Никто не шевелится. Все ошеломленно сидят на своих местах. Джаспер потирает руки. Он думает об афишах, пачками вылетающих из-под печатных прессов, о рулонах разрисованной бумаги величиной со стога сена. И о своем имени на каждой колонке. Механические Чудеса Джаспера Джупитера, Механические Чудеса Джаспера Джупитера – чернила впечатываются в крошечные литеры, страницы славят его изобретения перед изумленными читателями. Блестящие чешуйки, перья и орлиные когти – лоскутное одеяло, сотканное из живых форм, индустрии и механики. Наступает машинная эпоха, сплавленная с романтической эпохой силой природы и человеческого разума.

Время идет. Механический хвост стучит по полу. Рыбья чешуя опадает, как конфетти. Джаспер ждет аплодисментов. Он ждет, когда зрители вскочат на ноги и начнут кричать и улюлюкать. Он ждет, когда его провозгласят самым великим, величайшим шоуменом на свете.

Но когда он утирает лоб, то понимает, что пауза затягивается. Его набеленное, густо загримированное лицо покрывается потом, румяна текут по щекам. Тихий ропот, ерзание и шепоты. Он изучает толпу, и на него снисходит откровение. Нет, это не восторженная тишина. Он прикасается к груди, не в силах поверить этому.

Они разочарованы. Им скучно.

Он привстает в стременах и замирает на месте.

Какая-то женщина начинает смеяться. Всего лишь один человек, один сдавленный смешок. Но она смеется над ним – надо всем, что он создал. Другие люди оживленно шепчутся и переговариваются. Кто-то откровенно зевает.

Он моргает в свете свечей. Чары его финального представления разрушены. Он потерял свою аудиторию. Стелла за его спиной тихо покашливает, намекая, что пора что-то сделать.

Но когда он обводит взглядом шатер, то смотрит на все новыми глазами. Он видит боль, скрытую за мерцающей иллюзией непринужденности и волшебства. За каждым акробатическим колесом скрывается плачущий ребенок, пока его мать каждое утро отрабатывает растяжки и шпагаты. Тяжелые балки, устанавливаемые под дождем, слоны, натягивающие цепи, больные животные, бесконечная очистка клеток и конюшен.

Он видит Уинстона, который наблюдал за представлением, а теперь ждет, когда ему отдадут Перл. Конкурент кривит губы в язвительной улыбке, и Джаспера пронзает лезвие стыда. Но не Уинстон стал причиной его краха. Он сам все разрушил, отправил троянского коня в собственный лагерь. Перл, а теперь еще и это. Он думает о Викторе Франкенштейне, чей монстр уничтожил все, что было дорого его творцу. Его механический паук беспомощно вращается на канате.

По меньшей мере он должен покинуть сцену. Но он стоит в центре арены, опустив руки, а монстры лязгают и поскрипывают над ним. Дым от работающих двигателей становится все гуще, наполняя шатер запахом гари. Женщина вскакивает на ноги и направляется к выходу. Мальчик с ярко-рыжими волосами оглядывается по сторонам и опрокидывается вперед.

– Пожар! – вопит кто-то.

Джаспер оборачивается и видит, что это правда. Желтые вспышки поднимаются на задней стороне шатра. Но он готов к такому обороту событий. У него есть план, как тушить возгорания, пока огонь не охватил весь шатер. Он знает, что делать. Возле арены стоит бочка с водой и два ведра для вычерпывания и тушения огня.

Но он не может сдвинуться с места. Он смотрит на распространение пламени, как будто это происходит с другим шоуменом, как будто это всего лишь сцена во вращающемся японском фонаре. Он смутно воспринимает панику, крики и вопли. Скамьи перевернуты. Лошади мечутся туда-сюда, вскидывают головы и испуганно ржут.

Джаспер идет к бочке и опускает ведро в воду. Он вздрагивает от жгучего холода.

Он старался быть собранным и целеустремленным, он не давал зыбучим пескам сомкнуться у него над головой. Мечта держала его в удушающей хватке. Он взбрыкивал, напрягался и боролся. Но он должен был знать, чем это закончится, должен был извлечь уроки и предупреждения из каждого мифа, которые ему довелось читать. Дедал, наблюдавший, как плавятся крылья его сына, как Икар летит навстречу морской пучине с белыми гребнями волн. Виктор, погубленный собственным творением. Я – Озимандия, я – мощный царь царей…[29]

Он вспоминает, как оступился Тоби, как вытянутые руки его брата столкнулись с поясницей Дэша. Тоби сказал, что это была ошибка, но Джаспер прекрасно понимал, что произошло на самом деле. Как ни странно, Джаспер не сердился. Ему хотелось защитить брата, высосать яд его вины. Когда Тоби валялся на земле, он подошел и обнял брата, как в детстве. Джаспер всегда читал его как раскрытую книгу, как будто его сердце обитало за пределами тела. «Мы братья, правда? – прошептал он. – Мы связаны друг с другом».

Пока Тоби дрожал рядом с ним и повторял «Я оступился, это был несчастный случай», Джаспер был поглощен лишь собственными угрызениями вины. Он понимал и сейчас понимает, каким невнимательным он был, как дешево он ценил привязанность Тоби. Он не сознавал, как много значит для Тоби цирковое шоу с плащами и двумя верблюдами, которое они задумали в детстве. Уничтожение их мечты мало что значило для Джаспера, так как он знал, что брат простит его. Тоби останется рядом с ним, покорный и преданный, как живая тень. Я был добрым и благожелательным, но страдание превратило меня в демона.

Засахаренные орехи, летящие в воздухе, издевательские насмешки над братом. Это он довел Тоби до крайности; он пестовал и лелеял чужую привязанность, оставаясь безразличным и не делясь своими чувствами. Джаспер выступал в роли великого ученого, испытателя человеческой натуры, а Тоби был подопытным экземпляром, извивавшимся под предметным стеклом микроскопа. Тогда Джаспер ощущал себя могущественным и значительным.

Когда Тоби ушел вместе с Нелл, Джаспер не мог в это поверить.

Огонь пылает перед ним, ведро воды у него в руке. Его кожа уже натягивается от жара. Муха с лязгом падает вниз; мнется металл, рвутся канаты, отлетают приклеенные чешуйки. Голова чудища вывернута под неестественным углом. Он думает об исковерканном теле Дэша, лежавшем на камнях, с золотым кольцом, блестевшим на пальце. Он думает о том, как скоро Шакал узнает о случившемся, и снова прикасается к горлу.

Если бы он мог, то сделал бы все по-другому. Он бы отдал Тоби цирковое хозяйство, не ожидая ничего взамен. Он стал бы никем, обычным человеком. Он мог вести бедную, но достойную жизнь и довольствоваться этим.

Нет, думает он. Это ложь. Он бы начал все сначала; он просто не мог иначе. Волк не может отказаться от своей волчьей натуры. Инстинкт нельзя подавить. Этот пожар сделает ему имя, даже если он не доживет до своей славы. Огненная гибель человека на грани величия.

Ведро слишком тяжелое. Джаспер бросает его на землю и тянется над бочкой. Вместо ведра он хватает канделябр с горящими свечами и швыряет о стенку шатра.

Нелл

Кирпично-красный треугольник озаряет небо. Огонь – это чудище с сотней языков и тысячью пальцев – лижущих, плюющих и хватающих. Его огромные легкие пышут жаром. Это сделала Нелл. Огонь пришел из-за нее. Она зажимает уши ладонями, чтобы не слышать крики.

Потом она сама начинает выкрикивать имя Перл, пробиваясь через толпу. Она хватает почерневших от копоти детей и разворачивает их к себе, чтобы увидеть лица.

– Перл! – кричит она, хотя дым забивает ей горло. – Перл!

Толпа прокатывается мимо нее жаркой массой тел. Человеческая кожа шипит, когда на нее попадают капли горячего воска. В воздухе витает запах гари и растопленного жира, как будто мир пожирает сам себя. Нелл стоит среди фургонов и раскачивается взад-вперед. Огонь распространяется по траве, подбираясь к ее ногам. Загорается фургон Тоби, и она слышит, как лопаются бутылки и банки с химикалиями. Закрепляй тени, пока материал не выцвел. Эти слова остались в прошлом.

– Мои фотографии! – восклицает он, но уже ничего нельзя поделать.

Скрипучий звук почти симфонической мощи доносится из шатра, и она рефлекторно прикрывается руками. Огонь пробивает дыру в небосводе. Весь шатер объят пламенем.

Что может сделать полуслепая девочка во время пожара? Куда ей бежать? Нелл зигзагами бежит по полю. Контейнер с гремучими змеями раскололся пополам, и они извиваются в траве, обожженные и готовые нападать на каждого встречного. Обезьяны визжат, хватают себя за шерсть на груди и голове, стучат в запертую дверь решетки. Пламя уже охватило колеса их фургона; слишком поздно запрягать лошадей и увозить их в безопасное место. Она открывает засов, и обезьяны выпрыгивают наружу, лезут на деревья.

– Перл! – кричит она. Волосы липнут к ее лицу, каждый шаг причиняет режущую боль. – Перл!

Стал бы Джаспер держать девочку в фургоне под охраной до тех пор, пока Уинстон не заберет ее? Она вламывается в фургоны, смотрит на деревья, ищет в обугленных сундуках, то и дело выкрикивая имя ребенка. Языки пламени извиваются, как черви. Она поскальзывается на брошенных шляпах и пальто, на разбросанных каштанах и пустых бутылках. Девочка не могла просто исчезнуть.

– Перл!

Впереди она видит Стеллу и Виоланте. Они упираются плечами в львиный фургон, стараясь убрать его от огня. Нелл хватает Стеллу за руку и встряхивает ее.

– Я не могу найти Перл…

Когда Стелла указывает на девочку, сидящую на корточках в тени древесной кроны, из груди Нелл вырывается почти нечеловеческий крик. Ребенок в безопасности. Она осыпает Перл поцелуями и прижимает к себе так крепко, что боится сделать ей больно.

– Перл, – повторяет она. – С тобой все хорошо. Теперь мы вместе.

– Я не могу найти Бенедикта! – Ее губы дрожат. – Они забрали его.

– Они отпустят его, – заверяет Нелл. – Мы найдем тебе другого мышонка.

– Но… это будет совсем не то… – причитает Перл, и Нелл привлекает ее к себе, вдыхает запах ее волос.

Шатер догорает у нее за спиной. Крики, рыдания, перекличка в ночи. «Питер!» «Лора!» «Беатрис!» Но теперь они с Тоби могут уйти вместе с Перл. Они ускользнут от этого мира, начнут новую жизнь вместе.

С другой стороны, Нелл не может отвернуться от своих поступков. Огонь, пожар, удушливый дым – все это из-за нее. Разрушение и опустошение.

Она присоединяется к Стелле и упирается плечом в львиную клетку. Она помогает оттащить животных подальше от огня, и Перл находится рядом с ней.

– Открой клетку с птицами! – кричит она Перл, и девочка возится с задвижками. Попугаи, колибри и птицы-пересмешники разлетаются в облачках пуха и перьев.

Бывшие зрители столпились на дороге, и к ним присоединяется все больше людей – прохожих, которые останавливаются посмотреть на пожар. Крыши ближайших домов усеяны местными зеваками. Мужчины и женщины карабкаются на деревья, чтобы лучше видеть шатер; их лица купаются в отблесках пламени. Когда шатер со скрипом накреняется, раздается дружный вздох. Уже невозможно отогнать животных еще дальше, и пожарные не могут проехать через горящие фургоны.

– Назад! – кричит она, но толпа завороженно смотрит на огонь.

Толпа издает стон, исполненный благоговейного страха. Руки поднимаются и указывают вдаль. Какой-то мужчина бредет к шатру, расталкивая всех, кто попадается на пути или пытается остановить его. У него широкая грудь, но он горбится при ходьбе.

Нелл бросается вперед, но жар отбрасывает ее обратно. Толпа не отступает. Кто-то задевает рукой ее голову, локти отпихивают ее в сторону. Перл плачет, и она берет девочку на руки.

– Джаспер все еще внутри, – кричит Стелла. – Он не собирается уходить…

Тогда она понимает, что делает Тоби. Она рвется вперед, но руки хватают ее и оттаскивают назад. Стелла и Пегги удерживают ее, пока она сопротивляется и бьется в их руках.

Его имя эхом отдается в ее черепе, и она снова и снова выкрикивает его, но ее голос растворяется в реве толпы.

Прежде чем войти в шатер, он оборачивается и смотрит назад. Он не видит ее.

– Тоби! – кричит она, но его больше нет.

Тоби

Мы братья. Мы связаны друг с другом.

Как он может объяснить, насколько глубоки их корни, что они отходят от одного дерева?

Однажды на Рождество Тоби подарили фотографический аппарат, а Джасперу – микроскоп. Восторг его брата оказался заразным для Тоби.

– Смотри сюда, – сказал Джаспер и постучал по металлическому ободку на тубусе. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Вон туда, глупый!

Тоби сделал так, как ему было сказано, и попятился назад. Он увидел глянцевитые клешни размером с кулак, поросшие темными волосками.

– Что это?

– Жук, – ответил Джаспер. – А теперь взгляни на этого паука.

Он просмотрел все предметные стекла, подготовленные его братом. Перед ним расцветали новые миры. Они ловили блох и мокриц, мух и божьих коровок. Они пытались засунуть под микроскоп кошачью лапку. Они смеялись и выдумывали истории о путешествиях на Борнео, где Джаспер совершал научные открытия, а Тоби записывал за ним и создавал каталог фотографий. Они были братьями Гримм: один – тихоня, другой – гений. Были ли они довольны друг другом или Тоби уже тогда начал завидовать? Были эти воспоминания в устах взрослого Джаспера искажением правды или они помнили разные моменты? Сейчас, когда он вспоминает войну, то видит в основном свои фотографии – образы, которые он запечатлел на влажных карточках.

Любая история – это вымысел.

Джаспер обнимал его, когда он лежал под крепостной стеной, и его колено кровоточило после падения.

– Ничего не случилось, – прошептал его брат. – Ты просто оступился, да?

Он произнес это как свершившийся факт, как если бы он был вправе заменить подлинную историю ложной.

– Да, – ответил Тоби. – Я оступился, потому что не смотрел под ноги.

Но он не знал наверняка; он не знал, что случилось на самом деле и как это выглядело со стороны.

До него впервые доходит, что Дэш был просто одним из людей, погибших на той войне. Их убийство оправдывалось национальностью, к которой они принадлежали. Русские, англичане, турки или французы. Очередной мертвый солдат не заслуживал отдельного расследования. Тем не менее он верил, что это особый случай, что загадка смерти Дэша занимает центральное место в его жизни, а разгадка погубит его. Во всех книгах, которые он читал, расследование преступлений приводило к моментам откровения, открытия и наказания. Он измучился этим страхом и устал от него; он позволил страху бесчисленными способами управлять его жизнью. Но что, если смерть Дэша ничего не значила и время расплаты не придет никогда?





Он спотыкается, но продолжает идти вперед, цепляясь за расщепленные балки, веревки и перевернутые скамьи. Влажная лошадиная попона исходит паром в его руках, глаза заволакивает едкий дым.

– Джаспер! – зовет он и борется с припадком кашля. – Джаспер?

Порыв ветра проносится через шатер, и за секунду до того, как огонь вспыхивает с новой яростью, в дымном чаду появляются разрывы.

Его брат стоит в центре арены. Он вскидывает руки, как будто происходящее является частью представления. Тоби проталкивается к нему; пламя опаляет его икры, его башмаки бесполезны, потому что раскаленный пепел поджаривает подошвы ног. Масло пролилось на пол, и все вокруг полыхает. Опилки загораются, как сухая растопка. Боль полосует его тело. Вокруг темно, дым слишком густой. Он кашляет в попону и спотыкается на разбросанных декорациях.

– Джаспер, – шепчет он.

Мы братья. Мы связаны друг с другом.

Что-то с треском рушится за его спиной. Один из опорных столбов переламывается пополам, и лоскуты рваной ткани устремляются к нему. Тоби кричит и закрывает лицо от града раскаленных искр. Он протягивает руки.

– Джаспер… – пытается сказать он, но горло совсем пересохло.

Любовь волной окатывает его, поднимается в груди. Его брат. Его брат. Их жизни – далекое эхо друг друга. Родной дом, Севастополь и цирковое шоу; целая жизнь общих историй, выкуренных трубок, стаканов джина и беззаботного смеха.

Внезапная вспышка боли; он съеживается, прикрывая глаза. Еще два шага, и он будет там, рядом с братом. Он тянется к нему через стену жара. Но Джаспер отступает назад, и Тоби вдруг понимает, почему Джаспер до сих пор здесь и что он собирается сделать. Его брат сосредоточивается, готовясь броситься в огонь. Тоби пытается говорить, но его голос пропал, язык не ворочается во рту.

– Оставь… меня, – говорит Джаспер.

Тоби может только смотреть, как его брат протягивает руку к стенке шатра. Джаспер неотрывно смотрит на него и кривит губы, как будто хочет сказать: Ты меня не остановишь. Его рука тянется вперед, тело готовится к броску – образ человека на грани самоуничтожения, – но потом Джаспер вздрагивает, отдергивает обожженную руку и нянчит, баюкает ее на груди. На его лице написаны ужас и понимание того, что значит настоящая боль, которую он не в силах выдержать. Он начинает подвывать, как животное.

Тоби хватается за его руку и держит его в неуклюжем объятии. Теперь он без труда может обездвижить Джаспера, закатать его в лошадиную попону.

Кого ты выберешь?

Тоби знает ответ. Он взваливает Джаспера на спину, как легкую хворостину, пригибается к земле и бредет между пылающими скамьями и лужицами растопленного жира. Сердце его брата бьется в унисон с его сердцем, одна половина соединяется с другой.

Нелл

Нелл бьется в крепкой хватке Стеллы.

– Отпусти меня! – снова и снова кричит она.

Огромный каркас шатра складывается и уменьшается наполовину с таким звуком, как будто небосвод рвется пополам. Крики раздирают ей горло, ее пальцы превращаются в когти. Искры кружатся, как рой светлячков.

– Тоби! – душераздирающе кричит она, и даже Стелла на мгновение ослабляет хватку. Но у Нелл не осталось сил для борьбы. Ее руки бессильно падают вдоль тела. Пегги берет ее за руку. Ее подруга ничего не говорит, не пытается найти слова утешения.

Но в толпе вдруг раздаются радостные выкрики. Какой-то мужчина загораживает ей вид, и она рвется вперед.

– Что там?

Стелла и Пегги поднимают ее, и она видит, как Тоби выходит из пылающих руин с длинным свертком на плече. Она подносит руки ко рту. Он медленно опускает свою ношу и валится на землю, свернувшись в позе спящего ребенка.

Раздаются аплодисменты, как будто это грандиозный финал, которого все ожидали. Как будто человек в блестящем красном плаще выехал на слоне и крикнул: «Браво, бис!»

Люди спешат укутать Тоби, скрыть его из виду. Они заворачивают вынесенное тело в одеяло и перекидывают через седло.

– Он мертв? – тихо спрашивает Стелла. Нелл изумляет печаль, звучащая в ее голосе. – Джаспер умер?

– Я не вижу.

Кто-то громогласно требует принести воды, и люди расступаются перед ломовой лошадью. Нелл думает о Чарли, о своей пустой жизни в первые дни разлуки с ним – о том, как она просыпалась по ночам в надежде обнаружить его рядом с собой. О том, как она мельком увидела его рядом с Мэри, прежде чем Джаспер уволок ее прочь. Она взвесила все, что она потеряла, что было отобрано у нее. Их обоюдное молчание во время визита Чарли, осознание перемены и чуждости жизни, хорошо знакомой ему. Но, несмотря ни на что, она всегда имела возможность сделать собственный выбор.

Когда Стелла берет ее за руку, Нелл не противится ее прикосновению. Они вдвоем находят путь через сотни людей, не желающих расходиться после пожара. Ее подруга торгуется с кучером двуколки и кивает Нелл. Она поднимает Перл на сиденье.

– Лошадки, – говорит девочка.

Двуколка медленно движется через толпу. Перл сопит у нее на груди, скулит от резких движений и оплакивает пропавшего мышонка. Пегги полулежит на деревянном сиденье, ее глаза потемнели от испуга. Они сворачивают на улицы с рядами обветшавших домов, в переулки с темными живыми изгородями. Яркий свет позади угасает и превращается в ничто.

Стелла дает Нелл бутылку эля и тряпку; она промокает пятна ожогов на руках ребенка.

– Куда мы едем? – спрашивает Перл.

Впереди темнота: ни огней, ни домов. Чистый лист будущего, на котором она может написать что угодно.

Эпилог

Пусть все прекрасное Здесь вырастает снова. Джон Китс, «Падение Гипериона», не оконченная перед смертью поэма, 1821 год
Сырым утром в среду Тоби отправляется в путь по дороге в Оксфорд. При нем фляжка с водой, два сэндвича с говяжьей солониной и кожаный кошель. Он прихрамывает; зарубцевавшийся шрам на бедре стягивает кожу и затрудняет ходьбу. Воздух насыщен влагой, и пот начинает сочиться из-под волос на затылке. Тоби закатывает рукава. Его татуировки расплылись со временем, цветы проросли друг в друга, багрянец сменился нежно-розовыми оттенками. Зеленое яблоко больше похоже на синяк.

Он идет мимо желтых полей масличного рапса, разваливающихся домишек и фермеров, погоняющих коров длинными палками. Потом садится у реки, наполняет фляжку и жадно пьет, прежде чем продолжить путь. В его кармане лежит выцветшая афиша шоу «Летающие Сестры».

Его домработница Джейн приносит ему новости о передвижных цирковых представлениях. Она дала ему афиши Эстли, Энглера, Уинстона и Сэнджера, а также больших американских цирков, которых так опасался Джаспер. Тоби читал своему брату рекламные объявления и наблюдал за выражением его лица в поисках малейших проявлений радости, печали или негодования. Ничего. Джаспер продолжал что-то рисовать и мямлить, почти не поднимая головы.

Все эти труппы проезжали совсем недалеко от их нового жилища. Когда Тоби сидел у очага, варил картошку или готовил пюре из репы, он иногда мог бы поклясться, что слышит, как они проезжают мимо. Львиное рыканье. Трубный зов потревоженного слона. Наверное, Минни тоже была среди них, а может быть, она умерла. Он закрыл глаза и представил их яркие экипажи, животных в клетках и циркачей в костюмах с блестками, проезжавших мимо величественного дуба у развилки дорог, над той глубокой выбоиной, которую он всегда засыпал гравием.

Однажды Джейн вручила ему новую афишку.

– В этом шоу одни женщины. Только женщины! – Она неодобрительно фыркнула. – Вот уж достойная жизнь, полагаю, – ежедневно демонстрировать свои прелести!

Тоби поблагодарил ее и бездумно сунул листок в карман. Но через несколько дней, когда Джаспер заснул, он отправился погулять. Райские яблоки в саду давно созрели, и ветви сгибались под тяжестью плодов. Сорвав несколько яблок, он начал рассовывать их по карманам и наткнулся на скомканный листок.

Когда Тоби развернул бумагу, то как будто получил удар под дых.

«Летающие Сестры!»

Нелл находилась в самом центре, вытянувшись в струнку. Она выглядела такой же, как раньше, словно время не коснулось ее. Золотистые волосы, распущенные по плечам. Обнаженные ноги, усеянные родимыми пятнами. Он покрывал поцелуями каждый дюйм этих ног. А рядом были Стелла, примостившаяся на трапеции, жонглирующая Пегги и другие женщины, которых он не знал. Бледная девочка с белоснежными волосами, одетая в дублет… Мыши, снующие по ее рукам… Он улыбнулся. Перл.





Все очень просто: он постоянно думал о Нелл. Он думал о ней, когда чистил овощи для своего брата, и когда выходил на реку по утрам и созерцал молочно-белые туманы, и когда он сидел на старой церковной скамье и пытался призвать молитвы, которые никак не приходили к нему.

Сначала, в первые недели и месяцы после пожара, это угнетало его, как будто от него отсекли неотъемлемую часть его существа. Ему приходила мысль отправиться на ее поиски и оставить брата. Но как он мог это сделать? Они были братьями; их сердца бились в унисон, и дыхание было общим на двоих. Его кара заключалась в том, чтобы оставаться рядом с Джаспером. Они в разное время спасали друг друга, но вместо освобождения для Тоби это лишь прочнее привязало их друг к другу. Он научился воспринимать Нелл как некое утешительное присутствие. Он часто вел мысленные беседы с ней. Он не раз воображал их случайную встречу и ее признание, что она тоже думала о нем. Тоби внушал себе, что этого достаточно.

Но вид этой рекламной афишки уязвил его, нарушил ровное течение его мыслей. Прошло десять лет, но она все равно нашла путь во все потаенные уголки его памяти. Он испытывал смутное раздражение. При мысли о том, что он может посетить ее шоу и увидеть ее, у него тяжко забилось сердце, в ушах зазвенело. Ему было тошно от физического влечения к ней.

Но он должен пойти. Тоби попросил Джейн присмотреть за Джаспером и собрал маленький холщовый вещмешок. Он носил все тот же самый кожаный жилет, тщательно отчищенный и выкрашенный вайдой. Он не стал смотреться в зеркало; ему не хотелось видеть, как сильно он постарел.





Тоби продолжает путь, кивая фермерам, женщинам и мальчишкам в рваных штанах. В голубой дымке впереди он видит шпили Оксфорда. Толстые шмели копаются в цветках дикого мака, их лапки припорошены пыльцой.

Прошло десять лет, напоминает он себе. Десять лет.

Она могла выйти замуж. Она могла забыть о нем. Ее жизнь продвинулась далеко вперед, а он остался в наезженной колее. Ее мир наполнен яркими красками и чудесными зрелищами («Европейское турне» – прочитал он в афише. «Париж и Берлин», «Америка и Москва», «Представления перед царственными персонами»), а его жизнь сжалась до размеров одного дома и узкой грунтовой дороги. Он выкрасил дверь в голубой цвет, как в своей мечте об уединенной жизни с Нелл. Только ее здесь не было, но в определенном смысле Тоби был удовлетворен своей жизнью. Служение близкому человеку доставляло ему тихое удовольствие. Он находил необыкновенное в обыкновенном: в сладостном аромате цветущего шиповника, в игре раннего утреннего света на выщербленном столе. В вещах, которые он бы не замечал или не понимал, если бы его жизнь не была такой безыскусной. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на мир как посторонний наблюдатель; он складывал пальцы в подобие фотографической рамки и неизменно совал руки в карманы, когда проходил по улице. Он вытеснил из памяти свой старый фургон с витиеватой надписью «Закрепляй тени, пока материал не выцвел».

Конечно, хорошо, что брат больше не жалуется и не критикует его. «Посмотри-ка», – каждый вечер говорит Джаспер и показывает ему очередной рисунок. Даже Тоби понимает, что это всего лишь мешанина линий и шестеренок, бесконечно повторяющих друг друга. «Это прославит мое имя и сделает меня величайшим изобретателем, – бормочет Джаспер и берет его за руку с умоляющим выражением на лице. – Ты отошлешь это в Лондон, хорошо?»

«Да», – отвечает Тоби и убирает рисунок в карман.

Наверное, Джаспер знает, что Тоби ежедневно пользуется этими бумажками для растопки, поскольку он никогда не называет конкретный адрес или адресата, никогда не спрашивает насчет ответа из Лондона. Он почти моментально забывает о каждом рисунке, загораясь новой идеей. Вечерами они сидят у камина, и Тоби постепенно освобождается от своей вины, рассказывая эпизоды из их детства, которые нравятся Джасперу. «Помнишь, как мы первый раз прочитали «Франкенштейна»? – спрашивает он. – Помнишь, как тебе подарили микроскоп и ты поймал меня, когда я попытался примерить твою одежду? Ты всегда смеялся, когда отец называл нас братьями Гримм».

Иногда Тоби видит, как слезы капают с подбородка Джаспера, и успокаивает брата, словно маленького ребенка. За этим быстро следует раскаяние пополам с горькой печалью, когда Тоби больше не может смотреть на Джаспера и начинает чистить камин или менять постельное белье.

Иногда он воображает иное развитие событий: он рассказал Нелл о Дэше и о том, что сделал с этим человеком. Стелла узнала об этом; последовала ссора, и в результате Нелл рассталась с ним. Тогда смерть Дэша обретала некий смысл. Но на самом деле смерть Дэша была подобна камню, брошенному в пруд и канувшему без следа, даже без ряби на воде.





Впереди вырастет полосатый цирковой шатер. Трубят трубы, пиликает скрипка. Перед входом оживленная толпа, раздаются смех и веселые крики. У Тоби щемит в груди. Он останавливается у столба, чтобы перевести дыхание, и обводит взглядом толпу. Потом идет дальше, плотно сжав губы и стараясь не показывать свою хромоту, которая со временем только усилилась.

Девушка с загримированным белым лицом и красными кружочками на щеках жонглирует яблоками. Лоточники расхваливают корзины и скобяные товары, девушки продают билетики жульнической лотереи «Тяни-на-счастье»[30]. Тоби замечает Стеллу, которая поднимает ребенка, чтобы малыш мог разглядеть слона. Он приветственно машет рукой, но она не видит его.

– Билеты, сэр, – произносит женский голос.

Тоби оборачивается и видит Перл, которая держит в руке цилиндр и позвякивает монетами. За ней маячит мускулистая женщина – несомненно, для защиты от воров. Если понадобится, она готова броситься в погоню.

– Перл? – шепчет он, но она не реагирует. Она не узнает его.

– Семейные билеты по одному шиллингу.

– Я один, – тихо говорит Тоби. Он развязывает кошель и отсчитывает монеты.

Перл выросла и стала женщиной. Должно быть, теперь ей пятнадцать лет.

Он почему-то воображал, что это будет легко и просто. Что Нелл сразу же увидит его и они побеседуют. Что он возьмет ее за руку и они поделятся воспоминаниями. Но о чем они могут говорить? О ее величии и о его убогом существовании? Ему нечем делиться с ней.

Тоби идет к шатру. А потом он видит ее через проем в шатровой ткани. Она выглядит точно так же, как раньше. Те самые губы, которые он целовал.

Она забирается на трапецию и смеется кому-то, кто стоит внизу. Ее улыбка такая же бесхитростная, как всегда, но ее движения стали более уверенными. Тоби тихо проходит внутрь и встает позади. Места еще не заполнены, публика остается снаружи. В шатре жарко, как в кузнице. Лошадь щиплет кустики травы.

Нелл начинает переворачиваться на трапеции, раскачивая веревку. Значит, она освоила эту акробатическую технику. Даже Джаспер назвал бы ее умелой исполнительницей. Она набирает скорость, увеличивает амплитуду движения. Тоби вспоминает, как они столкнулись друг с другом в порыве страсти: ее ногти, царапающие его спину, ее зубы, кусающие его за мочку уха. Он вздрагивает.

– Кто-нибудь проверил веревки? – кричит она, а потом откидывается назад и переворачивается, цепляясь коленями за трапецию.

Когда она пролетает через шатер и ее волосы развеваются внизу, он испытывает внезапное желание влезть на одну из лошадей, подпрыгнуть с седла и лететь вместе с ней. Собрать осколки их прежней жизни и склеить. Оставить позади ту жизнь, к которой он привык. Забыть о ветхом доме, где они с братом каждый день ели овощную похлебку. Цирк всегда заставлял его поверить, что возможно все. Но он понимает, что это иллюзия и что жизнь не одарит его своей дерзновенностью, своими красивыми историями.

Почему? А вот почему. Что тогда будет с Джаспером? Кто будет заботиться о нем? Мечта Тоби обрубается на полпути. Он ошибся, когда пришел сюда. Его место – рядом с Джаспером, в тихом маленьком доме.

Мы братья; мы связаны друг с другом.

Его поражает неожиданная мысль: Нелл не захочет видеть его здесь.

Ему бы следовало знать, как заканчиваются подобные истории. Но, несмотря на любовь к книгам, он проглядел это. В конце концов, он считал, что книги наполнены обычными фантазиями, а его личная реальность почему-то будет другой. Величественные сооружения сгорают дотла, а потом возникают снова. Люди уничтожают друг друга, подвергаются наказанию, изменяются и преображаются.

Когда сгорел старый шатер, жизнь Джаспера закончилась, а жизнь Нелл только началась. А Тоби… Он застрял где-то посередине между одним и другим.

Он хмурится. С улицы доносится смех.

– Самые новые, самые блестящие трюки!

Тоби смотрит на свой старый жилет, на поношенные башмаки с веревочными шнурками. На расплывшийся край вытатуированной лозы, выглядывающий из-под рукава. Ему здесь не место, и так было всегда. Цель его жизни – покаяние и забота о благополучии других. Тихое, обыденное существование. Из него каждый раз выходил жалкий герой.

Нелл спускается с трапеции. Она не видела его. И, прежде чем передумать, он тихо выходит на улицу через шатровый проем, щурясь от яркого солнца. Он вернется домой по проселочной дороге и забудет о своем глупом поступке. Он скажет Джейн, что представление было ошеломительным, великолепным и невероятным. Он поблагодарит ее за то, что она согласилась присмотреть за его братом, а потом вернется к своим прежним обязанностям. Они будут сидеть у камина, и Тоби будет рассказывать Джасперу о микроскопах, красивой одежде и подаренных книгах.

Он отдает свой билет ребенку, который восхищенно улыбается в ответ, а потом хромает через поля – домой, домой. Узкая тропа вьется у берега реки.

Он понимает, что следующие несколько недель воспоминания о Нелл будут невыносимыми. Ему предстоят бессонные ночи. Он будет расхаживать из угла в угол и грызть ногти. Он будет думать: А что, если… Что, если… Но эти чувства уже проходили раньше и пройдут снова. Скоро ее воображаемое присутствие станет утешительным и он обретет маленькое, но постоянное довольство жизнью.

Только один раз, на полпути от цирка, он останавливается и смотрит назад. Люди похожи на кучу муравьев, копошащихся вокруг сахарной головы. Крики и смех слышны даже отсюда. Он ждет, когда они стихнут. Скоро начнется представление.





Нелл сидит в своем фургоне: рядом валяется пустая баночка из-под красного грима. Она знает, что ее будут искать; знает, что скамьи заполнены и публика готова к новому зрелищу. Снаружи раздается удар гонга, призывающий последних цирковых актеров. Она протягивает руку, прикасается к стеклянному колокольчику и слушает его тихий перезвон.

Это не мог быть он, думает она. Она лишь мельком увидела сгорбленные плечи и темные волосы, а потом холщовый клапан шатра закрылся за ним. Она видела его во многих местах. В Париже она однажды целых пять минут шла за мужчиной, пока тот не свернул в гостиницу и она не увидела, что его нос не такой, как у Тоби. В Барселоне она заметила его в многолюдном бальном зале, но когда поспешила к нему, то поняла, что его движения были слишком проворными, а фигура слишком подтянутой. Иногда, раскачиваясь над ареной, она высматривала его среди зрителей. Потом Стелла разбранила ее и сказала, что невнимательность будет стоить сломан-ной шеи.

«Не забывай, что ты бросила его», – говорит она. Нелл пожимает плечами и говорит: «Не знаю, кого ты имеешь в виду».

Нелл трет лицо ладонями; ее волосы уже заплетены в тугую косу. Вокруг разбросаны флаконы духов, черепаховые гребни и серебряная подзорная труба. Крошечные животные, вырезанные из янтаря, подаренные особой датского королевского рода. Когда она совершала плавание на пароходе через Ла-Манш, то свесилась над перилами главной палубы и смотрела на буруны за кормой вместе со Стеллой и Пегги. Перл визжала и заливалась смехом.

Нелл берет миниатюрного леопарда и взвешивает его на ладони. Это не он, внушает она себе. Это невозможно.

Она идет через поляну. Вот они: нервничающие, нетерпеливые, выискивающие ее в толпе. Они еще не заметили ее. Ее женщины с сильными, хорошо тренированными телами. Перл, Стелла и Пегги. Они принадлежат только самим себе.

Нелл ускоряет шаг. Зрители ждут ее. Ее подруги ждут ее. Она уже испытывает знакомое электризующее ощущение власти над человеческим воображением.

Примечание автора

В 1860-е годы викторианские «шоу уродов», которые продавали физические различия между людьми как вид развлечения, находились на подъеме. «Тератомания», как ее окрестили в «Панче», захлестнула земной шар с небывалой силой. Королева Виктория, которую называли «любительницей уродцев», была известнейшей поклонницей этого промысла и помогала рекламировать его, принимая шоуменов и «человеческие курьезы» в Букингемском дворце. Для самих исполнителей цирковая индустрия могла предлагать некоторую свободу и возможности развития, но могла и отбирать все это с разрушительными последствиями.

Мне хотелось пролить свет на отдельных людей, принимавших участие в создании этого особого мира. Как и в большинстве художественных произведений, мне пришлось искать ответ на главный вопрос: каково это было? Что могла чувствовать девушка, похожая на Нелл, когда она столкнулась с грубым принуждением, осознанием собственных возможностей, славой и объективацией при необходимости сохранить целостность своей личности? Существовал ли какой-то выбор, когда раннее индустриальное общество отказывалось принимать во внимание потребности людей вроде Пегги? Более 150 лет спустя нам известна лишь горстка наиболее прославленных цирковых персонажей той эпохи. Среди них выделяется Джозеф Меррик, прозванный «Человеком-слоном» из-за до сих пор не определенной болезни, сформировавшей наросты на его теле (он не упомянут в этой книге, так как его первое появление на публике состоялось не раньше 1884 года)[31]. Но есть множество других историй, канувших в пучину времени, и несколько визиток остаются единственным свидетельством существования таких людей.

Перед началом работы над книгой я рассматривала возможность описания реальных, но малоизвестных исторических фигур. Однако когда я приступила к сочинению, мне показалось, что я вторгаюсь в их личную жизнь. Это были реальные люди, о которых газетчики и шоумены распространяли множество бредовых выдумок; их биографии были переписаны теми, кто зарабатывал на них. Хотя до некоторой степени любая история является вымыслом, описание неведомых аспектов их жизни – их побуждений, желаний и реакций – показалось мне нарушением границ их личного пространства. Поэтому я решила, что мои персонажи и их жизненные истории будут полностью вымышленными. Но отголоски их биографий можно найти во многих исторических документах, и я посчитала необходимым включить их в более широкий контекст реально существовавших людей, в том числе и цирковых актеров. Информация о таких людях, как Джулия Пастрана, Джойс Хет, Чарльз Страттон, Чарльз Бирн и близнецы Чанг и Энг Банкеры, аутентична и является результатом моих исследований.

Джулия Пастрана, певица и актриса из Мексики, страдала от гипертрихоза[32] и была продана хозяину цирка ее дядей. Она много выступала при жизни, а после смерти была выставлена напоказ ее мужем Теодором Лентом. Он забальзамировал ее тело вместе с новорожденным младенцем, нарядил ее в платье, которое она сшила своими руками, и стал демонстрировать ее по всему миру. Последний такой показ состоялся в 1972 году (!), а в 2012 году ее наконец похоронили на кладбище в Синалоа-де-Левья – городке, неподалеку от которого она родилась на свет.

Джойс Хет была афроамериканской рабыней, купленной Ф. Т. Барнумом в 1835 году. В то время рабство было незаконным на севере США, поэтому Барнум договорился «арендовать» ее. Она была слепой и почти парализованной; Барнум распорядился вырвать у нее оставшиеся зубы, чтобы она выглядела старше своего возраста. Он рекламировал ее как «Величайший природный курьез на свете» и утверждал, что ей 161 год от роду. После ее смерти он продавал билеты на публичное вскрытие ее тела, где собралось 1500 человек. Когда было доказано, что Джойс Хет была совсем не такой старой, как заявлял Барнум, он выдумал множество небылиц, включая намеки на то, что Хет сбежала и они произвели аутопсию другого человека. Барнуму было безразлично, наживался ли он на живых или на мертвых людях. Именно на этом успехе Ф. Т. Барнум, так называемый величайший шоумен на свете, основал свою дальнейшую карьеру.

Рост Чарльза Бирна, по разным источникам, составлял от шести футов и семи дюймов до шести футов и восьми дюймов. Этот феномен был вызван тогда неизвестным расстройством под названием акромегалия. Вымышленная Брунетт страдала тем же расстройством, вызывавшим жестокие мигрени и боли в суставах наряду с другими симптомами. Бирн стал знаменитостью в Лондоне, собирал множество зрителей и даже участвовал в театральном представлении под названием «Арлекин-католик». Но его постоянно преследовали люди, которые хотели изучать его тело против его воли, и хорошо известно, что это стало причиной его глубокой депрессии. Зная о том, что хирург и анатом Джон Хантер хотел получить его тело после смерти, и находясь в тяжелом состоянии из-за медицинских осложнений и алкоголизма, Бирн оставил подробные инструкции с целью избежать такой участи, включая распоряжение похоронить его в море в свинцовом гробу. Но Хантер подкупил друзей Бирна и заполучил его тело. Скелет Чарльза Бирна до 2017 года был выставлен в Королевском хирургическом музее Лондона. До сих пор продолжаются дебаты о том, будет ли он снова выставлен после реконструкции музея в 2021 году, и есть множество петиций с призывом похоронить его останки согласно личному завещанию.

Тот факт, что останки Сары Бартман, Чарльза Бирна и Джулии Пастраны публично демонстрировались вплоть до недавнего времени, подчеркивает, что к ним относились как к медицинским курьезам, а не как к реальным людям, достойным надлежащего захоронения. Живые или мертвые, они были объективированы для развлечения зрителей.

Хотя эти злоупотребления неопровержимы, многие известные циркачи-«уроды» получили пользу от своих выступлений, добились славы, признания и материального благополучия. Чанг и Энг Банкеры – сросшиеся близнецы из современного Таиланда – совершали цирковые турне по Британии и США. Они играли в бадминтон и обсуждали философские вопросы перед публикой, а через три года расстались со своим шоуменом и начали выступать самостоятельно. Менее чем за десять лет они заработали 10 000 долларов и приобрели обширное поместье. Они женились на сестрах-близнецах, родили 21 ребенка и спокойно отошли в мир иной в возрасте 62 лет.

Чарльз Страттон был карликом, которого Ф. Т. Барнум приобрел в четырехлетнем возрасте. (В отличие от его персонажа в фильме «Величайший шоумен», где он предстает взрослым человеком, когда принимает решение выступать в цирке. Это искажение истории, которое принижает роль неравенства и эксплуатации в цирковом ремесле.) Его подъем к вершине славы был стремительным. Газетчики пели ему хвалы, парижский ресторан изменил свое название на Le Tom Pouce, актеры умоляли о выступлениях вместе с ним, и в любое время у крыльца его театра можно было видеть от 50 до 60 карет местных аристократов. Он женился на карлице Лавинии Уоррен; на роскошной свадебной церемонии, описанной в газетах «Нью-Йорк Таймс» и «Харперс Уикли», присутствовало до 10 000 человек. Королева Виктория подарила им миниатюрную карету. Они зарабатывали огромные деньги, владели несколькими домами, паровой яхтой и конюшней породистых лошадей.

При крайней скудости мемуаров этих цирковых актеров (разумеется, это говорит само за себя) невозможно понять, как они относились к своей карьере, особенно с учетом ограниченности выбора в обществе, пронизанном глубоко укоренившимися предрассудками. Лавиния Уоррен однажды сказала: «Я принадлежу моим зрителям». Я приписала это выражение Стелле в моей книге, и оно всегда вызывало у меня душевную боль.

Помимо всего остального, мой роман – это книга об искусстве рассказывать истории. Простых ответов не существует, как и простых способов интерпретации этого сложного и проблематичного исторического периода. Мое желание заключалось в том, чтобы показать, как цирковое ремесло может одновременно эксплуатировать и возвышать человека. Поэтому я поместила Нелл в центр ее собственной жизненной истории.



Элизабет Макнил,

ноябрь 2020

Благодарность автора

Я многим обязана множеству людей. Бесчисленные книги вдохновляли и просвещали меня; трудно представить, что без них я смогла бы написать этот роман. Разумеется, историческая проза должна отражать как описываемое время, так и современность. Поэтому я благодарна авторам многих современных трудов об инвалидности и о физических отклонениях, от научных статей до мемуаров, поэзии и художественной литературы. От души рекомендую найти и почитать следующих авторов:

Joie Davidow, Marked for Life.

Emily Urquhart, Beyond the Pale.

Tiffanie DiDonato, Dwarf.

Sheila Black (поэзия, особенно House of Bone).

Amanda Leduc, Disfigured: On Fairy Tales, Disability Making Space.

Alice Wong (ред.), Disability Visibility.

Jen Campbell, The Girl Aquarium, а также ее Instagram (@jenvcampbell) и канал YouTube (jenvcampbell).



Я провела много месяцев, погрузившись в изучение книг об истории викторианского цирка, «индустрии уродства» и Крымской войне. В особенности я благодарна за следующие произведения:

John Woolf, The Wonder.

Rosemarie Garland-Thomson, Freakery: Cultural Spec-tacles of the Extraordinary Body.

Orlando Figes, Crimea: The Last Crusade.

Helen Rappaport, No Place for Ladies: The Untold Story of Women in the Crimean War.

P. T. Barnum, The Life of P. T. Barnum.

Депеши Уильяма Говарда Рассела с Крымской войны.



Многие люди помогали мне в создании этой книги. Выражаю глубокую благодарность:

Моему изумительному редактору Софии Джонатан, скомпоновавшей этот роман с неизменной чуткостью, проницательностью и заботливостью. Я понимаю, как мне повезло, так что спасибо тебе.

Моему литературному агенту Мадлин Милберн – за всевозможную поддержку. Ты мощный игрок и настоящая подруга. Всем остальным в ее агентстве – мне было приятно работать с вами.

Всем сотрудникам в издательстве Picador. Называть своих коллег друзьями – это редкая и бесценная возможность, но я особенно рада публикации моего романа в консорциуме Pan Macmillan. Моя благодарность Камилле Элуорси не имеет границ; надеюсь, у нас впереди еще много дорог, хотя не уверена, что по пути я не надорвусь от смеха. Кэти Боуден, ты великолепна! Спасибо за твой энтузиазм и невероятные маркетинговые идеи. Кэти Тук оформляла обложку этой книги, и ее работа сама по себе является произведением искусства. Хочу выразить благодарность сотрудникам отдела маркетинга и продаж, финансов и предпечатной подготовки, техническому и художественному редакторам, но боюсь кого-то забыть. Надеюсь, вы знаете, как я благодарна.

Книготорговцам и книжным блогерам, которые поддержали «Мастерскую кукол»: я высоко ценю ваши усилия.

Всем, кто щедро делился со мной своим опытом, когда я планировала и писала эту книгу. В особенности большое спасибо Саре Хэмлин.

Спасибо Джен Кэмпбелл за вычитку книги. Ваши мысли и идеи были бесценны для меня, и надеюсь, я отдала должное вашей правке.

Спасибо Филиппу Лангескоу одновременно за жесткость и поддержку в оценке черновика первых глав этой книги.

Спасибо Джону Лэндерсу, Диане Паркер, Софии Кирквуд, Лидии Мэттьюз и Анрин Эллис-Эванс за дружбу и приют, когда я не могла сосредоточиться дома.

Спасибо Киран Милвуд Харгрейв за чтение моего первого черновика и за вдумчивую, щедрую обратную связь. (Надеюсь, у нас впереди еще много тарелок лапши и экзотических коктейлей.)

Всем друзьям – спасибо за вкусную еду, бесконечную моральную поддержку, за напоминания о том, что «это всего лишь книга» (ха!), за шутки, за купание на пляже и отлично проведенное время. Вы поддерживали мое здравомыслие, и я обещаю, что третий роман будет менее тяжким испытанием для вас (или, по крайней мере, я не буду такой невыносимой).

Спасибо моей семье. Мне очень, очень повезло, что вы вошли в мою жизнь. Для этого не хватит никаких благодарностей. Смех, поддержка, отвлекающие прогулки, ободряющие слова и бесконечная любовь. Мама, папа, Питер, Гектор, Лаура, Дина – и, как всегда, бабушка и дедушка. Я очень люблю вас.

И Джонни, спасибо за все. Еще раз.