– Потому что, будь я на твоем месте, я сидел бы там, где сейчас сидишь ты. Я не прекратил бы разгребать это адское дерьмо, будь у меня хоть малейший шанс вернуть моего мальчика. – Он отвернулся от Отца. – Уверен, ты хорошо подготовился, и уверен, что тебе от этого стало только хуже. В плане чувств. Ты мог бы сойти с ума, поскольку знаешь, что может случиться с ребенком. Но я знаю больше, чем ты, о том, что происходит с этими детьми. Так что можно сказать, что я на твоей стороне в то время, когда сложно увидеть границы, разделяющие добро и зло. – Офицер снова посмотрел на Отца. – Что будет в финале? Спроси себя. – Офицер взмахнул рукой, указывая на поле, небо, жуткое солнце. – А еще это, с каждым долбаным годом становится хуже и хуже. Если мы не взорвем друг друга, климат уделает большинство из нас. Еда и вода, вот что сейчас самое главное. И по-другому уже не будет, верно? Также есть вероятность еще одной эпидемии. Кое-что очень гадкое. Плохо поддающееся лечению. До прививок тоже далеко – по крайней мере, так говорят. Мне как должностному лицу сказали не поднимать тревогу, поэтому я даю тебе зацепку конфиденциально – но это уже здесь. И возможно, что-то очень серьезное.
– Господи Исусе.
– Вот кто нам сейчас нужен. Его лик был бы весьма кстати.
– Как далеко это распространилось?
– Появилось в Центральной Европе. Европейский континент. Возможно, уже на юго-востоке. Первые случаи. В основном только слухи, но что-то назревает. Думаю, мы все это знаем, и если этот вирус находится в терминальной стадии, то скоро будет еще один. Нечто большое, гораздо больше, чем то, что уже циркулировало последние двадцать лет, как тот вирус, который забрал моего сына. Поэтому мне часто приходится задаваться вопросом, будет ли что-то иметь значение в будущем. Эти обломки, за которые некоторые из нас все еще цепляются, такие как закон и права. Может, все проще, чем мы думаем. Может, это уже случилось, та финальная перемена у нас внутри. На этот раз все серьезно. По правде говоря, такое происходит в Африке, Южной Америке, Азии, Южной Европе. Мы видели в новостях. И это уже не кажется чем-то необычным, верно? Неважно, насколько все плохо? Люди в тех местах больше не думают, как мы, потому что им там гораздо, гораздо хуже, чем нам. Мне интересно, как долго мы сможем доверять друг другу.
– Мне тоже интересно.
Они долго сидели в тишине, пока не допили ром.
Наконец полицейский поднялся на ноги.
– Давай разберемся с твоей рукой. Мне не нужно говорить тебе, что наш разговор останется строго между нами?
– Конечно. А что насчет твоей машины? Они же видели ее.
– Угнана.
– А твое лицо?
– Я весь день был в Эксмуте. В данный момент я все еще там.
– Но что там скажут?
Офицер поджал губы.
– Прежде всего, еще один псих с пистолетом, обычное дело. Ты выбрал правильное место, если только не спровоцировал беспорядки, о которых мы не знаем, поскольку сидим здесь и болтаем. Их может спровоцировать тот мертвый подросток. Все зависит от родителей, если они у него есть. Затем будут заданы более острые вопросы, вскрытие, баллистика, описание. Тем временем неизбежно возникнет нечто похуже, наше дело отложат. Скрестим пальцы, да? Но Рори был из «Королей», поэтому они будут проводить собственное расследование. Теперь они будут тебя преследовать.
Отец и полицейский вернулись к машине. Офицер задержался, прежде чем забраться внутрь.
– Ты же знаешь, что сейчас твоя дочь выглядит иначе. Не так, какой ты ее запомнил. Если ты когда-либо станешь одним из самых счастливых людей на этой планете, просто помни, что ей будет шесть.
– Я узнаю ее.
15
Вымотанный, под воздействием успокоительного препарата, он вернулся из больницы в невыносимую жару гостиничного номера. Таблетки морфина для зашитой и распухшей руки, антибиотики, ром, усталость, недосып и лихорадка быстро создали сюрреалистическую среду, где только и могли плавать мысли.
Два дня и две ночи слились воедино, скользкий от пота, он то проваливался в сон, то пробуждался, разговаривал с висящими в воздухе фигурами. Возможно, его разум, наконец, добрался до того вихря, к которому медленно полз несколько лет. Бессмысленные видения, выводящие из себя повторяющиеся воспоминания и жестокие пытки, в которые неизбежно превращались сны – эти спутники безумия, знакомые Отцу с того самого дня, когда исчезла его дочь, слились в одно сплошное пятно.
Объекты второго и третьего визитов, Бинди Берридж и Тони Крэб, появлялись в противоположных углах номера и перешептывались друг с другом. И в этом бредовом видении нижняя половина Бинди состояла из одних костей. Посмотри, что они сделали со мной. У Тони Крэба не было глаз.
Ни один из мужчин не сопротивлялся, когда Отец появился в их крошечных жилищах – в бывших библиотеке и магазине одежды. Бинди, похожий на крота, с маленькими, белыми пухлыми ручками, рыдал и просил пощады, когда Отец снял с него очки и брызнул из баллончика в лицо. Тони просто затрясся, побелел от страха и расплакался. Они не сообщили ничего полезного и клялись, что не знают о его дочери. Свои телефоны отдали без сопротивления, вместе с паролями. Оба мужчины сильно пострадали в тюрьме. Одна рука у Бинди работала лишь частично, и он носил шарф, скрывающий шрамы на шее. Как только их освободили, местная полиция слила материалы их судебных дел, и все улицы обернулись против них. Когда Отец добрался до них, они успели переселиться на сотни миль от дома. В трущобах сексуальных преступников часто обливали бензином и сжигали заживо за гораздо меньшие прегрешения, чем связь с детьми.
Горечь, страх и ярость Отца населяли номер, появлялись вдалеке в различных формах, затем вдруг перемещались к самым глазам, и было неясно, открыты те или закрыты. В какой-то момент, в один из многих влажных часов, когда Отец корчился в горячечном бреду или садился и начинал разговаривать с висящими возле кровати лицами, он пробудился и обнаружил, что превратился в куклу, лежащую в крошечной холодной кроватке. Стены номера вздымались ввысь подобно скалам. Он закрыл глаза и хлебнул воды из бутылки. Жидкость была теплой и со вкусом пластмассы.
Когда он снова заснул, обрывки его разговора с Малкольмом Эндрюсом, первым преступником, которого он навестил, стали циклично проигрываться в сопровождении далекого шума детской площадки. А затем ему приснились кости. Груды костей в лохмотьях. Иссохшие остовы, головы, обтянутые пергаментной кожей, со ртами, разинутыми в безмолвном крике, пыльные и неподвижные, сваленные друг на друга, уложенные ярусами, уходящими ввысь, в умирающий свет.
Его жена тоже была – в ванной и плакала, как и всегда.
Шея Рори простреливалась снова и снова, разорванная щека трепетала, как резиновая. Пробитый череп Найджа Баннермана влажно поблескивал в темноте. Боулз походил на кита, пробитого на террасе гарпуном, и истекал чем-то черным.
Огромная толпа тощих, голых, темнокожих людей испуганно бежала через его комнату. Они всё прибывали и прибывали, поднимая в воздух большие клубы солоноватой пыли. Что-то размером с холм поднялось неподалеку и уставилось сверху вниз. Огонь, охвативший окружающие деревья, снова изменил направление, и Отец, выбравшись из кровати, побежал среди тощих людей.
Его дочь была где-то впереди, сбитая с ног толпой. Она плакала, но он не мог добраться до нее. Его отпихнули в сторону, оттолкнули, прежде чем он смог восстановить равновесие и повернуться на звук ее плача. Когда дочь затихла, он проснулся.
В конце концов Отец лег на кровати лицом вниз, чтобы не видеть людей, которые появлялись и исчезали, появлялись и исчезали. Прошлое, настоящее и бессмысленное – все сходилось в одном месте. Но сон лишь вернул его в их старый дом в Шипхее, где он бежал через палисадник, перепрыгивая с одного яруса на другой, после чего снова оказывался у дверей, ведущих на террасу. Он не видел дочь, но слышал, как она произносит: «Что это?»
Черная машина отъезжала, снова и снова, и Отец бежал по дороге сквозь густой, как патока, воздух. Солнечный свет ослеплял, улица была выложена белым камнем, и блики заставляли щуриться. Вдалеке машина свернула с улицы, но ноги у Отца заскользили, и он сполз по склону холма обратно к воротам их дома. Мир там был серым и влажным. Его жена рыдала на лужайке, спрятавшись от него за деревьями. Отец увидел, что улица превращается в кладбище, заполненное маленькими надгробиями, крошечными ангелочками и россыпями ярких разноцветных цветов. Дочь говорила с ним из-под земли, сказала, что она с друзьями и не может вернуться. Он сел в кровати со страдальческим криком, который, должно быть, услышали в соседних номерах отеля.
Наконец, высвободившись от настойчивых мук сна, Отец почувствовал в горле вкус соленой морской воды. Глаза у него опухли, постель промокла от пота.
Когда его перестало лихорадить, он встал, принял душ и провел день, сидя в кровати за просмотром новостей или просто таращась на шторы.
Ребра и бедренные кости выступали сквозь кожу. Последний раз он видел себя в зеркале очень давно, но такая потеря веса все равно стала для него неожиданностью. Вся его одежда в номере была грязной.
Он продолжил лечение антибиотиками, но перестал принимать морфин, чтобы избавиться от видений, и питался мелкими закусками из торгового автомата. Казалось, прошла вечность после тех двух дней, в течение которых он прождал в отделении неотложки, чтобы попасть к медсестре, и подхватил инфекцию. Полицейский привез его в дармутскую больницу, где очереди были меньше, но жара проникала повсюду, как и ее бледные жертвы. Но, по крайней мере, пока он выздоравливал, температура на улице упала до тридцати трех градусов.
В Испании, Франции и Португалии площадь пожаров тоже уменьшилась, но в европейские порты и некоторые британские больницы стали проникать новые пандемии из Азии и Северной Америки. Но им, подобно затянувшемуся голоду в Африке и Китае, было несвойственно вытеснять с экранов неустанное освещение лесных пожаров, ураганов или наводнений – если только вирус не выходил из-под контроля. Мысли Отца вернулись к тому, что полицейский сказал ему возле пшеничного поля.
Была как минимум дюжина пандемий, которые Отец смутно помнил, и все они – в последние три десятилетия. Чума, легионеллез, кишечная палочка, хантавирусы и разные штаммы гриппа погубили миллионы, но какие-то лаборатории постоянно изучали опознаваемые ДНК и РНК и, в конечном счете, находили антитела и антигены, необходимые для создания вакцин.
В Северном полушарии вспышки заболеваний были частыми, но кратковременными; многие вирусы, вступая в терминальную стадию, погибали по необъяснимым причинам либо попадали под шквал новейших антибиотиков. Сообщения о них давались в виде сносок при освещении более крупных событий: когда континенты охватывали пожары, вода заливала городские улицы, оползни сносили со склонов поселки или в городах бушевали ураганы. Но новостные станции утверждали, что новым патогеном из Азии является SARS CoV11, и одного этого было достаточно, чтобы заставить Центр по контролю заболеваний обливаться потом. Все это продолжалось и не предвещало ничего хорошего.
Пару недель назад новый азиатский вирус SARS был объявлен угрозой здоровью всего человечества. Отец не знал этого. Он помнил, что где-то весной, до наступления самого жаркого лета в истории Европы, был репортаж о самолете из Китая. Но теперь тот самолет называли ключевым элементом последней пандемии. Рейс китайских авиалиний под номером 211 перевозил из Чжэцзяна в Пекин триста человек, пятнадцать из которых еще на взлете уже температурили и кашляли. Через пару часов, к моменту посадки, заразились еще двести десять пассажиров. В течение нескольких недель в восьмидесяти больницах Пекина были инфицированы и умерли от того же вируса три тысячи работников сферы здравоохранения, пациентов и посетителей. К тому времени женевской штаб-квартире Всемирной организации здравоохранения стало известно, что Тяжелый Острый Респираторный Синдром распространился уже на Гонконг и девять других китайских провинций. Были сделаны знакомые уже тревожные заявления, но Отец забыл о них из-за других новостей о пожарах и том, что Индию и Пакистан снова трясет из-за кризиса с водой. Но теперь звучали самые последние сообщения о тысячах новых случаев ТОРС во Вьетнаме, Филиппинах, Таиланде, Непале, Бангладеш, востоке Индии и Южной Корее. Китай всегда был богат на трагические события. Продолжительное загрязнение окружающей среды, нехватка пресной воды, хроническое перенаселение и продовольственный кризис на половине его территорий, гражданские беспорядки, постепенный, но неуклонный экономический коллапс, непрекращающееся опустынивание половины его суши… При этом одна десятая часть населения страны все еще оставалась без крова после наводнения 2038 года. Но среди привычных постоянного движения и хаоса звучали утверждения, что такая заразность новым вирусом, в комбинации с его летальностью, раньше встречалась довольно редко. Это было похоже на крайнюю форму пневмонии с симптомами гриппа: ослепляющая головная боль, высокая температура и озноб, сильные мышечные боли, постоянный кашель с кровавой мокротой, приводящий к разрушению легких.
Канадцы теперь тоже сообщали о появлении данного вируса. После нескольких недель отрицания это сделали американцы, японцы и русские. Он наблюдался почти во всех лагерях беженцев в Китае и вокруг него, а также в Индии. Однако в Европе количество зараженных не превысило двух тысяч человек, и в основном это коснулось центральных районов.
Институт Гуанчжоу теперь называл его уже одиннадцатым коронавирусом SARS, но первым, который вызывал предсимптомную инфекцию. К тому времени, когда пострадавшие начинали чувствовать себя плохо, они уже несколько дней были чрезвычайно заразными – но ходили в школу и на работу, за покупками на людные рынки, ездили в переполненном общественном транспорте, летали на международных рейсах, выстраивались в очередь за чистой водой и жили в перенаселенных лагерях беженцев. От одного просмотра репортажей Отец чувствовал себя более слабым, чем от жары, инфекции в руке и медицинских препаратов.
Кризис продолжается.
Отец оставался в Девоне еще неделю, но ни Скарлетт, ни полицейский ему не звонили.
Рука у него приобрела уродливый сине-фиолетовый цвет, хотя заживала и больше не распухала. Плечо еще болело и не двигалось, но худшее уже было позади. Больше всего Отец радовался тому, что остался в живых.
Когда он попытался связаться со всеми недавними аккаунтами, которые использовала Скарлетт Йоханссон, то обнаружил, что они отключены. Отец подозревал, что никогда больше ее не услышит. Вопреки ее советам и даже ее приказу он пошел в «Коммодор» и убил четырех человек. Местная служба новостей ни словом не обмолвилась об утренней бойне.
Если б Рори был из «Королей», они предпочли бы провести собственное расследование…
Стукачам выдавливают глаза ручкой от зубной щетки…
Там устраняют утечки с помощью мачете…
Они раздробят тебе молотком позвонки. Пожалеешь, что не отрезали тебе голову…
Отель обходился ему слишком дорого, и Отец понимал, что в течение нескольких недель не способен на новый визит. Когда это произойдет, ему, вероятно, потребуется забрать у своей жертвы продукты или ценности. Это походило на нисходящую спираль – ты всегда можешь падать ниже, и этому нет предела.
Отец решил вернуться в Бирмингем повидать жену. Его не покидало чувство, что он собирается попрощаться.
16
– Ты ранен, – сказала жена.
– Сейчас мне уже лучше.
Отец пытался скрыть скованность в движениях, вызванную травмой плеча. После долгого нахождения за рулем во время поездки в Мидленд боль вернулась.
Он сел в садовое кресло рядом с Мирандой на маленькой цементированной террасе. Это было единственное место, где можно было посидеть: всю лужайку превратили в огород. Отец кивнул на грядки.
– В этом году твой папа потрудился на славу.
– Да, – слабо улыбнулась жена, отвлекшись от его забинтованной кисти, которую теперь поддерживала перевязь – он купил ее, чтобы обездвижить руку. – В этом году у нас в саду появились излишки, – продолжила она. – Я читала, что так по всей стране, несмотря на дефицит воды. Говорят, создан трехмесячный запас зерна. Когда такое было последний раз?
– Где-то в 2023-м, по-моему.
Излишки поглотят прибывающие беженцы. Это как пить дать. В любом случае, чем больше растишь, тем больше люди едят. Даже такого объема не хватит надолго, но он не стал говорить жене об этом.
– Есть хочешь?
– Нет. Нет, спасибо.
– Ты сильно похудел.
– Ты тоже.
Со времени их последней встречи, более двух месяцев назад, жена прилично сбавила в весе. При своем высоком росте она всегда была худощавой, но последние два года неуклонно таяла. Некогда стройное тело стало изможденным. Раньше она никогда не носила длинные волосы, но теперь они спадали ей на плечи нечесаными, тронутыми сединой прядями. Колени и лодыжки казались слишком большими, бедра слишком широкими и угловатыми. Ногти красить она перестала, а от макияжа, украшавшего ее лицо в тот день, когда они подавали последнее заявление в полицию, не осталось и следа.
– Я привез обратно ее вещи, – сказал Отец, чтобы оживить разговор после долгого и неловкого молчания. – Хотел бы взять еще кое-что, если можно.
Он забрал бы это в любом случае, из коробок в гараже, где они хранились, словно некая забытая экспозиция из Музея Детства. Жена кивнула.
– Ты поедешь назад?
– Чуть позже. Нужно сперва восстановить силы. И мне должны позвонить. От полицейского звонков так и не было.
Жена шумно вздохнула и посмотрела на цветы, растущие возле грядки с листовой свеклой и кабачками. Ее отец даже умудрился вырастить вдоль одной стороны сада виноград. В двух теплицах зеленели помидоры.
– Как поездка?
– Ты правда хочешь знать?
– Если… если что-то есть.
Любые его слова вызовут у нее лишь тревогу и страх. Он был шокирован тем, как быстро изменились его разум и душа после похищения. Но его жена с рождения была очень ранимой, с легкостью испепеляла любые мечты о безоблачном будущем. Пессимизм был у нее в крови.
– Боюсь, все туманно. С тобой кто-нибудь связывался?
Она покачала головой.
Отец протянул руку и коснулся ее запястья. Жена вздрогнула, затем посмотрела на его руку. Взяла ее и сжала. Глаза у нее блестели от слез.
– Она очень гордилась бы тобой…
Голос у нее дрожал.
– Ш-ш-ш. Все в порядке.
– …ее папочкой. Он не остановился… – Она не смогла закончить, ее голос вырос на несколько октав, затем дрогнул и сорвался.
– Как и ее мамочка.
Жена сглотнула.
– Многие люди были очень добрыми. На форумах. В группах. Мама с папой оплатили новый фоторобот. Я дам тебе один.
Отец помнил, что полицейский говорил ему насчет того, что его дочь могла измениться.
– Хорошо получился?
– Она сама на себя не похожа. Я… Я очень расстроилась, когда увидела. Кажется, все стало только хуже, безнадежнее. Я не знаю, кто эта девочка на рисунке. На других я видела ее. Видела саму себя.
Отец улыбнулся.
– Потому что она похожа на тебя.
– Они снова воспользовались моими фото, на которых я была в ее возрасте. Но я все равно не вижу на этом рисунке ни ее, ни себя.
– Пожалуйста… пожалуйста, – зашептал он. Жена снова становилась расстроенной и взволнованной – первые приступы безумия, которое уже раз перешло в приступ жуткой и невыносимой тряски.
Реакция его жены на его визиты всегда была одинаковой, и он научился не торопиться, не делиться бездоказательными идеями, непроверенными вариантами и дикими предположениями. В те дни его поведение стало спокойнее, и он чувствовал, что успокаивается, замедляется, думая лишь о своей цели. Он снова задался вопросом, должно ли это волновать его. А также когда он будет испытывать раскаяние из-за того, что убил шестерых человек за две недели. И будет ли испытывать его вообще?
– Я не должен был приезжать.
– Нет. Я хотела тебя увидеть. Я скучала.
Она давно уже не говорила так.
– Боже, я скучаю по нам. По всем нам. Именно поэтому я делаю это.
Жена кивнула, шмыгнула носом и вытерла глаза.
– Прости. В последнее время от меня было мало поддержки.
– Все в порядке.
– Не могу согласиться. Только не с их методами…
– Информация поступает не от националистов, – сказал он.
Жена шмыгнула носом, коснулась краешков глаз.
– Откуда ты знаешь? Хотя ладно. Думаю, меня это уже не волнует.
Отец кивнул.
– Даже если бы информация поступала от самого дьявола, мне было бы плевать.
Жена повернулась к нему, в ее влажных глазах внезапно заиграла улыбка.
– Хочу, чтобы ты знал, что мне сейчас лучше… чем было.
– Не спеши. Мы справляемся с этим по-разному, только и всего.
Именно поэтому они не могли подолгу быть вместе; ее отчаяние и его ярость создавали гремучую смесь. Они часто жили порознь, пусть даже и в одном доме, когда они больше всего нуждались друг в друге.
– Я начала перебирать ее вещи.
Отец кивнул. Два года назад ее родители рассортировали всю ее одежду и игрушки, и он понимал, что это далось им нелегко. Мать жены даже упала в обморок в первый раз, когда вошла в спальню дочери; в один из тех далеких дней, которые он не хотел бы вновь пережить. Один из многих дней, исполненных вины и безумия, битья кулаком по стенам и ора в телефоны, хождения по улицам и дерганья людей за локти. Время не исцелило их разбитых сердец, но, по крайней мере, позволило им действовать.
Отец посмотрел на грядки и вспомнил, как дочь помогала им садить семена и выкорчевывать картофель в их собственном саду; как устраивала осмотры улиток, мокриц и муравьев. Вспомнил бесконечные больницы для бедных насекомых, раздавленных ее маленькими пальчиками, когда она перевозила их в пластмассовых игрушках из секонд-хенда. У него перехватило дыхание.
Миранда откашлялась.
– Ее рисунки… ее рисунки помогли больше всего.
Их дочь была привередливым художником, облачалась в самодельный рабочий халат и занималась за столом, который ее дедушка сделал ей из садовой калитки. Отец улыбнулся.
– На них изображен мир, каким она его видела, – сказала жена внезапно окрепшим голосом. – То, что имело для нее значение. Ее рисунки говорят мне больше, чем ее игрушки и одежда, а еще те игры, в которые мы играли, те бесконечные игры. Непослушные игрушки, бедные игрушки, хорошие игрушки. Фильмы я по-прежнему не могу смотреть, только ее рисунки. Они… помогают мне. Мы на каждом из них. Мамочка, папочка, наш дом…
У Отца все поплыло перед глазами.
– Не надо, – прошептал он, у него так сильно перехватило горло, что он не был уверен, услышала ли его жена.
– Мы присутствуем на каждом рисунке. И все мы улыбаемся. – Ее голос обрел легкость и тон, которые Отец не слышал многие годы. Он уже забыл, что у нее такой голос. – Она была счастлива. Я вижу это в рисунках. Даже несмотря на то, что у всех у нас огромные башмаки и уродливые руки, все мы счастливы. Мы делали ее счастливой. По крайней мере, она была счастливой. Всегда. С нами. У нас это было. По крайней мере, было.
Отец проснулся от телефонного звонка. Рядом с ним, лицом к занавескам, сквозь которые светило ненавистное рассветное солнце, тихо лежала жена. Часть ее тела была открыта, и он не мог смотреть без содрогания на выступающие позвонки на спине женщины, потерю которой он был не в силах даже представить себе. Миранда не шевелилась.
Отец взял телефон и, стараясь не шуметь, поднялся с кровати.
– Подождите, – сказал он человеку, находящемуся на другом конце линии, и, добравшись до ванной, заперся внутри. Дом будто замер в попытке подслушать его разговор.
– Хорошо, – раздался в ухе голос полицейского из Торки, и в разум проникло теплое нежное чувство, вызванное человеком, который спас его пару недель назад, в тот день, когда Отец застрелил четверых незнакомых ему людей, а потом сидел рядом с ним на краю пшеничного поля. – Как рука?
Сев на край ванны, Отец сжал, а затем разжал кулак и по очереди распрямил пальцы, пока в них не исчезла скованность, а в мышцы не вернулась гибкость.
– Могу сжимать кулак.
– Отлично. Ты в Бирмингеме?
– Да. Уже три недели, и останусь еще. Думаю, пробуду здесь до конца лета.
– Быстрее б оно уже кончилось. Хотел бы я, чтобы мы никогда больше не увидели другого такого, но… ты понимаешь. Хотя будь готов, поскольку грядут дожди.
– Будет слякоть, как пить дать.
– Так что если собираешься вернуться, тебе придется поторопиться, пока по всему юго-западу не закрыли дороги.
Отец выпрямил спину.
– У тебя для меня что-то есть?
– Никогда не был любителем пустой болтовни, поэтому сразу перейду к делу. Сейчас ты пропал с радара своей помощницы, поэтому про Скарлетт Йоханссон можешь забыть. Без обид, хорошо? Но мне не нужно напоминать тебе, что эта внеурочная работа не связана с нашим карьерным ростом или репутацией. Наша жизнь сейчас под угрозой, ее и моя, потому что, с точки зрения Короля Смерти, мы связаны с тобой. Ты понимаешь это?
Как Отец и подозревал, Скарлетт отделалась от него, увидев в нем опасную обузу после его выступления в «Коммодоре». Похоже, детектив пожалел его. И едва он услышал голос этого человека, как понял, как сильно ему нужно сохранять веру в то, что на стороне тех, кто потерял своих детей, кто-то есть: офицеры, утратившие веру в ведомства, в которых они служат.
– Конечно. Если б не она… Я бы… Я бы продолжал блуждать где-то там. А ты спас мне жизнь. Спасибо.
– Буду очень благодарен тебе, если сделаешь то, что необходимо. – Слова детектива повисли в воздухе. – Здесь есть парень, с которым тебе нужно поговорить. Но если нанесешь ему визит, ставки и правила в этой игре будут скорректированы. Притом очень сильно. Шансы ничтожны. Все это почти наверняка обернется кабздецом, которого тебе не избежать. Ты еще слушаешь?
Отец сглотнул.
– Рори, Боулз, что у тебя по ним?
– Это единственные хорошие новости, которые сегодня у меня для тебя есть. Расследование по делу о смерти Рори Форрестера фактически не вели, иначе твою личность быстро установили бы по крови, которую ты оставил по всему Торки. Была проведена баллистическая экспертиза, собраны показания свидетелей возле «Коммодора» и у дома Маррея Боулза, а затем все эти данные были отправлены на полку, так сказать, до лучших времен. Ты не можешь больше пользоваться тем пистолетом. Выбрось его в чертово море. Я добуду тебе замену. Насколько я понимаю, ты совершил здесь грубую ошибку, потому что Боулз и Форрестер были лишь мелкими сошками, работавшими на побегушках у юго-западных «Королей». Жалкие шавки. Ничего серьезного. Но теперь все меняется. Если хочешь нанести кому-то визит, то можешь идти прямиком к Королю Смерти. Если выступаешь против полноправного участника такой организованной преступной группировки, как «Короли», тебе нельзя оставлять допрашиваемого в живых. Тебе придется оставаться инкогнито. И ты не должен допрашивать из этого легиона уродов никого, кого не готов будешь убить. Иначе против тебя будут предприняты быстрые ответные меры. И против твоей жены, когда они узнают, кто бросил вызов одному из них. Если хочешь прервать этот звонок, сделай это прямо сейчас, и больше никогда не услышишь ни меня, ни других ваших друзей.
Отец откашлялся.
– Я зашел в тупик. Рассказывай.
– Тогда ты чертов псих, но так и быть. Единственный парень, доступный тебе – и нам, коли на то пошло, – это реальный членосос. Он не генерал, не капитан, а лейтенант в корпорации Короля Смерти, который никогда не пачкает свои руки. Плейбой, бабник, сутенер и торговец плотью, хорошо известный в нашем ведомстве. Йона Аберджиль, поставщик секс-рабынь, бежавший в Британию из Марселя, и с тех пор его бизнес разросся, как бактерия в чашке Петри. Я отправляю его адрес и некоторые детали последнего идентификатора, который дала тебе Скарлетт. Мы полагаем, что Йона руководил Рори на испытательном сроке, чтобы увеличить свою долю на рынке молодой плоти в защищенных дамбами частях Сомерсета. Доходная территория для старика Йоны. Мы можем лишь догадываться, что Рори, в свою очередь, обратился к жулику вроде Боулза, чтобы тот пошустрил возле поселений беженцев. И ты отрезал это щупальце, прежде чем оно успело обвиться вокруг еще нескольких греческих детишек. Но толстые отростки Йоны продолжают проникать повсюду, поэтому он не будет париться по поводу гибели пары мелких сошек вроде Рори и Маррея Боулза.
Но если два года назад, в худшем дне в твоей жизни, «Короли» сыграли какую-либо роль, то существует очень большая вероятность, что Йона Аберджиль что-то знает. Никаких гарантий, но это – единственный известный мне человек, который не потягивает «Хеннесси» в укрепленном комплексе в окружении спецназа. Если поднимешься выше по их пищевой цепочке, никто даже не будет знать имени твоей дочери. Боюсь, «Короли» ответственны за многих пропавших людей. Но Йона – идеальный вариант, и единственный, кто у тебя есть. Охрана у него слабая. Когда он на выезде, поблизости ошивается парочка засранцев в туфлях от Гуччи, но на вилле у него они не ночуют. Он – коммерсант, а не боец, но считает себя крутым. И все же он из их породы, поэтому его несчастная кончина будет расследоваться дружками, и они придут за тобой всей толпой, если выяснят, кто ты.
В доме у Йоны установлены камеры, поэтому надень свой хеллоуиновский костюм, а не ту чертову шляпу. И побрей голову и лобок. Не оставляй следов. Работай в перчатках. Пистолет будет новым, и ты станешь единственным, кто покинет эту виллу живым, за одним лишь исключением. Он присматривает за отцом, страдающим деменцией, поэтому если тот даже и запомнит что-то – что маловероятно, – его слова не воспримут всерьез. И иди ночью, когда сиделки там не будет. Ты понимаешь, что я говорю? Думаю, мне не стоит подчеркивать, насколько важна эта часть самого большого шага в твоей карьере. Но если на той вилле будет кто-то помимо старика, ты должен их прикончить. Если тебя опознают, тебе конец, как и твоей жене.
Отец едва мог дышать, не то что говорить.
– Не слышу?
Он кашлянул.
– Я все понял.
– Предлагаю тебе отключить совесть, поскольку ты будешь иметь дело с типом, который свою спустил в унитаз несколько десятилетий назад. Думай о своей дочери и делай то, что должен, хорошо? Тебе нужно быть тем парнем с огромными яйцами, который устроил шоу в «Коммодоре». Потом вали оттуда и спрячься, пока я не оценю добытую тобой информацию и тяжесть последствий.
– Хорошо.
– И напоследок у меня есть еще одна просьба.
– Говори.
– Так как теперь мы работаем вместе, мне потребуется имя. И поскольку ты большой любитель фильмов, мне всегда нравился Джин Хэкмен. Знаешь, старая кинозвезда?
Когда Отец вернулся в спальню, жена не спала. По ее взгляду он понял, что она проснулась от звонка. В выражении ее лица была смесь страха и отчаянной надежды.
– Мне нужно возвращаться. – Отец принялся выдвигать из комода ящики и бросать только что постиранную женой одежду на кровать.
Миранда взяла его за запястье. Он сел, притянул ее к себе и прошептал:
– Я не могу сказать большего. – Он сглотнул от мрачного ощущения, что снова покидает ее тепло. – Но это лучшая наводка, которая у меня когда-либо была.
Тело Миранды напряглось в его объятьях.
– Только есть… – Голос подвел его. – Есть некоторый риск. Поэтому…
Она высвободилась из его объятий и посмотрела на него так, что он отпрянул.
– Я не могу тебя тоже потерять, – быстро произнесла она.
Он попытался улыбнуться, но почувствовал, что лицо у него словно окаменело, а рот свело судорогой.
– Я буду осторожен. Но мне нужно сделать это. И я сделаю.
– Ты прощаешься?
– Нет, – произнес он, прежде чем беспокойство заставило его задуматься. – Но в том, что я делаю, всегда присутствует риск.
Жена закрыла лицо руками. Он коснулся ее плеча.
– Все будет хорошо. Но тебе и твоим родителям придется куда-нибудь уехать.
Она посмотрела на него красными глазами.
– Уехать? Куда? Куда мы можем уехать?
– В более безопасное место.
– Здесь совершенно безопасно.
– Уехать туда, где никто не знает, что ты замужем за мной.
– Боже мой.
– Вроде того места, куда мы возили ее в наш первый отпуск. Того места в Уэльсе. Когда ей было полтора года. К тому же, это место все еще открыто. Они по-прежнему сдают в аренду те четыре коттеджа.
– Прекрати. Мы не можем просто уехать.
– Можете, и вам придется. Я проверял те коттеджи недавно, на тот случай, если мне придется ненадолго где-нибудь спрятаться.
Жена посмотрела на шрам на его руке.
– После того, как ты сделаешь нечто ужасное.
Отец кивнул.
– И вам нельзя говорить никому, абсолютно никому, куда вы уезжаете. Никому.
– Думаешь, я смогу снова смотреть на это место, где мы были с ней?
– Тогда подберите другое. Но куда бы вы ни поехали, не говорите никому.
– Родители не уедут отсюда.
– Пожалуйста.
– Ты подвергаешь нас всех такой серьезной опасности? Я не уверена, что даже знаю, кто ты.
Отец почувствовал, будто съеживается внутри и снаружи. Кожа стала холодной, покрылась мурашками, и его слегка затрясло.
– Я хочу быть тем, кем был раньше. Без нее я никогда не буду им.
– Это уже перебор. То, чего ты просишь, это уже перебор… для нас, здесь, в этой жизни. Ты зашел слишком далеко.
– Тогда подумай вот о чем: от того вируса нет вакцины. Посмотри на больницы. Пожилые погибнут в первую…
– Прекрати!
– Поэтому и сделай это. Уезжай отсюда в более безопасное место, со своими мамой и папой.
– Вирусы были всегда. И этот такой же, как остальные. Они появляются и исчезают.
– Но только не этот. Я кое-что слышал. Мне говорили. Видимо, он не похож на остальные. Пожалуйста, уезжайте. Не позднее завтрашнего дня. Ты должна пообещать мне, что вы уедете.
– Я не могу. Как я могу пообещать тебе такое?
Отец закрыл глаза.
– Если б я смог… Если б возникла высокая вероятность того, что я выясню, что случилось, или даже найду ее, тогда ты бы уехала? Всего лишь ненадолго, пока я не позвоню?
Какое-то время жена молчала, затем шмыгнула носом и вытерла глаза.
– Я отправилась бы даже в ад, только чтобы узнать.
Он крепко сжал ее руку.
– И я понимаю это. Но я отправлюсь в ад за нас обоих. За всех нас. Пойду куда угодно, даже если будет малейшая возможность что-то узнать. В такие места, куда я никогда бы тебя не отпустил. Потому что она стоит того. Потому что мы – наша семья – стоим того. – Отец встал и продолжил собирать вещи.
– Ты хотя бы можешь сказать мне, куда едешь?
– В Сомерсет.
– В Сомерсет!
– Там живет кое-кто, с кем мне нужно поговорить и кто может кое-что знать. Большего я сказать не могу. Получите новые идентификаторы, все вы, а старые отдайте мне до моего отъезда. И я свяжусь с вами, когда вам можно будет вернуться.
– Господи Исусе.
– Если твои родители останутся, тебе придется уезжать одной. Я серьезно. – Отец застегнул рюкзак и подошел к двери. – Нужно идти.
Миранда выбралась из кровати и последовала за ним к двери. Когда она коснулась его руки, он повернулся и крепко ее обнял.
– Иди, – прошептала она. – Я займусь родителями. Что насчет твоего брата?
– Рассчитываю на то, что в Новой Зеландии Джорджу будет безопаснее.
17
– На кровать. – Отец указал пистолетом на самую большую кровать, которую видел в своей жизни. Из зеркала, занимающего всю заднюю стену главной спальни, на него смотрело его отражение: существо из фильма ужасов, с проглядывающим сквозь намокшую маску розоватым лицом. Почерневшая от дождя новая шляпа свисала на уши. Накинутый на костлявое тело армейский плащ с капюшоном был скользким, как морские водоросли.
Я – тварь, промокшая насквозь, в истрепавшейся за два года одежде и с пистолетом в руке. Обритый налысо психопат, зверь, лишенный предрассудков. И я пришел за вами.
Страх в красивых зеленых глазах женщины, которой не должно было быть здесь, грозил смениться истерикой. Руки у нее тряслись от паники, как при пляске святого Витта, и ей пришлось прижать их к щекам.
За несколько минут до этого, когда пара вышла из «феррари», в гараже появился Отец, с которого ручьями лилась вода. Едва подошвы сшитых вручную туфель Йоны Аберджиля коснулись цементного пола, струя из аэрозольного баллончика ударила в его щекастую морду. Химикаты в замкнутом пространстве были настолько токсичными, что все зашлись в диком кашле, прочищая дыхательные пути.
В просторном холле, куда Отец сопроводил их, замешательство женщины сменилось гневом.
– Ты знаешь, кто мы такие? Знаешь, кто мы такие, мать твою? – закричала она на мужчину, поджидавшего их в роскошном доме Йоны. Промокший насквозь, дрожащий не столько от холода, сколько от нервного напряжения, тот держал пистолет направленным ей в лицо.
– Я знаю, что вы такое, – ответил Отец женщине, стоя под сводами дома, позолотой и белыми стенами напоминающего католическую часовню. Ее угрозы помогли ему преодолеть ужас, который он испытал, увидев ее, выходящую из машины. А вскоре он понял, что в помещении находится еще и сиделка. Он не ожидал обнаружить в доме двух женщин. Их не должно было быть здесь. Не должно было быть никаких женщин.
Но если на той вилле будет кто-то, помимо старика, ты должен их прикончить… Думай о своей дочери и делай то, что должен, хорошо?
Они не видели, ни как он появился из-за декоративных деревьев, растущих в садовой ограде, ни как он пробежал под ливнем по подъездной дорожке, после того как открылись укрепленные ворота. Не видели, как он нырнул в гараж вслед за замедляющейся машиной, за которой потом спрятался. Тварь из мутной воды с готовыми рвать клешнями в резиновых перчатках. Они не видели его из-за темноты или хлещущего дождя. Не видели его, когда сенсорные фонари перед домом вспыхнули желтым светом – потому что были пьяны. Йона Аберджиль пьяным вел свою редкую и дорогую машину сквозь порывы ветра с дождем, налетающие с устья реки и усиливающиеся с каждым часом. Зачем быть таким безрассудным, – задался вопросом Отец, – если так много имеешь?
Когда разрумянившаяся парочка, покачиваясь, выбралась из кроваво-красного автомобиля, их импортная одежда источала ароматы всего лучшего, что осталось в этой жизни. Они будто появились из прошлого, внезапно показались Отцу чем-то инородным для его нынешнего существования в арендуемых комнатах, гостиничных номерах и жарком салоне старого семейного авто.
Где были эти люди, когда он ждал часами, разъедаемый изнутри тревогой и болью воспоминаний, которые наполняли его последние два года его жизни? Они избежали всего этого. Жили в роскоши в сверкающих дворцах, монолитах из стекла и стали или за гудящими электрическими заборами. И в том подметенном гараже, и в достойной тирана гостиной Отец не почувствовал ничего, кроме негодования. При виде образа жизни, который он мог лишь себе представить, внутри у него всего вскипело. Все это было заработано на похищенных детях… на женщинах, отправленных работать в бордели, на бездомных, подвергаемых рабскому труду. Узаконенные бароны, санкционированные эксплуататоры, вот кем они являлись. Они были элитой, ищущей налоговые лазейки и отмывающей грязные деньги, отъевшейся и лоснящейся. Они сами помогли ему так думать о них. И его ненависть к ним была очень важна, иначе как бы он смог убить их всех этой ночью?
Отец снова пробежался по текущей ситуации. Плачущая женщина, мужчина, задыхающийся на полу гостиной, старик, смотрящий телевизор, его сиделка в наручниках на кухне… телефоны, тревожные кнопки, камеры… что же делать? Затем он заставил себя мысленно вернуться в эту опочивальню паучьего короля, куда втолкнул женщину.
Преимущество неожиданности было использовано, и теперь все зависело от его решимости. Он был сам по себе, и ему больше не на кого было рассчитывать. Теперь все они находились в доме, их роли распределялись быстрыми, жестокими методами, и с каждой секундой Отец начинал ненавидеть себя. Он испытывал отвращение к женскому горю, потому что из-за него чувствовал себя подавленным. Наряду с детскими бедами страдания женщин он считал самыми невыносимыми – а он был человеком, который слишком часто огорчал женщин, и привычность ситуации все равно не защищала от их слез.
– Нет. Я не это имел в виду, – сказал Отец, поняв, что женщина решила, что он собирается ее изнасиловать. – Ложись на кровать. Мне нужно связать тебя… То есть… Обездвижить…
Этим он сделал только хуже. Женщина начала трястись.
– Я не причиню тебе боль. Пожалуйста.
Это его заверение, сделанное дрожащим голосом, не помогло. Она уже пятилась прочь от него, в сторону стены возле кровати, спотыкаясь в туфлях на высоких каблуках. Возможно, в ящиках тумбочки находилось оружие. Эта женщина сообщила ему о наличии двух пистолетов на кухне. Были и другие, спрятанные, готовые выстрелить в непрошеных гостей и воров, пришедших забрать то, что они уже отняли у других или приобрели на грязные деньги. Но как может такая красивая и настолько напуганная женщина быть одной из них?
Йона Аберджиль лежал на полу гостиной, заливая кровью из носа свой роскошный костюм. Его пухлые руки и тощие лодыжки были скованы стальными наручниками, в сальный рот засунут резиновый мячик, а опухшее лицо было мокрым от слез.
Аберджиль-старший находился в общей комнате, напоминающей гостиную североафриканского полководца. Он не был связан, поскольку был прикован к инвалидной коляске. Отец знал, что старик страдает деменцией, но не исключал, что тот может привлечь внимание каким-либо другим способом. Например, через скрытый телефон. Или тревожную кнопку. Ты собирался проверить насчет них. Отец напрягся, почувствовав, что ситуация начинает усложняться. Кто придет сюда? Другие «Короли» или патруль вневедомственной охраны с правом стрелять на поражение – или, может, их дружки из полиции?
Все по порядку. Будь последовательным.
Как только он свяжет хозяйку, ему придется снова проверить старика. В отдалении слышались рыдания сиделки, лицо у нее покраснело от нервно-паралитического газа, которым он брызнул в нее, после того как сопроводил Йону Аберджиля и его женщину из гаража в дом.
Сиделка уже побежала к телефону либо пыталась добраться до одного из хранящихся на кухне пистолетов. Отец не понял, поскольку она не говорила по-английски. Общаться с ней было трудно, хотя его пистолет оказался более эффективным, чем любые хриплые увещевания, приглушенные тканью, прилипшей к его мокрому лицу. Но там было слишком много людей, слишком много комнат, слишком много телефонов, слишком много оружия.
Камеры?
Сиделка была связана шнурком от фартука на кухне, которая, как показалось Отцу, больше подходила ресторану для сверхбогачей. Нержавеющая сталь, медь, стекло и темные каменные плиты на полу вызывали у него робость. Но потом роскошь помещения разозлила его. Все это они имеют благодаря своему образу жизни.
Между связанными руками сиделки проходил поддерживающий барную стойку металлический столб. Он казался вполне крепким, когда Отец связывал ей запястья. Сиделка думала, что он собирается ее убить. Все они так думали. Все ждали расправы. Это определенно являлось правилом в том мире, в котором они жили и который кишел мстительными людьми. В мире, который они переделали под себя. В мире, который неожиданно восстал против них. Хотя они наверняка сомневались, что смогут так жить бесконечно, в то время как многие будут страдать… когда девяносто миллионов людей будут испытывать хронический стресс из-за отключения электричества, нехватки воды, наводнений и палящего солнца.
– Прочь оттуда! – взревел он. Подружка Йоны остановилась и попыталась проглотить подступивший к горлу ком. – Забудь про гребаную кровать!
Злость помогла ему. Ему нужно больше злости, но не слишком много, пока он не свяжет их всех.
– Вставай на колени!
В их мире на колени обычно вставали перед казнью; он прочитал это по ее глазам.
– Я не причиню тебе боль. Мне нужна только информация. От твоего… твоего бойфренда, или кто он там тебе. Хорошо?
Пошатываясь, женщина отошла от прикроватных тумбочек на пару футов, определенно не уверенная в том, верить ему или нет. Положив одну руку на кровать, она осторожно опустилась на колени.
– Прочь от кровати. Сюда, на ковер. Шевелись!
Женщина подчинилась и на четвереньках поползла к нему. Отец невольно почувствовал в ее движениях что-то непристойное.
– Остановись. Вон там. Вытяни вперед руки.
Отец вытащил из висящего на двери халата пояс и связал ей запястья, затем с помощью кожаного ремня привязал руки к телу. На ногтях у нее был безупречный маникюр, что редко увидишь в последнее время. На одном из пальцев поблескивало кольцо с бриллиантами, на запястьях позвякивали золотые браслеты.
– Хорошо. Хорошо, – ободряюще прошептал он ей. – Это не займет много времени. Тебе не будет больно. Обещаю. Теперь вытяни ноги.
– Нет. Пожалуйста, боже.
– Просто чтобы я смог связать их. Я не причиню тебе вреда… если сделаешь то, что я скажу.
Та легкость, с которой пришли в голову эти слова, вызвала у Отца смесь облегчения и отвращения.
Женщина вытянула свои длинные ноги, и Отец переместился к ее лодыжкам. Он окинул взглядом комнату, отчаянно пытаясь найти то, чем можно связать ей ноги, поскольку оба набора наручников ушли на Йону Аберджиля. Он не хотел, чтобы она добралась до спрятанного оружия, телефона или тревожной кнопки. Возможно, та кнопка уже нажата.
Бросившись к гардеробной, Отец распахнул двери и схватил один из как минимум сотни сделанных на заказ галстуков. Вернулся к женщине, присел возле ее лодыжек и снял с нее туфли. Длинные каблуки походили на черные лакированные кинжалы. Они вызвали у него короткие жаркие воспоминания об одном случае, когда на пол были сброшены другие туфли на длинных каблуках. Воспоминания о тех далеких днях, когда, работая в логистике и будучи амбициозным и желающим двигаться вверх, он использовал любую тактику, чтобы получить повышение. Честолюбие, из которого он извлекал пользу. Он не мог устоять перед ними, теми девушками в английских костюмах и шелковых блузках. Мягкость их тел манила его из-под их одежды, их духи опьяняли его так же сильно, как алкоголь, который он заливал в себя, когда ухаживал за ними на конференциях, на работе и в офисах, где продолжались бесконечные интрижки, пока сходил с ума климат и рушился мир.
Внезапно он снова почувствовал себя в прошлом. Теперь это было почти забытое ощущение. Его охватило покалывающее, манящее и пьянящее возбуждение, вызванное видом нового лица, ног и неприкрытой груди. Незнакомым голосом, произносящим его имя, провоцирующим его, флиртующим с ним. Приятными чужими губами, приникшими к его рту в полуосвещенной комнате вдали от дома.
Он часто задавался вопросом, подпитывает ли чрезвычайная ситуация человеческое желание? Люди говорят, что да. Такие возможности для мощных напоминаний о том, что значит испытывать удовольствие и сходить с ума в чужих объятьях, были очень ценными. Теперь мало кто мог позволить себе подобное, и ощущение этого, возможно, являлось одной из его мотиваций и станет будущим оправданием.
В свете потолочных светильников ноги девушки отливали блеском. Они были покрыты тонкой второй кожей из чистого нейлона. Чулки. Черные, под цвет полупрозрачных трусиков. Такие ему не встречались уже много лет. Под задранным подолом платья он видел, как нижнее белье, словно темный дым, обволакивает ее бледные ягодицы. Отец так часто не мог сдерживать свои желания, давал обещания и заверения, чтобы трогать тела желанных женщин. Он вел себя подло. Но эта девушка оделась так, чтобы понравиться той твари – торговцу людьми, лежащему в гостиной лицом вниз. Своими красивыми ногами награждала его за сексуальное рабство, организатором которого он являлся.
Возбуждение Отца было подобно забытому, растерянному зверю, пытавшемуся пробудить былой пыл и погрязнуть в необузданном обжорстве. И все же он, с маской на лице, размахивал заряженным пистолетом в доме незнакомца. Люди вокруг него стонали от воздействия нервно-паралитического газа.
Это чудовищно.
Он подавил в себе возбуждение. Развеял этот прилив чувств, ощутил отвращение к себе за то, что испытал желание в такое время, когда напугал женщину до полусмерти в ее собственном доме.
Похоть всегда отвлекала его. Два года назад его попросили присмотреть за его дочерью, а он вместо этого стал флиртовать через имейл. И в это время незнакомец схватил их дочь под мышку и увез. Когда-то он считал, что потеря его маленькой девочки – естественное следствие его поведения, даже наказание. Но не было никакой расплаты. Не было других приговоров, кроме вынесенных такими, как тот, которого он собирался казнить. В этом теология Короля Смерть была права.
Отец поднялся на ноги. Достал из выдвижного ящика пару чистых носков, растянул один, просунул между блестящих губ женщины и завязал на затылке.
Она закрыла глаза и зарыдала.
С ее любовником он не мог быть таким толерантным. Мужчина лежал посреди просторной гостиной с закованными в стальные наручники руками и ногами. Колени были стянуты его же собственным кожаным ремнем, на голову надета наволочка от подушки, как на шаблонной фотографии с места преступления.
Спустившись по трем мраморным ступеням и войдя в гостиную, Отец попытался перестать ассоциировать эту фигуру с неизбежным завершением вечера. Но когда встал рядом с лежащим на полу телом, снял у него с головы наволочку и вынул изо рта кляп, тяжесть предстоящей казни снова вывела его из равновесия.
– Ты же знаешь, что умрешь за это, – быстро произнес мужчина. – Твоя семья, твои друзья. Дети. Все они умрут. Ублюдок. Ты – ублюдок.
– Но не раньше тебя, если только твой свиной рот не перестанет сыпать угрозами, а скажет кое-что другое.
Отец сильно пнул мужчину по плечу.
Но удар лишь еще больше разозлил Йону Аберджиля.
– Ублюдок! Все, кого ты знаешь, перестанут существовать. Через неделю все они окажутся в аду. Гарантирую…
Второй удар ногой пришелся мужчине в его красное лицо.
Пока Йона моргал и кашлял от шока и кратковременной потери чувств, Отец снова заткнул ему рот кляпом и оросил всю голову нервно-паралитическим газом.