатилетнего братца:

– Что?

– Да хорош, – осек его Дэз. – Ты склеил цыпочку? Не надо нам лапшу на уши вешать.

Сэл с улыбкой закурил.

– Не хочешь – не верь.

– И кто она? – спросил я.

– Вы ее не знаете.

Дэз закатил глаза:

– Никаких следов! Удобненько!

– А мне плевать, веришь ты мне или нет, – сказал Сэл и зашагал дальше. – С какой стати мне называть ее имя? Чтобы ты написал «шлюха» на ее шкафчике или еще какую-нибудь глупость выкинул?

– А где все случилось? – спросил я, нагнав его.

– У нее дома после школы. Когда я помогал ставить декорации для школьного театра. Мы освободились пораньше, и она предложила зайти к ней, посмотреть что-нибудь.

– Ага! – подал голос Дэз, шагавший чуть поодаль. – Так, значит, она в театре занимается.

Сэл резко обернулся.

– Слушай, Даррен, отвали, я серьезно. Я не скажу тебе, как ее зовут, а ты не будешь допытываться. А если все же узнаешь и скажешь об этом ей или еще кому, я тебе глотку перережу, – проговорил он, сжав кулаки.

Дэз отступил назад:

– Боже, Сэл. Да уймись ты.

Некоторое время мы шли в тишине, обгоняя скопившиеся на дороге машины. Постепенно дома вокруг стали больше. Зелени вокруг прибавилось, тротуар сузился, и нам пришлось идти гуськом. Сэл шагал первым, Дэз замыкал шествие. У меня в голове теснилась уйма вопросов.