– Не совсем точная фраза, ты не находишь? – говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Что «окружены роскошью» те, кто здесь отдыхает. А не те, кто работает.

– И ты еще гуманитарий? – шутливо ужасается мать. – Ты не видишь прямого значения слов! Да и те, и те окружены роскошью. Они в одинаковых условиях.

– Нет, они в разных условиях, мама.

Стоит ли начинать этот разговор, корит она себя, но иногда трудно остановиться.

– Лидусь, ну зачем ты все усложняешь? Я нахожусь в таком чудесном месте, может быть, лучшем месте в нашей стране, ты же не будешь с этим спорить? Сосны, этот дворец, а запах какой? А? Богатый запах, Лидусь. Это пахнут сосны, духи и дымок для гриля. Я вчера разложила этот запах на составляющие. Разгадала его формулу. Ай да я! Ты знаешь, какой у меня нюх?

Она заливисто смеется.

– Чудесный запах, – без улыбки соглашается Лидия. – Но это не твои сосны, не твои духи, не твой дымок для гриля.

– Да как же не мои, если я ими дышу?

– Да не твои.

– Да мои, Лидусь! И креветок ты только что поела. Так же, как и гости. Даже больше, Лидусь, потому что одна порция – семь тигровых креветок, стоит пятьдесят евро, особо не разбежишься, даже гости крякают. А ты четыре порции съела. Как олигарх! – Мать хохочет на весь кабинетик. – Ты сама себя отравляешь ненужными мыслями. Все проблемы у тебя внутри, не снаружи.

– Ладно, мамуль, – Лидия вздыхает. – Наверное, ты оптимистка, а я пессимистка. Глупо спорить.

– Да, лучше не спорить, – соглашается мать. – Кстати, я поговорила с Аркадием Артуровичем. У них есть место в пиар службе.

– Пиар – это не мое.

– Как не твое? Ты же журналистка.

– Это другая профессия. Можно сказать, противоположная.

– Как противоположная? Аркадий Артурович сказал, что у них работают журналисты.

– Бывшие. Те, у кого не получилось.

– А у тебя получилось?

Видимо, такой уж день выдался. Без споров никак.

– Нет, мама, – ненавистно говорит Лидия. – Получилось у тебя. Ты сидишь тут на задворках чужого пира и радуешься этой тарелке. Ты королева мира.

– Господи! Ну почему ты так криво все видишь?

– Потому что не надо меня унижать. Я журналистка. По сравнению с пиарщиками это крутая профессия.

– За тридцать тысяч рублей? А у них зарплата две тысячи долларов.

– Деньжищи-то какие!

– Тебе надо сразу все? – догадывается мать.

– О да, я похожа на человека, которому надо сразу все.

– Лида… – Мать вздыхает. Лицо у нее серьезное, неподвижное, без этих ее восторженных двиганий бровями, губами, зрачками. – Ты считаешь, что жизнь ужасна?

– Разумеется, она ужасна. Ведь мы однажды умрем.

– Да, жизнь ужасна, – неожиданно соглашается мать. – Но еще она чудесна.

– Диалектический материализм? Да-да, я знаю, вам это с детства вбивали в голову. Понимаешь, у нас просто разные представления о чуде. Для тебя чудо – это то, что Мокеева дала тебе работу директора магазина.

– Кстати, там такая история…

– Мама, – Лидия отставляет тарелку в сторону и наклоняется над столом, чтобы придвинуть лицо как можно ближе к матери – так, будто сейчас им нужно обсудить что-то очень тайное. – Ты действительно этого хотела?

Мать, кажется, бледнеет.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты всегда говорила, что имеешь то, что хочешь. Ты этого хотела?

– Чего этого?

– Вот этого всего.

– Этой работы? Да. Мне нравится… Я знаю, почему ты грустная. Тебе нужно мужа. Я очень хочу, чтобы появился человек. Хороший человек. Просто хороший человек, в которого ты влюбишься. И мне нравится моя работа. Лидуся, я не заработала так уж много в своей жизни, но… Но мне и не надо много.

– Твои года – твое богатство?

– А ты знаешь, что твоя старая мама знала автора этой песни! – вдруг гордо говорит мать. – Чем не чудо?

Господи, боже мой. Это когда-нибудь кончится?

– Он написал еще «Снегопад, снегопа-а-ад, не мети мне на ко-осы». – Мать поет с грузинским акцентом. – Его звали Леша, он у Семена в сервисе обслуживался. Большой человек, армянин.

– Композитор?

– Он не был композитором. Он был генералом милиции. Песни были его хобби. Об этом никто-никто не знал. Узнали только, когда он ушел на пенсию!

Лидия вздыхает.

– Он был начальником уголовного розыска Московской области! Ты не веришь, Лидуся? Действительно, это кажется невероятным. Начальник уголовного розыска – и такие песни.

Обратно Лидия едет одна. На «мерседесе». Мать осталась на работе и приедет только завтра утром. Настроение у Лидии неплохое, ей даже неловко, что она взъелась на мать. Просто она не любит, когда мать пытается ее принизить. Нет, ну человек только неделю на новой работе, а уже учит, какая профессия хорошая, какая плохая. Откуда такая самоуверенность?

– Остановите здесь, – говорит она. – Мне надо купить хлеба.

Она заходит в супермаркет: сегодня мы устроим маленький пир. Тут ей приходит в голову: она не сказала матери, что договор продлили. Ну, ладно, завтра скажу. Лидия катит тележку перед собой. Высокий красивый мужчина в пальто и джинсах, увидев ее, делает вид, что остолбенел. А потом начинает ходить за ней, как привязанный. Можно подумать, что он карманник, несмотря на то, что хорошо одет. Карманники, говорят, иногда выглядят, как лорды. Но она не думает, что он карманник, и вот почему: это сама Лидия не похожа на человека, у которого есть что украсть карманнику, похожему на лорда.

Мужчина ходит за ней след в след. И обокрасть не решается, и заговорить боится. Какой нерешительный…

Ему тоже нужна перловка? Как интересно.

– Первый раз вижу человека, который берет перловку, – говорит он.

– Это моя любимая крупа.

– И моя. А вас как зовут?

– Зачем вам?

– Захотелось познакомиться, – говорит принц. – Меня зовут Владимир. Володя. А вас как?

– Меня зовут Лидия.

– Лидия, а ну ее, эту перловку. Поехали лучше в ресторан?

– Я не голодна.

– Поехали в кофейню. Или в кино. Или в клуб. Или на дискотеку.

– Или в Турцию, – говорит Лидия.

– В Турцию еще рановато, – смеется мужчина. – В Турцию попозже.

Ему лет сорок, он в прекрасной форме. Стройный, накачанный. Хорошая стрижка, а пахнет от него чудесным одеколоном. Никогда, ни при каких обстоятельствах такой мужчина не обратит на меня внимания. И даже теория выигрыша не поможет.

Что ему от меня надо?

– Что вам от меня надо?

– Да ничего не надо! Я люблю общаться. Я общительный.

Его не собьешь ничем. Он просто смотрит в глаза, улыбаясь, и у него есть ответы на все вопросы.

– Да я вас не отпущу, – успокаивает он. – Даже не надейтесь. У меня такой характер, я всегда получаю, что хочу.

– Я просто пойду домой, закрою дверь за собой и все.

– А я буду стоять у двери.

– Я не выйду.

– Выйдете. Я буду стучать.

– Я позвоню в милицию.

– Сто долларов и проблема решена. Еще и составят на вас полное досье, чтобы я время не терял на расспросы. Вы и ахнуть не успеете, а я уже с цветочками для вашей мамы, с коньячком для папы, с духами для старшей сестры. Ваши родственники растаяли и уже на моей стороне.

Круто, блин.

– Хорошо, – подумав, говорит она. – Давайте кофе выпьем.

Он и дальше безукоризненный. Он платит за ее продукты, успев сунуть в коляску огромную коробку «Моцарта» и бутылку «Мартини», он без раздумий идет к своей машине, даже не оглядываясь на Лидию, ведь у него в руках ее пакеты и сумка – если карманник, на – чтобы побыстрее; он везет ее в кофейню, рассказывая по дороге, как любит кататься на лыжах и смотреть кино, а ты любишь смотреть кино, а какое?

– Ты ведь не замужем? – спрашивает он.

И в кофейне говорит:

– Девушка, миленькая, давайте нам все, что на витрине, мы как-нибудь уже на месте разберемся. И винца, ага?

– Вы за рулем, – напоминает Лидия.

– Тысяча долларов и проблема решена, – говорит он. – Ну, за нашу встречу? Надеюсь, она перерастет в дружбу?

30

Дожив до старости, Борис Антонович Калаутов умудрился так и не завести семью. У него не было даже внебрачных детей.

Это выглядело очень странно для людей его поколения. Поэтому уже с семидесятых годов за ним стала осторожно ходить слава голубого.

Гадание на тему «а наш Боря – он не этот?» превратилось в любимую тему разговоров всех его друзей. Любимую тему споров, пари, догадок, разведывательных намеков. Иногда он усложнял задачу: появлялся в гостях с какой-нибудь серьезной дамой своих лет или ехал на отдых с молодой девчонкой, по виду студенткой.

А иногда звонил при друзьях и ласково говорил: «Виталик, ты меня ждешь?»

Это подливало масла в огонь, и споры никогда не утихали.

Постепенно он понял, что даже обязан поддерживать загадку неразгаданной, что если правда откроется, все будут разочарованы. Ведь людям нужны твои тайны, особенно если люди объявили тебя таинственным.

Споры друзей были однообразными, но никогда им не наскучивали.

– Все-таки, как вы думаете? Он это?

– Я думаю, да. Вчера я вышел от него, а на детской площадке за кустами бродит какой-то молодой парень. Кажется, парень ждал, что я уйду. Чтобы подняться.

– Ой! Ой, какая гадость!

– Да перестань. Он же не виноват, что таким родился?

– Все равно гадость.

– Я думаю, он не это. Иногда он так по-мужски смотрит. Ну по-мужски, товарищи! Меня не проведешь.

– О! Тебя не проведешь. Смотри, как я на тебя смотрю! Рр-р-р! Съел бы! Нет, ну я по-мужски смотрю?

– По-дебильному ты смотришь.

– Нет, по-мужски! Именно так мужчины и смотрят, дурочка. А Борька смотрит по-женски. Он завидует твоему бюсту, милая. У него такого нет.

– Ты определись: я дурочка или милая?

– Ты милая дурочка.

Через двадцать лет таких разговоров начались другие времена. Наступила эпоха политкорректности.

Теперь уже можно было делать некоторые выводы относительно того, как на самом деле ведут себя голубые. Их теперь стало количество, и обнаружились общие черты.

Споры вспыхнули с новой силой.

– Не знаю… За столько лет он проявился бы. Вот у нас мужик на работе: вообще не скрывает. Живет с парикмахером, купил отдельную кровать, потому что «Леша храпит».

– Так и сказал?

– Так и сказал. Никакого, там, смущения.

– А чего смущаться? Моя Ирка тоже купила отдельную кровать, потому что «Леша храпит».

– Надо худеть. И не будешь храпеть.

– Василий Петрович, дорогой, так ведь мне мой храп не мешает. Это Ирке мешает. Так что это ей надо худеть, не мне.

– Ха-ха-ха.

– Но все-таки храп вреден. Говорят, сердце может остановиться во сне.

– У всех сердце может остановиться. Вон Мокеев, какой крепкий мужик, а умер от инфаркта. Во время бодрствования.

– Правильно, он был толстый. Что и требовалось доказать.

– А вот наш Борька – худой. Это его йога ему помогает.

– Он блокадник. Они толстыми не бывают.

– Неправда.

– А бывают ли блокадники голубыми?

– Я думаю, что он не голубой. У него какие-то проблемы с потенцией. Ему мужчины не нужны, но женщин он… Как бы это правильно сказать? Боится.

– И детей не любит. Мой Тема схватился как-то за дверную ручку, знаете, у него такая латунная на террасе, так он та-ак посмотрел! И потом протер ее. И оглянулся: никто не видел?

– Фу!

– Сексуальная неудовлетворенность. Это синдром грязных рук.

– Ты как всегда ошибаешься. Это синдром грязных ручек.

– Ха-ха-ха.

– Что ты имеешь в виду?

– Да успокойся.

– Нет, что ты имеешь в виду? Почему это я «всегда» ошибаюсь?

– Господа, не ссорьтесь. В вашем возрасте это пошло.

– Ему не нравится, что я стала учиться на психолога. Он завидует.

– Он боится, что ты его бросишь. Довольна?

– Что ты имеешь в виду?

Короче, голубой превратился в импотента… А потом это перестало кого-либо интересовать, потому что тайны, подобно спиртам, выдыхаются, потому что все, кого это интересовало, стали старыми, потому что старым стал он.

Теперь он мог открыть тайну, но у него была обида, что за всю жизнь его никто не спросил прямо: почему?

На такой вопрос он бы ответил прямо, он перестал бы ломать комедию и наводить туман. Он уважал прямые пути к человеческому сердцу, хотя никогда их не видел. Он допускал, что они существуют, и оказался прав: они существовали. Воочию он увидел их на седьмом десятке лет, в очереди в БТИ, куда пришел оформлять купленную для вложения денег квартиру.

Что-то было в этой женщине, сидевшей на соседнем стуле, какой-то такой искренний интерес к жизни, что ему захотелось поразить ее. Он рассказал, что единственный из всей огромной семьи выжил в блокадном Ленинграде. Хотя был грудным ребенком и должен был умереть первым.

– Чудо, – сказала она. – Но такое бывает. Меня, например, нашли в степи. Я там провалялась больше суток, так сказали врачи, и меня не сожрали волки, не затоптали бараны, я тоже не умерла ни от голода, ни от жажды. Чудо!

– Чудо – согласился он.

Ему очень хотелось продолжить разговор, пригласить ее в кафе, и он, чтобы заинтересовать, чтобы не выглядеть старым распутником, признался, что у него нет и никогда не было семьи. Это ее страшно поразило.

– Как это? – воскликнула она. – Почему?

Калаутов по привычке начал юлить, говоря междометиями и делая паузы, он впустил в свою речь красивые, ничего не значащие слова, но он уже видел: эта смешная растрепанная женщина идет к сердцу напрямик.

И спрашивает именно то, что хочет спросить.

А он – переводчик шестидесяти семи лет, всю жизнь работающий со словами – наяву встречает такое умение впервые.

– Нет-нет-нет, – подняла она руку, словно желая заткнуть ему рот. – Вы мне тут философию не разводите, я и сама ее могу развести, моя первая любовь была философом и писателем. Вы мне скажите, почему?

– Жизнь – сложная штука…

– Вы голубой, что ли?

– Хи…

– Импотент? Но это же не препятствие, правда? У меня первый муж – знаменитый художник – он тоже из-за водки уже не мог, но он и на мне женился и еще потом на одной девушке из Красноярска…

– Да не импотент я, – осторожно оглянувшись на соседей, прошипел он.

– Эгоист, что ли? – Она совсем растерялась и из-за этого выглядела такой несчастной, словно у нее умер кто-то близкий. – Ну, не понимаю я, хоть убейте! Такой мужчина и не были женаты?

Зачем я начал этот разговор?

– Женщина какая обидела?

– Ладно, давайте закроем тему.

– Да я теперь не усну! Я первый раз встречаю, чтобы такой чудесный мужчина и… Вы не можете объяснить? – участливо спросила она. – Вы не можете объяснить так, чтобы я поняла?

Это прозвучало вызовом.

Объяснять было его профессией, и не мочь объяснить он не мог. У него была своя внутренняя клятва Гиппократа, он считал себя обязанным помогать непонимающим людям, причем, эта клятва была жестче врачебной – ведь в его профессии переводчика непреодолимых непониманий не существовало. «Вы не можете объяснить так, чтобы я поняла?»… Милая растрепанная незнакомка, да это чудовищный приговор в моем мире.

И как она угадала заклинание, отворяющее мои уста? – думал он впоследствии.

– У меня погибла вся семья, – произнес Калаутов. – Бабушка, дедушка, сестренка и мать. Мать умирала последней. Вы представляете, что это такое?

– Ах вот оно что! – зловещим тоном произнесла она и уперла руки в боки. – Да вы обижены на жизнь!

Какая недалекая женщина.

– Вы думаете, что избегаете ответственности, а на самом деле вы обижены на жизнь. Вы пошли на принцип.

– Ерунда.

– Нет, не ерунда.

– И даже если это так…

– И даже если это так, то с кем вы меряетесь? С жизнью? Вы глупый.

Он рассмеялся от неожиданности. Его впервые назвали не голубым, а глупым. И еще она была очень смешная – пять минут назад о нем вообще не знала, а теперь судила его жизнь, как архангел Гавриил.

– Так нельзя, – мягко сказал он. – Вы ведь меня совсем не знаете. Обиды на жизнь у меня нет, у меня, действительно, есть страх иметь близких людей в этом мире. В таком несовершенном мире.

– Какая клевета! – возмутилась она. – Если этот мир несовершенный, то что тогда совершенно?

«Нирвана» – хотел сказать он, но решил, что она не поймет, поэтому спросил только:

– Вы считаете, что этот мир устроен правильно?

– А вы считаете, что только правильное совершенно?

Он даже рот открыл.

И понял, что обязательно дождется, когда она решит все свои дела, чтобы вместе выйти из БТИ и отправиться в какое-нибудь кафе.

Уже через два часа они сидели в вегетарианском ресторанчике и ели чудесные пирожки со шпинатом. Наворачивала она с большим аппетитом, поэтому ей не понравилось, что он клюет, как птенчик.

– Мне неудобно, – сказала она. – Вы хоть сделайте вид, что кушаете.

Он к этому привык. Его всегда просили сделать вид, что он голоден. Особенно женщины, борющиеся с лишним весом. Борис Антонович ломал их легенды о правильном и неправильном обмене веществ, он был очень стройным человеком, и за столом всегда становилось понятно, что строен он не из-за обмена веществ, а потому что не кушает.

В свои шестьдесят шесть лет Борис Антонович выглядел на пятьдесят шесть. Он был высоким худым мужчиной. Он ел очень мало, придерживался вегетарианства, но не только этим объяснялась его стройность. Еще в студенческую пору Калаутов стал поклонником голодания по Брэггу. Два раза в год проходил двадцатидневные курсы, каждый из которых оставлял в его теле легкость и мощь, а в душе – саднящую боль невозвратного. Все его родственники умерли, не дожив нескольких дней до эвакуации, и голодали они меньше двадцати дней, при этом что-то все-таки ели. Он понимал, почему так получилось: они что-то ели, и организм не смог перестроиться на голод. Если бы не ели совсем – дожили бы.

И Калаутов стал голодать, попутно увлекшись йогой.

Постепенно из детских впечатлений, догадок, обиды на судьбу, легкости, которую начинаешь ощущать на третий день голодовки, непонимания, что вкусно, а что нет, нелюбви к суетным мыслям, мешающим медитации, силы одинокого и ни за кого не отвечающего человека – из всей этой мешанины чувств и философских размышлений сформировались его взгляды на жизнь. Они заключались в том, что жизнь может стать приемлемой, только если продемонстрировать ей свое полное равнодушие. Тогда беды потеряют к тебе интерес и пойдут терзать другого. Из всех мировых религий ближе всего к таким взглядам оказался буддизм, так Борис Антонович стал буддистом, а по совместительству – специалистом по санскриту.

Профессия переводчика в те годы была на вершине своего развития.

Такой вершины она больше никогда не достигла, и Борис Антонович считал справедливым как раз это. Не по Сеньке была шапка. Переводы на русский в середине двадцатого века оказались такими качественными, что перестали соответствовать стандартам профессии. Переводили люди, равные авторам, а зачастую и превосходящие их. В переводах прятались и зарабатывали на жизнь, на тайное написание собственных романов. В результате гениальными получались не только гениальные испанские поэты или немецкие романисты, но и не очень гениальные дагестанские выскочки. Уровень переводов был задан несколькими русскими классиками, укрывшимися в тихой гавани от бурь века: в итоге вся отрасль была вынуждена встать на цыпочки. Бездарные и лентяи просто не могли устоять. Несладко пришлось и обычным – вот это и было плохо.

Невиданное соревнование мощностей, переводческая «Формула-1»…

Калаутов, знающий почти все европейские языки и читавший первоисточники, иногда не мог удержаться от смеха. Ну, хорош Лорка, хорош, но все-таки Столбов лучше. Да сами сравните: «Ах, как трудно любить тебя так, как я люблю» и: «Трудно, ах как это трудно любить тебя и не плакать». Ой, Валерий Сергеевич! Лорку переплюнули, а? И это Лорка, ладно, а если взять какую-нибудь Анхелу Фигеру Альмерич? Ту, к переводам которой вы, Валерий Сергеевич, привлекли Бродского? И дали ему потом справку об издательском договоре? Между прочим, единственную справку о работе, которую Бродский смог предъявить на суде. Спасибо вам за Бродского от меня, читателя, и от Анхелы Фигеры тоже.

Он не считал такую ситуацию нормальной. Писатели должны писать свои книги, а переводить должны ремесленники. У ремесленников же должно быть добротно, но упаси господь – без намека на приближение к уровню первоисточника. Не нравится? Учите язык и читайте в оригинале. А то что это такое? Рождаются какие-то странные новые произведения, и автор их не тот и не этот, и вроде великие вещи, а все равно ведь – ублюдки незаконнорожденные.

Похожая ситуация, насколько он мог судить, сложилась с детской книжной иллюстрацией. В те годы это было прибыльное дело. Там-то и попрятались замечательные художники, не только авангардисты, но и представители других течений. И книжки какие получились! Когда началась перестройка, Борис Антонович начал ходить по вернисажам да выставкам модных художников и все не мог избавиться от недоумения: где-то я все это видел… А потом осенило: да это обычные детские иллюстрации! С чего такие неумеренные восторги?

Новые времена лишили деток красивых книг, а их родителей лишили переводов, равных оригиналам. Все вернулось на свои места, мир стал правильным, хотя и менее чудесным.

Подобно другим хорошим переводчикам своей эпохи, Борис Антонович Калаутов был тайным писателем. Его роман, создаваемый на протяжении сорока лет и так и не законченный, назывался «Мельница далай-ламы» и рассказывал о бесконечном круге превращений, в который попадают члены одного рода, рождающиеся то в одной стране, то в другой, постоянно сталкивающиеся на перекрестках времен, ненавидящие-любящие друг друга и не могущие освободиться, пока не будет разгадана одна древняя тайна. Такая, в общем, мистика, совершенно невозможная для социалистического реализма.

Тем более что был тут один тонкий момент…

Рожденный в блокадном Ленинграде Борис Калаутов выбрал, как ему казалось, самую далекую от жестокого двадцатого века профессию – перевод с санскрита. Уж такая это была древность, такие забавные, наивные, милые воззрения, что даже Библия по сравнению с ними выглядела научным журналом. Были у Калаутова претензии к этой книге и к ее богу: индийские боги, по крайней мере, не провозглашали всеобщее добро, а значит, не несли никакой ответственности за то, что произошло с семьей Калаутова. А эта книга была ответственна за все, в том числе, за последние тысячелетия, залитые кровью.

Решив обойти библейскую историю стороной, он выбрал далекий санскрит. И вот, пожалуйста – ирония судьбы!

На третьем курсе, когда началась специализация, он столкнулся со своими врагами нос к носу.

Они тоже решили обойти Библию – с другой стороны – миновать ненавистного Авраама и найти предков там, где Калаутов искал свободу от политики: в древней Индии.

Тогда-то студенту Калаутову и пришла в голову идея написать роман о бесконечном круговращении и невозможности выйти из этого круга. Ну правда, что за издевательство? Пошел мальчик в самую заповедную страну – не трогайте меня, ради бога! – и нашел там мальчик фашистов, от которых бежал, и теперь переводит с языка, который, оказывается, принадлежит их предкам.

В этом он увидел руку судьбы. Сколько ни прячься, а придет время выяснить, какая сила сделала его сиротой, какое наваждение оправдало эту нечеловеческую жестокость, что это вообще было? Ведь аналогов не знала мировая история – в этом Калаутов был уверен. По убеждениям он был демократ, и когда появилась многопартийность, стал голосовать за СПС, что было невиданным делом для людей его возраста, но вот разговоры на тему «Сталин и фашизм: знак равенства» приводили его в ярость. Да как они смеют?! Потом он остывал, даже смеялся над собой: «сталинист недобитый», потом говорил себе: «Это они от неграмотности, исключительно от неграмотности». Сравнение коммунизма с фашизмом казалось ему чудовищным неуважением к коммунизму и чудовищным неуважением к фашизму, как бы чудовищно это ни звучало.

Коммунизм был красивым учением, одна из вариаций которого однажды победит – так считал Калаутов. Мир должен быть справедливым, и пока одни жируют, другие не должны умирать от голода. Он даже не видел, о чем тут спорить, настолько ему это казалось разумным. Последователи коммунизма наломали много дров и принесли в мир много зла. Это печально, но это самая распространенная ситуация на свете. Христианская церковь жгла еретиков и уничтожила цивилизации Южной Америки: тоже во имя благой цели. Все это было очень по-человечески. Как работные дома в Англии, разрушение Константинополя крестоносцами и даже зверства Ивана Грозного. Колхозы тоже укладывались в эту логическую цепочку.

Все во имя человека, все во благо человека.

Как мы его понимаем, это благо.

Но уничтожение народов в концлагерях не укладывалось в человеческие цепи заблуждений. Вот это хладнокровное уничтожение – вот этот лозунг о том, что одни будут жить, а другие не будут. Никогда не будут, ни при каких обстоятельствах, ни после надевания фригийского колпака, ни после отсидки на Колыме – никогда – от этого веяло истинным злом. Преисподней.

Человек может быть жестоким, считал Калаутов. Он может оказаться зверем, но он не может быть зверем хладнокровно, по убеждениям. Точнее, может, но только если в него вселится что-то нечеловеческое. Такое массовое вселение, казалось ему, было лишь однажды – в тридцатых годах в Германии, и любые сравнения с этим вселением унижали масштаб зла.

В общем, он начал копаться. Профессия давала богатые возможности, в конце концов, все эти Агарти и Шамбала находились в индийском мире. Он был достаточно ироничен и не воспринимал всерьез самых экзальтированных исследователей. Он не думал, что в тридцать девятом экспедиция СС на Тибете искала рычаги воздействия на мир, его забавляла картинка, рисуемая некоторыми адептами конспирологии: как устанавливают связь между Берлином и Лхасой (ее установили на самом деле) и Гитлер выслушивает завывания подземных людей-богов, дающие власть над людьми-зверьми. Ну, это было смешно, на Тибете они явно искали черепа своих арийцев. Но все-таки, все-таки…

Что это было за одурение в конце девятнадцатого – начале двадцатого века? Что за хождения на восток? Блаватская, Гурджиев, Свен Гедин? Мистические надписи, барельефы, свитки, какие-то каналы связи с космосом, дающие безграничную власть над судьбой… позы… мантры… Такой разумный девятнадцатый век… Устали? Разочаровались в разуме?

В итоге, он решил, что этой-то разгадкой и закончится его «Мельница». События придут к сорок пятому году, дракон явится в полный рост, сожрет себя, и времена начнутся заново.

Это решение погубило его книгу.

Накапливая материал, он все глубже погружался в историю учения, уничтожившего его семью, и чем глубже он погружался, тем меньше смысла находил. Казалось, что просто глупые и злые дети отрывали ноги кузнечикам и вешали кошек на деревьях. Потому что были глупыми и злыми детьми.

Или я что-то пропустил?

Перед тем, как собственноручно убить своих детей, фрау Геббельс написала прощальное письмо, в котором призналась, что гибель фашистской идеи делает мир слишком мрачным и лишенным счастья. В таком мире нет смысла жить… Мир сороковых годов казался ей счастливым? Но фрау Геббельс все знала! Все! Все знала!

И этот мир казался ей счастливым.

…Да будет ли закончена моя книга?

Она не была закончена и в две тысячи восьмом. В ней были розенкрейцеры, бенедиктинский монастырь в австрийском Ламбахе, где в хоре пел маленький Гитлер и чей настоятель Теодор Хаген поехал на Тибет за рукописями, общество Аненербе, начинавшее с прославления Рун и закончившее замораживанием живых людей в Дахау (в этом было жутчайшее противопоставление: католическая церковь жгла, новые язычники убивали холодом), он использовал множество закрытых источников, тысячи прочитанных книг, рассказы знакомых, письма узнавших о его труде, собственные фантазии и, можно сказать, не справился с материалом.

Верка встретилась ему в период ужасного творческого кризиса.

Простая, умеющая называть вещи своими именами она поманила надеждой на то, что простое название есть и для того, с чем он столкнулся в блокадном Ленинграде. Она еще в кафе, во время их первой встречи спросила: «А вы не можете сказать попроще? Не потому, что я не понимаю, я-то понимаю; в конце концов, у меня первый муж был художник, а первая любовь – философ. Но вот эти ваши интеллигентские завихрения…»

Он умилился. Женщина из народа! Ну да, она должна знать что-то такое…

Верка же, уминая пирожки со шпинатом и наблюдая за его осторожным копанием в тарелке с пшеничными проростками, подумала, что у нее еще не было мужчины-друга. Чтобы поговорить, помолчать рядом. Чтобы поболеть рядом.

И поскольку она всегда получала то, что хотела, она получила и это.

Калаутов потом себя винил в ее инфаркте, и даже думал, что вот оно – лишнее доказательство правоты его образа жизни. Все-таки лучше ни к кому не привязываться…

Но он, конечно, был в этом невиновен.

31

С самого начала это странный роман…

Владимир то появляется каждый день, то исчезает на неделю.

– Но, милая, – говорит он. – У меня работа. Надо денежку зарабатывать.

– А кем ты работаешь?

– Шпионом.

Лидия смеется. Он всегда веселый, и у него есть объяснения на все случаи жизни.

Они ходят по кофейням, два раза были в ресторане, много раз ездили на искусственную горнолыжную трассу. Это труба, внутри которой зима. Настоящая зима еще не закончилась, а люди уже тоскуют по ее снегам. Вот и Владимир обожает горные лыжи, он прячется от весны и тянет Лидию за собой.

За пределами трубы уже сохнет асфальт, и плывут льдины по Москве-реке, а они возвращаются в зиму. Их отношения так и не сдвинулись с холодной точки.

– Ты в меня случайно не влюбился? – как бы в шутку спрашивает она.

– Я люблю всех людей, – объясняет он. – Я филантроп.

Разве это любовь?

Они сидят в кофейне после трубы, их лица румяные от мороза, но окружающие, наверное, думают, что они загорели на мартовском солнце.

– У тебя есть дача? – спрашивает Владимир.

– Есть, – врет она.

– Хорошая?

– В академическом поселке. Среди сосен. Со всеми удобствами, и река рядом.

– Откуда такое богатство? – иронично спрашивает он. – Кто у вас в семье академик?

Мать на ее месте рассказала бы про дедушку – знаменитого врача. Про то, как он спасал людей и вставлял новые сердца высшим лицам государства. Она рассказала бы, как у них за столом собирались знаменитые люди, она пригласила бы на ужин первую любовь, которую нарекла бы философом и писателем, первого мужа – великого художника, второго мужа – любимого автослесаря начальника уголовного розыска Московской области, и выяснилось бы, что автослесарь подсказал этому начальнику его хит про снегопад, помните? Пришло время открыть правду: снегопад – это про меня, это я однажды сказала своему второму мужу, что если женщина просит, то белым снегом ее замести не спеши, а он проболтался начальнику уголовного розыска. И еще пригласим третьего мужа – великого специалиста по санскриту, который умер в блокаду, но перевоплотился в переводчика, прилетевшего на космическом аппарате в газету «Труд». Чудесная история, так все и делают – рекламируют себя. Но я не буду.

– Это наследство материного друга, – говорит она.

– Везет, – он вздыхает. – Мне вот никто и никогда ничего не оставлял. Почему так? У меня есть друзья, они уже лет десять получают какие-то наследства. Вначале двоюродная тетка оставила им дом в Малаховке с огромным участком, потом дядька – четырехкомнатную квартиру на Таганке. Потом умер отец жены, который бросил ее еще ребенком, он оставил квартиру в Кузьминках. И, наконец, умер двоюродный брат, и они оказались его единственными наследниками. Трехкомнатная хата на Октябрьской. Напротив Президент-отеля. Нехило?

– Нехило.

– Все квартиры они сдают, а живут в Малаховке. Деньги солят в бочках. И смеются, что в прошлой жизни были бездомными, а теперь имеют компенсацию. Я вот в прошлой жизни точно был герцогом. Поэтому никакой компенсации.

Он похож на герцога. У него прямой нос и высокий лоб. Неужели с таким красивым можно жить в одной квартире? Просыпаться на одной подушке? Такое счастье возможно? И почему он не тащит ее в постель?

– Почему ты не живешь на даче? Ведь весна, – говорит он. – Представляю, как там круто. Сосны, река. Бабочки, поди, летают.

Как бы тебе объяснить…

– Мы ее сдаем, – неохотно отвечает Лидия. – Грузинам, художникам.

– Понятно.

Ах, сейчас бы предложить ему поехать на дачу. От земли там идет пар, а стволы сосен светятся янтарным светом. В тени еще лежит снег, но на опушках появилась мать-и-мачеха. Владимир любит природу, и Лидия любит природу, они бы гуляли по дорожкам, засыпанным хвоей. И вышли бы к реке, по которой плывет последний лед этой нелепой зимы.

– Как ты думаешь? Почему одним везет, а другим нет? – Он все еще не может успокоиться. Чужое наследство – это его больная тема.

– Я не верю в везение.

– Но как так! Я ведь рассказал тебе про моих друзей, неужели это тебя не впечатлило?

– Ты же не все знаешь. Может, им пришлось обихаживать эту тетку и дядьку, унижаться перед стариками, выслушивать их дурацкие истории, подносить им лекарства. Заискивать. Стараться получить наследство. Это ведь ужасно скучно. И могло длиться годами. Они, может, заработали.

– И с отцом заработали? – В его глазах мелькает усмешка. Что смешного? – Они его не видели тридцать лет.

Она включается в игру – всему можно найти объяснение.

– Они очень страдали, что у них нет отца. У всех есть, а у них нет. Я вот, например, страдала. И если бы мне сейчас досталась от него квартира, это было бы очень слабой компенсацией.

– Вот как ты смотришь на вещи! – У него странная и многозначительная интонация. – Я почему-то думал, что ты другая…

Я тебя разочаровала?

– Хотя… – Он размышляет несколько секунд. – Так ведь, наверное, спокойнее?

– Что спокойнее?

– Считать, что все в мире имеет свою причину?

– А разве можно думать иначе?

– Да ну. Все катится, куда хочет.

– Может и так, – вздыхает она. – Но в таком мире неуютно жить.

Он вдруг смеется.

Они ведут эти странные умные разговоры и не целуются. Катаются с искусственной горы, не едут в весенний лес. Лидия, впрочем, не катается. Она стоит внизу и трет щеки, чтобы не отморозить.

– Я вчера был на тренинге специальном: как добиться успеха, – рассказывает он, уплетая карбонару. – Ты как относишься к таким тренингам?

– Равнодушно.

– Никогда не ходила на такие?

– Упаси бог.

– А мне понравилось.

– Зачем тебе? Ты и так успешный человек.