– Напрасно ты так думаешь! Две пули – и все проблемы решены.
– В меня ты стрелять не осмелишься. В Наташку пальнешь, а в меня – побоишься.
– Это еще почему? – Он картинно приподнял брови, изобразил удивление на лице.
– Я – мент, за меня другая статья будет. Ты никогда не задумывался, почему преступники, поднявшие руку на сотрудника милиции, до суда доживают очень редко? Правильно, их стреляют при первой же возможности. Везде стреляют: в Москве, в Бресте, в Сочи. А вот у нас, в Сибири, уже много лет ни одного бандита при попытке к бегству не ликвидировали. Я открою тебе секрет: Николай Анисимович Щелоков в порядке эксперимента разрешил за Уралом использовать мазь «АП-26». Все сибирские преступники про мазь знают и испытать ее на своей шкуре не хотят.
– Какая мазь, что за чушь ты несешь? – Учитель не знал, слушать ему меня дальше или нет.
– Мазь я видел один раз в жизни. Она белая такая, муравьиным спиртом пахнет. Стучал в детстве по муравейнику? Вот эта мазь точно так же пахнет.
– И что с того? – Седову начал надоедать мой непонятный рассказ.
– А ничего! – отрезал я. – В человеке делают маленькую дырочку. Обычно стреляют из пистолета в край живота, где нет жизненно важных органов. Можно ножом живот проткнуть. Дырочка-то нужна совсем крохотная, главное, чтобы она в брюшину проникала. – Я сделал рукой круговое движение, показав, как штопор входит в бутылку. – Вокруг дырочки мажут мазь «АП». Через пять минут она проникает внутрь человека, через десять минут начинает жечь. Через полчаса у человека возникает ощущение, что внутри его живота разгорается костер. Через час у тебя, – я ткнул пальцем в Седова, – будет полное ощущение, что в животе адским пламенем полыхает каждый орган в отдельности. Представь, здесь горит печень, там селезенка. Плавятся кишки, скукоживаются почки. Ты просишь воды, но ею адское пламя не потушишь. Боль будет такая невыносимая, что ты проклянешь тот день, когда в первый раз в жизни глотнул воздуха.
Учитель молчал. Я понял, что первый раунд остался за мной.
– Я закурю?
Он кивком головы разрешил.
– Когда я учился в Школе милиции, нас возили на практические занятия в морг. Я лично видел тело человека, который вспорол себе живот и выпустил кишки, лишь бы избавиться от адского пламени внутри себя.
– Слышала, Наташа, в тебя стрелять Андрей Николаевич разрешил. А ты его перед сестрой так нахваливала, так нахваливала: «Я чувствую, что Андрей никогда не бросит близкого человека в трудную минуту!» Вот видишь, не все то золото, что блестит.
– Откуда вы знаете, о чем я с Мариной разговаривала? – прошептала Наташа.
– Все очень просто, – сказал я. – Вон в том роботе стоит микрофон. Анатолий Сергеевич с начала месяца слушает все разговоры в библиотеке. Я только не пойму, вы что, всерьез считали, что я стану обсуждать с Наташей свои служебные дела?
– Кое-что интересное я услышал. Теперь ты мне объясни: ты про роботов догадался, когда взломал мой кабинет?
– Какой кабинет, я там никогда не был!
– При входе в мой кабинет надо отключить фотоаппарат. Ты залез ко мне в ночь с пятницы на субботу. В воскресенье я проявил пленку. Мог бы ее с собой принести, да выбросил по дороге. Что тебе известно о Паксееве? Вернее, как далеко у вас продвинулось расследование его убийства?
– Тебе, Анатолий Сергеевич, на полновесный «вышак» хватит. Я же не зря тебе предлагаю бежать. Лично мне ты дорогу не перешел, так что беги, пока не поздно! Я избыточной кровожадностью не страдаю.
– Ты тестю своему, часом, бежать не предлагал? – криво ухмыльнулся он. – Тесть-то твой чем лучше меня?
– На тестя нет никаких доказательств, а на тебя, Анатолий Сергеевич, с каждым часом их все больше и больше.
– Наташа, твой папа не рассказывал тебе, как он первого сентября в туалете человека убил?
– Это же неправда? – повернулась ко мне Наталья. – Папа не мог убить человека.
– Робот все еще пишет? – спросил я у учителя.
Он отрицательно помотал головой.
– Андрей, скажи, что про папу – это оговор! – взмолилась Наталья.
– Твой папа, Наташа, редкостнейшая сволочь. – Учитель с улыбочкой наблюдал за ее реакцией. – Он убил человека, а твой возлюбленный Андрюша всячески покрывает его. Меня он хочет в яму спихнуть, а за твоего папочку горой стоит. Было бы из-за кого! У Мишки Антонова что ни дочка, то потаскуха. Одна уже в девятом классе по рукам гуляла, другая…
– Что другая? – Наталья рванулась с места, но я успел поймать ее и усадить назад.
– Напрасно ты девчонок в грязи полощешь! – Я почувствовал, что настало время выбить учителя из седла. – На себя бы посмотрел, умник! Как ты, взрослый мужик с высшим образованием, мог поверить в какое-то мифическое золото? Ты клад Колчака искать не пробовал? Зря! Царское золото где-то в наших краях спрятано, а вот банки с колечками у Нельки Паксеевой никогда не было, и нет.
– Не понял! – Учитель встал, сделал шаг к нам и остановился, направив дуло «парабеллума» мне в живот. – Повтори, чего у нее нет?
– Неля Паксеева выдумала историю с золотом. «Волга», которую ты видел, принадлежит ее брату. Юрий Иосифович на покупку машины ни рубля сыну не дал. Теперь понятно?
– Ты лжешь! – прищурился он.
– Отнюдь! Я навел справки: Сергей Паксеев – известный в городе спекулянт. Это он мог своему папаше машину купить, а никак не наоборот. Мало того, я расскажу тебе одну интимную историю из моей жизни. Видел на похоронах в автомобиле Паксеева блондинку? В начале года она была моей невестой. Я знаю ее как облупленную. Лариса Калмыкова – самая практичная девушка на свете. Она никогда, ни при каких обстоятельствах, ни рубля из своей семьи не отдаст. Ты, Анатолий Сергеевич, для Лариски – никто. Тебе Сергей Паксеев «Волгу» не купит, а Нельке ее не на что покупать. Она нищая как церковная мышь. Неле ты нужен как официальный отец вашего ребенка, не более того.
Я чуть было не добавил: «И на твою импотенцию ей наплевать», но вовремя сдержался. Не стоит палку перегибать, а то у Седова фазы в мозгу не так переключатся, и он разрядит в меня «парабеллум». Тогда не он, а я «адское пламя» на себе испытаю.
Учитель одной рукой вытряхнул сигарету, чиркнул спичкой о стол, закурил. Ни на секунду он не опустил ствол пистолета, ни на секунду не выпустил меня из поля зрения.
– Анатолий Сергеевич, дело прошлое, скажи, а как ты так прекрасно научился ориентироваться в тайных подземельях?
– После войны у нас дома квартировал главный архитектор ДК. В 1949 году его арестовали, а все бумаги остались. Я еще до армии все ходы в ДК изучил и по всем прошел.
– А что за закрытой дверью?
– Не твоего ума дело. – Учитель отбросил недокуренную сигарету в угол. – Звони начальнику милиции, расскажешь ему мои требования.
– Как я позвоню, с вахты? Ты отпускаешь меня?
– Он принес с собой телефон, – сказала Наталья. – Я с него тебе звонила.
Только тут я заметил, что на одном из столов стоит телефонный аппарат, подключенный к прибору с длинной антенной.
– Это радиотелефон? Обалдеть! Ты бы, Анатолий Сергеевич, не гонялся за сокровищами, а на своих поделках деньги делал. Продавал бы телефоны на «черном рынке», давно бы уже не «Волгу», а «Чайку» себе купил.
– Все-таки надо тебя свинцом угостить! Мерзкий ты человечишка, Андрей Лаптев! Все люди как люди, а ты в грязи, как свинья, копаешься, суешь свой нос, куда тебя не просят. От тебя смердит, легавый!
– Какой пафос, однако! Давай я тебе так же отвечу. Я – мент, за мной – советская власть. Я хоть не очень люблю ее, но она – сила! Ты со своим пистолетиком советскую власть с места не сшибешь, а вот она если чихнет, то тебя в космос отправит. Еще раз предлагаю: беги! Даю слово, что десять минут тебе дам.
Он вскинул руку в сторону и, не глядя, нажал на курок. Грянул выстрел. Наталья взвизгнула, от двери отлетела щепка, покрутилась в воздухе и упала между нами и учителем. В коридоре раздался звон разбитого стекла. Хороший у Седова пистолет, мощный. Насквозь дверь пробил, и еще на стекло энергии осталось.
– Звони начальнику милиции! Еще одно лишнее слово, и я пристрелю тебя, а с ментами сам буду переговоры вести. Ты меня понял?
– Давай Наташку отпустим, – предложил я.
Учитель навел пистолет мне в лоб.
– Диктуй условия, – мгновенно смирился я. – Телефон уже работает? Я передам твои требования слово в слово.
– Через пятнадцать минут у ДК должен стоять легковой автомобиль с полным баком. Всех людей из ДК убрать. Если кого встречу по дороге – пристрелю. На улице никаких снайперов, никаких автоматчиков. У меня в руке будет граната с выдернутой чекой. Если что пойдет не так, я подорву и себя, и ее, – кивнул он на Наталью.
– Сразу же объясню, – я перешел на деловой тон. – У нас в РОВД ни одной снайперской винтовки нет. Автоматчиков тебе с заложницей бояться не стоит. Требования твои мне понятны, на первый взгляд они выполнимы. Загвоздка вот в чем: как ты одной рукой автомобиль поведешь?
– Я сяду на заднее сиденье, а за руль сядешь ты.
– Я? Не пойдет. Я на втором курсе Школы милиции получил права, но с тех пор за руль не садился. Мы с тобой, Анатолий Сергеевич, далеко не уедем.
Он опустил ствол и выстрелил. Пуля впилась в доски у моих ног. Наталья вздрогнула всем телом, но осталась на месте.
– Звони, падла! – закричал учитель. – Звони и помни: мое терпение уже иссякло!
Я набрал номер дежурной части райотдела. Ответил Апшин.
– Сергеевич, ты? Это Лаптев. У вас про стрельбу в ДК еще звонков не было? Уже поступили? Нормально. Сергеевич, ты трубку не клади, а к аппарату позови Гордеева, скажи ему: «У нас захват заложника». Даже двух заложников, я тоже под стволом сижу.
На мое счастье, сегодня дежурил самый опытный из всех дежурных на свете – капитан Апшин. Он не задал мне ни одного лишнего вопроса. Было такое ощущение, что Апшин давно продумал свои действия в случае любой критической ситуации. Подумать только – захват заложника! И где? Не в Америке, а у нас, в Сибири, в забытой богом дыре под названием Верх-Иланск!
– Анатолий Сергеевич, – я отстранил трубку от уха, – пока в райотделе ищут Гордеева, скажи, а зачем вся эта муть с рунами? Неужели ты подумал, что кто-то поверит в эсэсовскую месть ветеранам войны?
– Вы второй месяц из-за рун на месте топчетесь. Если бы ты знал, как мне было смешно, когда меня допрашивали: то ты, то чекисты, то прокуроры. Люди меняются, а вопросы одни и те же задают. Согласись, задумано-то было красиво!
– А теперь как, перейдешь на нелегальное положение?
– Не твоего ума дело! Наташенька, что ты приуныла? Мальчика жалко? Будешь себя хорошо вести, я его живым оставлю. И тебе еще пожить дам.
К телефону подошел Гордеев. Я рассказал ему об обстановке в ДК и требованиях Седова.
– Передай ему трубку, – велел Семен Григорьевич.
– Нет, нет, – отстранился учитель. – Я ни с кем больше разговаривать не стану. Времени вам – пятнадцать минут, и ни секундой больше.
– Как дальше поступим? – спросил я.
– Я остаюсь с Наташкой, поболтаю с ней кое о чем. Ты пойдешь вниз и все проконтролируешь. Через пятнадцать минут я позвоню на вахту, и ты мне доложишь, что все мои требования выполнены. Запоминай: легковой автомобиль с заведенным мотором и полным баком бензина у крыльца ДК; входные двери в ДК открыты настежь и зафиксированы на месте распорками; по моему пути следования не должно быть ни одного человека. Все запомнил? Ты, Лаптев, ждешь меня у вахты. В автомобиле ты сядешь за руль, Наташка рядом с тобой. Я – на заднее сиденье. Отъедем из поселка, я выброшу гранату, пересяду за руль.
– Не пойдет, – перебил я учителя. – В машине поедем мы двое, а Наташку ты оставишь в фойе.
– Слышь, ты, ублюдок, не надо строить из себя благородного рыцаря Айвенго! Как я сказал, так и будет. Иди вниз, выполняй, что я сказал. И запомни, мне руку разжать недолго. Если меня пристрелят, то от своей Наташеньки даже ошметков не найдешь. Хоронить нечего будет.
– Андрей, не уходи, – взмолилась Наталья, – он убьет меня! Пожалуйста, Андрюша, не оставляй меня с ним! Я по его глазам вижу, что мне отсюда живой не выйти.
– Заткнись, падла! – заорал учитель. – Закрой свой рот, проститутка!
– Наташа, – я взял девушку за руки, – не бойся его, пока вы не спуститесь вниз, Анатолий Сергеевич тебя не тронет. А если тронет, я его…
Выстрел грянул внезапно. С полки рухнул простреленный робот, пустая гильза упала рядом с моей ногой, завертелась на полу, источая кислый запах сгоревшего пороха.
– Иди вниз! – брызгая слюной, завопил Седов.
Я обернулся. Ствол «парабеллума» был направлен мне в голову. Как молния, промелькнула мысль: «Если у него сейчас дрогнет рука, то от цирроза печени я не помру».
Учитель, видя мое замешательство, усмехнулся, сделал шаг назад, выщелкнул из пистолета магазин, ловко вставил другой, полностью снаряженный.
«Это у него от таблеток такие перепады настроения», – догадался я.
– Вперед! – Учитель стволом прочертил мне маршрут из библиотеки.
Я чмокнул Наталью в щеку и ушел, твердо поклявшись себе убить Седова при первой же возможности.
31
На третьем курсе в Высшей школе милиции мы писали секретный учебный план по освобождению заложника. Было скучно. Я рисовал парусники в спецтетради (прошита, пронумерована, на обложке штамп «секретно»), мои соседи по партам позевывали. Преподаватель нудно диктовал, кто хотел, записывал за ним, остальные развлекали себя, как могли.
– Фабула. – Преподаватель, пожилой подполковник, посмотрел в окно, поморщился. – В ресторане «Вечерний» ранее судимый гражданин захватил заложника, которому угрожает ножом.
– Почему обязательно «ранее судимый»? – спросил кто-то из курсантов.
– Потому, что такова фабула. Пишем далее.
На составление секретного плана ушло два часа. По окончании занятия я спросил:
– Товарищ подполковник, за те два часа, что мы писали план, преступник успеет заложника на куски изрезать и съесть. Нельзя ли побыстрее к штурму подготовиться?
– Кого ты штурмовать собрался, Лаптев? Твое дело – план научиться писать, а на месте всегда найдутся люди, которые поступят по-своему. План и жизнь – это разные реальности.
Реальность, хуже которой не придумать, наступила. Я стоял в фойе и не знал, что же делать дальше. Ко мне вновь подошел Гордеев.
– Еще раз все вспомни и повтори, – потребовал он.
– У Седова с собой пистолет «парабеллум». В любом фильме про войну с такими пистолетами все немецкие офицеры ходят. Ствол у него длинный-длинный, как полет на тот свет.
– Не отвлекайся! – повысил голос Семен Григорьевич.
– Еще с собой у него как минимум одна противопехотная осколочная граната «Ф-1». Глаза у Анатолия Сергеевича блестят, как у религиозного фанатика, зрачки расширены. Пока действие психотропного препарата не пройдет, Седов будет чувствовать себя самым смелым человеком в Советском Союзе. Когда он проглотил таблетку и сколько она будет действовать, я не знаю, но крыша у него временами реально едет.
У спуска в туалет появился Михаил Антонов. Украдкой, чтобы никто не видел, он подал мне знак: «Надо поговорить».
– Как только мы доедем до нужного учителю места, – продолжил я, – он прикажет остановиться. Первая пуля мне, в затылок. Вторая – Антоновой Наталье. Гранатой он подорвет автомобиль и уйдет в лес, где у него есть схрон с оружием, продовольствием и деньгами на первое время.
– Далеко он не уйдет, – сквозь зубы прорычал Гордеев.
«Мне-то от этого не легче, – невесело подумал я. – Убьете вы его в лесу, а мы с Наташкой на трассе останемся».
– Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, – подбодрил меня начальник милиции.
«Угу! Я тоже хочу что-нибудь придумать, да ничего стоящего на ум не приходит».
– Я схожу в туалет, – попросил я. – Сил нет терпеть.
– Давай, только быстро, – разрешил Гордеев.
Я спустился к Антонову, в двух словах рассказал ему, что произошло.
– Убьет он вас, – сделал вывод Михаил Ильич. – На, держи!
Он дал мне небольшой нож с выкидным лезвием.
– Сколько лет с собой ношу эту «выкидуху», никогда не думал, что может пригодиться. Ты, если что, Андрюха, знай: при ударе в грудь этот ножичек до сердца достанет. Лезвие у него острое как бритва. Будет возможность – наотмашь ему по горлу полосни, до самого позвоночника развалишь.
– Толку-то! У него с собой граната. Он, мертвый, пальцы разожмет – все вокруг осколками выкосит.
– Граната не сразу взрывается, а через пять секунд. Когда надо, пять секунд – это целая вечность. Удачи тебе, Андрей. Спасешь дочку – век тебе благодарен буду.
Я пожал ему руку и вышел в фойе. На стойке у вахтерши зазвонил телефон. Я поднял трубку.
– Все готово? – спокойным голосом спросил учитель.
– Дай Наташке трубку. Если она живая, спускайся.
Гордеев, услышав, о чем я говорю, в ужасе показал мне кулак. Он испугался, что у Седова изменятся планы и он потребует новых заложников.
– Андрей, со мной все в порядке! – услышал я голос Натальи.
– Лаптев, – я почувствовал, как учитель усмехается в трубку, – снимай с себя куртку и свитер, я должен видеть, что ты ничего не прячешь под одеждой. В фойе лишних людей нет? Ты встанешь возле вахты с поднятыми вверх руками. Гордеев – напротив тебя. Если я еще кого-то в фойе увижу, стреляю без предупреждения. Ты все понял? Жди, мы идем!
За игровым автоматом «Морской бой» пошевелился Казачков. Когда он успел спрятаться, мы не заметили. Вадим Алексеевич передернул затвор пистолета, взял его на изготовку. Гордеев, глядя, как начальник уголовного розыска надеется из засады убить преступника, сплюнул на пол с досады, покрутил пальцем у виска.
– Внизу никого не осталось? – шепотом спросил начальник милиции.
– Чего шептать? – вполголоса ответил я. – Наташка будет спускаться – услышим.
– Так есть там кто или нет? – занервничал Гордеев, показывая на вход на цокольный этаж.
Сверху раздались шаги. В пустом здании отчетливо слышалось, как у Натальи цокают подковки на каблуках полуботинок. Шаги Седова были мягче, но я ощущал их, каждый его шаг тяжелым молотом отдавался в моем сердце.
«Ну, вот и все, – подумал я, проведя рукой по заднему карману брюк. – Нож на месте, будет возможность, прирежу учителя, хрюкнуть не успеет».
Вначале на лестнице появились ноги. Наталья и Седов остановились на первой ступеньке. Мы замерли в ожидании.
– Да ну, на фиг! – громко сказал учитель. – Я сам тогда не захотел, а ты подумала, что не смог? Нужна ты мне как собаке пятая нога! Пошли, не бойся. Нас там целая делегация заждалась.
«Интересно, если я сейчас умру, то это будет смерть на взлете синусоиды или в момент падения? Я не хочу, чтобы мою бессмертную душу закопали вместе с оболочкой».
Учитель и Наталья остановились на площадке перед спуском на цокольный этаж.
Как тень, за их спинами появился Антонов Михаил. Взмах отверткой с длинным жалом, удар в спину – и учитель кубарем полетел вниз.
– Ложись! – крикнули все разом.
Падая на пол, я заметил, как Михаил Ильич повалил дочь и прикрыл ее своим телом.
Взрыв гранаты был похож на хлопок новогодней хлопушки. Бац! И что-то толкнуло меня под ребра. В боку стало мокро и тепло. Появились внутренние голоса.
«Когда он закрыл голову руками, осколок влетел под локоть», – сказал Первый голос.
«Ребро при дыхании скрипит, свист воздуха, во рту кровь – это проникающее осколочное ранение грудной клетки, – ответил Второй голос. – Пневмоторакс! Он умрет от удушья».
«Слышь, уроды, – мысленно обратился я к внутренним голосам, – это я так с ума схожу?»
«Чего тебе с ума сходить, – ответил Первый голос. – Ты и так дурак».
«Конечно, дурак, – согласился Второй голос. – Разве умный человек будет хрен под окном выращивать?»
Голоса противно засмеялись.
Я лег на спину, задрал рубашку, ощупал бок. Вся правая сторона туловища была в крови. Дышать становилось все труднее и труднее. Пока не померкло сознание, я постарался вспомнить, что нам о пневмотораксе рассказывали на уроках судебной медицины: «Пневмотораксом является нарушение целостности плевральной оболочки вокруг легких. Вследствие сквозного ранения давление воздуха в грудной клетке человека сравнивается с атмосферным давлением, легкие перестают работать, кровь не обогащается кислородом, наступает смерть. Лечение – заткнуть рану и создать разницу в давлениях».
Я плотно прижал палец к дырочке в боку, через силу вздохнул, открыл глаза. Кровь, сочащаяся из легких, стала заполнять рот.
«Так можно захлебнуться, черт возьми!» Я встал на колени, сплюнул кровь, осмотрелся.
У выхода из ДК без признаков жизни лежал Гордеев. Возле игрального автомата ползал по полу Казачков. На лестничной площадке никто не шевелился. Встав на колени, я пополз к лестнице.
Вокруг меня все пребывало в сизой дымке, воздух колыхался, как на июльской жаре, остро пахло металлом и толом. Тонко пели комары под потолком. Хлопнула выбитая рама.
«Ты бы не геройствовал, – вернулся ко мне Первый голос. – Полежи, подожди врача».
«Острота периферийного зрения падает, – констатировал Второй голос. – Это не дымка после взрыва, это у тебя наступает кислородное голодание».
«Это вы, твари, от недостатка кислорода появились», – внутренне огрызнулся я.
Голоса дружно заржали: «Догадался!»
Глубоко вздохнув, я отпустил рану и на четвереньках взобрался по лестнице на площадку перед туалетом. Лег на пол лицом вниз, нашарил дырку в боку, заткнул ее пальцем. Немного полежал, приподнялся, посмотрел назад.
Учитель лежал на ступеньках головой по направлению к вахте. Из-под левой лопатки у него торчала замусоленная рукоятка самодельной отвертки.
«Он умер еще до взрыва гранаты», – понял я и пополз к Наталье.
Удивительно, минуты шли за минутами, но никто в ДК не входил, никто не спешил нам на помощь. Слышали ведь снаружи звук взрыва, почему бездействуют?
У тела Михаила Антонова я сел, потом лег на спину, как смог, глубоко вздохнул, уперся тестю ногами в плечо и столкнул его с Наташки. От напряжения перед глазами запрыгали искры, как при электросварке. В голове зашумело, в животе все нутро дернулось, и меня вырвало кровью.
«У тебя осталось совсем немного времени», – оповестил Первый голос.
Я послал его матом, он заткнулся. Второй голос решил, что ему лучше помолчать.
Наконец-то я добрался до Натальи. Вид ее был ужасен. Осколок гранаты по касательной прошелся по ее голове и частично скальпировал череп. Я осторожно взял большой лоскут кожи, свисающий с ее головы, вывернул его наизнанку (розовой мокрой кожей внутрь, слипшимися от крови волосами наружу), прицелился и аккуратно вернул скальп на голый череп. Получилось неплохо, я бы даже сказал, эстетично! Недвижимая Наталья стала похожа на мертвую окровавленную девушку, а не на жертву налета индейцев сиу.
Я ощупал ее голову: кости черепа под пальцами не гуляли, мозги при надавливании наружу не вылезли.
Я склонился и поцеловал ее. Губы в губы, кровь из моих легких – на ее кровь из головы.
– Наташа, – позвал я девушку, – Наташа, очнись, я же чувствую, что ты дышишь!
Она открыла глаза, пошевелилась. Я лег рядом. Жизненные силы покидали меня. Надо готовиться к Большому Путешествию.
– Наташа, – прошептал я, – если бы ты знала, как я рад, что ты жива! Наташа, у меня легкое пробито, я сейчас могу потерять сознание, но, что бы ни случилось, помни, если мне не суждено тебя больше увидеть, то душа моя будет дожидаться тебя возле звезд. Наташа, я один по Вселенной не полечу, я буду где-то здесь, рядом…
Я еще что-то шептал ей, сплевывая кровь, пытался ее поцеловать напоследок, но не стал – на губах у меня появились ярко-розовые пузыри, верный признак близкой кончины.
«Туши свет! – приказал Первый голос. – На сегодня спектакль окончен, пора по домам».
И наступила темнота: свет померк, сознание выключилось.
32
В холодном сиянии и великолепии из космической мглы появилась планета Сатурн. Вначале она была величиной с горошину, потом с яблоко, с футбольный мяч. Вот уже отчетливо видны ее знаменитые платиновые кольца, сквозь облака стали проглядывать контуры материков и голубизна океанов. Мне осталось лететь до Сатурна совсем немного, но коварная комета Галлея изменила свою траекторию и подло ударила меня в грудь. Боль была такая, что я весь скрючился, как в судорогах, скрипя ребрами, попробовал вздохнуть, но получилось так себе, на полглотка.
– Проклятые дороги! – выругался кто-то в изголовье. – Ни клочка без ям нету!
«Ага, ямы во всем виноваты! – проснулся Первый голос. – Плохому танцору всегда яйца мешают».
«Дело было не в бобине – идиот сидел в кабине!» – съехидничал Второй голос.
«Вы опять здесь?» – спросил я.
«Конечно! – хором подтвердили голоса. – У тебя все легкие кровью залиты, кислорода-то не хватает. Гипоксия!»
Я открыл глаза, посмотрел по сторонам. Я – в автомобиле «Скорой помощи», за окном еще светит солнце. Машину швыряет на ухабах, водитель вполголоса матерится как сапожник.
– Здравствуйте, – надо мной склонилась женщина в белом халате. – Голова не болит? Мы остановили вам кровотечение, рану обработали. Сейчас приедем в больницу, вас прооперируют, и все будет хорошо!
– У меня пневмоторакс! – прошептал я. – Кислородное голодание.
Врач поправила трубки у меня в носу.
– С кислородом у вас все в порядке, баллона надолго хватит. Сейчас мы с вами примем обезболивающее, и вы поспите. Коля, останови машину, я на ходу в вену не смогу попасть!
Автомобиль съехал на обочину, водитель закурил, ноздри приятно защекотало запахом табака.
«Дал бы разок затянуться!» – помечтал я.
Врач перемотала мне руку жгутом, достала шприц, примерилась, куда воткнуть.
– Только морфий не колите, – одними губами попросил я.
– Почему? – удивилась врач.
– Боюсь наркоманом стать.
– С одного раза не станешь. – Она вонзила иглу мне в вену, и я «поплыл».
Второй раз я пришел в себя от холода. Я лежал совершенно голый на каталке. Некрасивая женщина в медицинском халате везла меня неизвестно куда.
– Мы не в морг едем? – спросил я.
Она ответила, куда везет меня. В приличном обществе повторить ее слова я не решусь, но в тот миг мне было не до хороших манер – я был несказанно рад такому ответу: «Все не в мертвецкую! Поживем еще! Вывезет наверх синусоида, вывезет!»
В большом холодном зале меня переложили на ледяной стол, руки раздвинули в стороны, привязали к перекладинам. Я стал похож на Иисуса Христа в момент распятия, только он висел, а я лежал.
Щелчок выключателя на стене – и надо мной загорелись десятки лампочек. От нестерпимо яркого света я зажмурился. На столике справа звякнул металл о стекло. Правый бок смазали холодной жидкостью. В нос воткнули трубки, дали вдохнуть пару раз и вытащили.
– Приподнимите ему голову, – сказал надо мной авторитетный мужской голос. – Вчера зря в очереди простоял! За два человека передо мной молоко кончилось… Нашел?
– Сейчас, – ответил молодой мужчина. – Есть!
Игла впилась мне в загривок. Было больно, но терпимо.
– Поэт Маяковский курил папиросы, – сказал я врачам.
– Да и бухал, наверное, будь здоров! – согласился авторитетный голос.
– Маша, – позвал операционную медсестру молодой врач, – ты скажи этой Сергеевой, что, если она еще раз так пациента побреет, я завотделением на нее докладную напишу и ее премии лишат. Ты посмотри на больного – у него же волосина торчит у соска!
Безжалостная Маша пальцами вырвала мне волос. Я открыл глаза, с укоризной посмотрел на нее и вырубился.
– Андрей, Андрей, проснись! – встревоженно просил молодой врач. – Быстрее глаза открой, я здесь, рядом.
Я повиновался. Надо мной был белый потолок, рядом сидел человек в белом халате. Лицо врача постоянно съезжало в сторону, рот кривился, глаза то расползались в узкие щелочки, то снова становились округлыми. Плыла «картинка», плыла!
– Андрей, все нормально? – спросил врач.
– Что случилось? – прошипел я.
– Ничего не случилось. Я тебя в сознание после наркоза привел. Хорошо себя чувствуешь? Голова не болит? Завтра Дмитрий Алексеевич тебя осмотрит. Если попросишь, он тебе твой осколок на память подарит.
– Почему так холодно в палате? – спросил я.
– Ты же не на курорт приехал, крепись! Выпишем тебя из реанимации, там теплее будет.
Потянулись скучные дни в больнице: уколы, медсестры, процедуры, перевязки, невкусная пресная пища. Первые дни ни о чем не мог думать, вернее, думал обо всем сразу, в итоге в голове образовалась какая-то свалка из обрывков мыслей и воспоминаний.
«Вот учитель с отверткой в спине. Тесть поразил его прямо в сердце. Сам Михаил Ильич, весь прошитый осколками. Я еле столкнул его тело с Натальи. Интересно, что с ней? Живая ведь была, только ободранная вся, как тушка кролика на живодерне».
Через неделю, несмотря на протесты медперсонала, меня пришел проведать Геннадий Клементьев.
– Покромсал он вас конкретно! – Клементьев незаметно от медсестры сунул мне под подушку пачку сигарет «Родопи». – С девчонкой твоей все в порядке, отец ее погиб.
– Товарищ милиционер, – ополчилась на Клементьева медсестра, – если вы еще будете рассказывать пациенту неприятные новости, я выведу вас из палаты!
– Он не пациент, – поднялся Геннадий Александрович. – Он – сотрудник уголовного розыска, у него нервы покрыты нержавеющей сталью. Профессиональная деформация!
Клементьев встал, что-то пошептал медичке, сунул ей шоколадку, и она ушла, оставив нас втроем (у меня в это время был сосед по палате, но он сутками спал, я с ним даже толком не познакомился).
– Твоему тестю в спину досталось несколько крупных осколков, он умер на месте. У Натальи срезало скальп, а так больше ни одной ранки. Все отец на себя принял. Гордееву осколок прилетел в висок. Я был на его похоронах. Веришь, осколочек был маленький-маленький, со спичечную головку, не больше. У Казачкова все плохо. Он лежит здесь же, в одной больнице с тобой. В него осколки не попали, зато взрывной волной от игрового автомата кусок обшивки оторвало и ему всю брюшину вскрыло, еле откачали. Врачи дают неутешительный прогноз: скорее всего, его комиссуют. С тобой дела получше. Поваляешься на чистых простынях, поднакопишь сил и в строй вернешься!
– Геннадий Александрович, мне надо, чтобы ко мне приехала Инга.
– Какая? Не эта ли, с наколками на глазах? Даже не проси. Я с ней разговаривать не буду.
– Геннадий Александрович, вы же понимаете, что я просто так, от нечего делать, просить не буду. Пошлите гонца в Верх-Иланск, он ее без проблем найдет.
– Придет твоя Инга, всех врачей в больнице распугает. Подумай, может, я тебе чем-нибудь помогу?
– Геннадий Александрович, я же не просто так прошу ее позвать! Дело у меня к ней есть.
Как только в палату стали допускать посетителей, пришла Марина.
– Прикинь, к тебе просто так не зайдешь! На проходной пришлось сказать, что я твоя жена.
Еще одна жена, по имени Наташа, пришла в конце месяца. Голова ее была повязана косынкой, как у комсомолки тридцатых годов.
– Андрей, я даже не думала, что здесь все так строго. На вахте стали у меня допытываться: «Кем вы приходитесь больному Лаптеву?» Я сказала, что я твоя жена. Они как заверещат: «Неправда! У него другая жена, рыжая такая, она к нему через день приходит». Пришлось разъяснить теткам, что рыжая жена – это бывшая, а я – настоящая. Представь, подействовало, даже паспорта не спросили.
– Женщины любят запутанные семейные истории, – согласился я.
Наталья развязала косынку, стянула ее с головы:
– Скажи, как тебе это нравится?
– Свежо, прогрессивно, – ответил я. – На конкурсе модных причесок тебе обеспечен главный приз.
– Издеваешься? – обиделась она.
Я взял ее руку, прижался губами. Помолчал.
Ничего ужасного с Натальей не произошло: в том месте, где осколком с головы сорвало скальп, волосы стали совершенно белыми, седыми. Остальная голова осталась прежнего цвета.
– Это рок, Андрей, от него не уйти! У матери глаза разные, а я теперь наполовину – брюнетка, наполовину – блондинка. Пегая, как костюм у Арлекино.
– Удобно будет цвет волос менять, краски в два раза меньше уйдет, – пошутил я.
– Меня отправляют в санаторий долечиваться. В поселок я вернусь не скоро, в начале декабря. Если захочешь о чем-то поговорить, давай встретимся, все обсудим.
Она наклонилась и нежно чмокнула меня в губы.
Хорошо прикидываться лежачим больным! Поцелуи сами к тебе идут: то Марина, то Наташка. Потенция только исчезла, а так – не жизнь, а малина!
– Наташа, нам надо поговорить кое о чем прямо сейчас. Скажи, тебя уже допрашивали? Ты про золото Нельки Паксеевой ничего им не сказала? Наташа, про золото молчи, иначе меня обвинят во всех смертных грехах.
Мы еще посидели, поговорили. Прощаясь, Наталья сказала:
– Когда я после взрыва пришла в себя, то увидела твои глаза – огромные, вполовину неба… Потом ты на мне сознание потерял, и, пока врачи не появились, я у тебя рану на ребрах пальцами зажимала.
– Откуда ты узнала, что надо делать?
– Ты сам мне об этом сказал: «Наташа, моя душа стартует к звездам, но, если ты хочешь, чтобы я вернулся, зажми мне герметично дырку в боку. Приедут врачи, скажи им, что у меня пневмоторакс».
Наталья отвернулась, платком промокнула глаза, шмыгнула носом.
– Не обращай внимания, сейчас пройдет… Андрей, я после взрыва несколько ночей вообще не спала, в каком-то бреду пребывала: мне наяву являлись звезды, кометы, ты, отец, учитель, его пистолет. Потом взрыв – все в крови, и ты шепчешь про полет в космос. – Она невесело улыбнулась. – Андрюша, как там, возле звезд, папу не встречал?
– Придет время – встретимся. Нас там неплохая компания подберется: я, старик Кусакин, твой отец. Нам в одном направлении лететь, будет о чем поболтать по дороге.
Наталья поцеловала меня и ушла.
Инга никому моей родственницей не представлялась. На вахте санитарки без лишних вопросов выдали ей белый халат и разрешили пройти.
Для разговора с Ингой я вышел в холл, подальше от посторонних ушей.
– Инга, возьми ключ от моей комнаты и забери в шкафу робота. Отдашь его сыну, пускай играет, как будто ничего не случилось. О наших разговорах про учителя никому не говори. Все поняла?
По вечерам пациенты в больнице были предоставлены сами себе. Выздоравливающие пытались флиртовать с медсестрами, только начинающие лечение собирались в холле обсудить особенности болезней легких. Я в такие вечера вновь и вновь возвращался к событиям в Верх-Иланске.
По большому счету в том, что учитель взбесился, виноваты руководство прокуратуры и КГБ. Никто ведь не захотел расследовать убийство Дегтярева, и Седов понял, что если следственные действия не проводятся, то виновный уже определен и все ждут подходящего момента, чтобы скрутить ему голову. Последней каплей стал мой визит к нему в кабинет. Я проник в святая святых внутреннего мира учителя, и он сорвался с катушек. А мог бы убежать! Далось ему это Нелькино золото.
Дни шли за днями, время близилось к выписке, и я почувствовал, что организм восполнил кровопотерю и ко мне вернулась потенция. Это радостное событие я решил отметить ярким незабываемым действием. Незаметно от медперсонала я стащил на сестринском посту ключи от душа и стал дожидаться Марину. Она пришла после ужина, принесла сок и яблоки.
– Марина, – зашептал я ей на ухо, – я весь горю от желания! Пошли, я знаю здесь одно классное местечко, где мы сможем уединиться.
– Ты что, с ума сошел? – запротестовала она.
– Марина, пошли в душ! Марина, здесь обычай такой: перед выпиской все ходят в душ. Марина, я же не буду за медсестрами бегать, когда у меня ты есть!
– Никуда я не пойду, даже не выдумывай!
От сестринского поста раздался голос:
– Куда ключи от душа подевались, никто не видел?
Марина с облегчением выдохнула:
– Иди отдай людям ключи, а то скандал будет.
После выписки я и Казачков проходили военно-врачебную комиссию. Мне разрешили продолжить службу, Вадима Алексеевича комиссовали.
«Куда же теперь податься? – сокрушался он. – На пенсию по инвалидности не проживешь, а на работу меня, искалеченного, никуда не возьмут. Представь, врачи запретили мне поднимать больше пяти килограммов! Как жить в сельской местности, если ведро воды поднять не можешь?»
Казачков напрасно переживал насчет работы. По ходатайству председателя райисполкома его назначили директором верх-иланского ДК.
В декабре меня вызвали в областное управление уголовного розыска. После московской проверки весь руководящий аппарат УУР сменился. Должность начальника управления занял полковник Хомяков, выходец из Новосибирской области. Все предыдущее начальство ушло на пенсию.
– В первую очередь хочу спросить: как твое здоровье? – Хомяков отложил в сторону мое личное дело, подозвал к себе кадровика.
– Здоровье в полном порядке, товарищ полковник! – бодро отрапортовал я.
Не стану же я ему говорить, что после каждого резкого движения ребра сводит от резкой боли и временами невозможно глубоко вздохнуть. Вместе с осколком у меня удалили сегмент легкого, так что в физическом плане я уже никогда не буду прежним пышущим здоровьем молодцом.
– Вот это что? – Хомяков пальцем указал кадровику на бланк с проектом приказа. – Это я должен подписать?
Полковник разорвал приказ на четыре части:
– Через двадцать минут – новый приказ на подпись. Последним пунктом в нем внесите выговор для себя и запомните: в моем управлении лентяям и разгильдяям не место! Вот он, – Хомяков ткнул в мою сторону рукой, – стоял у бандита под прицелом и с честью выполнил свой долг. Если он в бумагах допустит неточность, ему это простительно. Он оперативный работник, его дело – преступления раскрывать, а ваша обязанность – в документах порядок поддерживать.
Кадровик закивал головой, как китайский болванчик, и, пятясь задом, вернулся на место.
– Здоровье, говоришь, хорошее? – вспомнил обо мне начальник управления. – Главное здоровье у сыщика должно быть в голове, а все остальное – вторично. С головой у тебя все в порядке, так что пора двигаться дальше. Я предлагаю тебе должность заместителя начальника уголовного розыска Кировского РОВД. По годам ты еще молод на майорской должности сидеть, а по поступкам – в самый раз. Вернешься в город?
Вместо того чтобы заорать на весь кабинет «Да! Да! Да!», я промямлил:
– Мне жить негде в городе.
– Это не проблема. Я разговаривал с первым секретарем Кировского райкома партии. Он тебе по льготной очереди гостинку готов предоставить. Хорошие работники всем нужны! Готовься, с понедельника приступишь к работе на новом месте.
Так закончилась моя ссылка в Верх-Иланске, и я вернулся в город.
33
Под ногами скрипел снег, легкий морозец покусывал щеки, было безветренно и солнечно. Я и Неля Паксеева шли к центру поселка.
– У меня справка есть, – соврала она, – я психически ненормальная, так что судить меня никто не будет. Ты меня зря стращаешь, Андрей Николаевич, я в городе была, у юриста консультировалась.