– Зачем?

– Подарите кому-нибудь. Зачем еще подарки?

– И что я должен сделать, чтобы… Чтобы взять ее?

– Да ничего. – Кажется, разговор забавлял моего собеседника. – Просто берите. Она ваша! Потом будет чья-то еще. Когда мы надеваем здесь браслеты, каждой паре вручаем такую… Ну, пусть не такую – поменьше. А кто-то приходит сюда специально за ними. Строит в голове воображаемый подарок – и тут же находит его в стене. Как это проделали вы.

– То есть это тоже Стройка? – спросил я.

– Разумеется, – ответил человек спокойно и твердо.

– Но какое значение имеют все эти подарки, если они ничего не стоят? Если достаются просто так!

Я поставил коробку обратно на полку, словно хотел быстрее избавиться и забыть о ней насовсем.

– Избранным ничто не достается просто так, – сказал хозяин зала, и осколки так же беззвучно взлетели вдруг с нижней полки и снова собрались в целое чистое стекло. Все это произошло с такой легкостью, словно кто-то дернул за рычаг и поднялась прозрачная створка. Но я не нашел в себе сил даже удивиться. – Вы тратите себя, вы не поленились, пришли. Поверьте, вы пока здесь так мало знаете! Многие ведь не выходят из своих снотворных сел. Так и живут там в своих комнатках. Ну, «живут» – это, конечно, громко сказано. – Он подмигнул мне.

Но я не поддержал его, отвел глаза: допустим, громко сказано. А в отношении тех, кто получает на Стройке браслеты, кто бежит их сдавать после звонка, кто дарит друг другу пустые коробки – разве в отношении них это сказано не так же громко? Я вздрогнул. Но не от этой мысли: завибрировал вотзефак.

«Что построил?» – прочитал я на экране. Похоже, Инкер изнывал от скуки у себя там, где он в тот момент находился. Я решил не отвечать: и вправду, а что я построил? Вот построю – тогда и отвечу. Встретиться бы с ним случайно, идя по проспекту вдоль зеркал, или на движущейся лестнице! Но никак не выясняя, кто что видит, кто мимо чего проходит… кто, наконец, что построил.

Но еще больше, чем встречи с друзьями, хотелось другого. Как оказалось, я уже не мог молчать об этом. И, не питая особых надежд, все же спросил у Нового света:

– Слушайте, эти подарки, браслеты – это все очень здорово. Верю. Весь этот уровень – здорово, вся эта жизнь. Но есть кое-что, что особенно здорово. – У меня аж перехватило дыхание, но я продолжил: – Вчера я попробовал здесь такие коктейльчики, знаете… Разного цвета, как ваши коробки, в длинных стеклянных приборах. Они просто великолепны! Но не знаю, как снова попасть туда. Понимаете? Не знаю.

В моих последних словах, должно быть, читалось немного отчаяния, и улыбка хозяина зала в ответ получилась кривой, словно он слегка разочаровался и не пожелал это скрывать. Но не стал ничего комментировать, а медленно, спокойно произнес:

– Я, кажется, знаю, куда вам нужно. Поймайте машину, скажите «трансфер напротив».

– Машину? – удивился я. – Здесь есть машины?

– Конечно. Вы должны были их видеть и даже наверняка обсуждать. Это делают все новоприбывшие. Машины соединяют разные проспекты одного этажа. Вам повезло: то, что вы ищете, находится совсем рядом. Но только знайте…

– Спасибо, спасибо вам! – расчувствовался я и собрался было не просто идти – мчаться к выходу со Стройки, как вдруг понял, что Новый свет что-то все еще говорит.

– Но сколько бы вы ни пили, – донеслось до меня, – да и вообще, что бы ни делали, вам все равно возвращаться сюда. Эта тоска по браслету – она всех приводит к нам.

Радостный от предвкушения коктейля, я не слишком хотел вникать в смысл его слов. Мне было весело, мне было хорошо.

– А по пустой коробке? – расхохотался я.

– Что «по пустой коробке»?

– Тоска по пустой коробке, приводит она сюда? Или с ней таки можно справиться?

Я ожидал от него такой же веселой реакции, ну, на худой конец – грубости. Или обиды. Но он заговорил, не меняя тона, – и, кажется, не шутил.

– Приводит, конечно, приводит. Вы просто об этом не знаете. Но и каждый из них не знал.

Он развел руки в стороны, и я огляделся. Вокруг вновь были лица, тысячи лиц. Но в них появилось что-то новое, и оно напугало меня, заставило отшатнуться.

Они все повернулись ко мне. Все на меня смотрели.

Хрусталка

Водитель в кожаной одежде с металлическими бляхами и черных очках, скрывавших глаза, сидел не шевелясь. Из окна его автомобиля я видел простиравшуюся бездну. Казалось, едва он нажмет на газ, мы рухнем в эту бездну – и, приземлившись на «пластмассовую» палубу, разобьемся вдребезги. Но после того как, охваченный ужасом, убежал со Стройки, я и без того чувствовал себя в известном смысле в Бездне.

Я сидел и смотрел то в окно, то в зеркальце и тяжело дышал. А ведь как мне хотелось разглядеть это дивное транспортное средство, сравнить со своей красавицей, узнать, наконец, как же оно работает! Но лица не отпускали меня, словно бы принадлежали не людям, решившим построить семью – пусть и таким непривычным мне способом, – а мертвецам, которых уже нет в этом мире и которые глядели на меня оттуда.

– Вы понимаете? – только и сказал я, повернувшись к водителю и увидев собственное отражение в его очках.

– Чего тут понимать, – бодро сказал водитель. – Со Стройки и не таких ошпаренных возил!

– Да уж. Ошпаривает, – я помотал головой. – Какое вы слово-то подобрали! И точно, ошпаривает.

– Ну, – водитель завел мотор и посмотрел вопросительно.

– И куда вы меня повезете? – спросил я, словно это не мне нужно было куда-то добраться.

– В Хрусталь, маршрут известный, отработанный. – Водитель ударил обеими руками по рулю, и мы рванули с места. От неожиданности я ахнул: моя красавица никогда так не срывалась с места, я предпочитал стартовать плавно, а потом уж разгоняться. Да и для машины вредно. Правда, я не знал, машина ли это и как она работает, если умудряется гонять по воздуху.

– Мне надо трансфер напротив, – неуверенно ответил я.

– А чем вам Хрусталь не напротив? – Водитель повернулся ко мне и обнажил белые зубы. Я не нашел, что ответить.

– Здесь, в Башне, все, что ли, знают, кому что нужно, кому чего хочется? – робко спросил я.

– Ну а то, – ответил водитель, и я услышал в его голосе нотку гордости. – Думаете, люди мечтали бы о Башне, если бы здесь было плохо жить? Ее построили для счастья. Понимаешь, дружище, для счастья!

– А вот вы, например, здесь счастливы? – спросил я. Водитель повернулся и посмотрел на меня, но ничего не ответил. В черном зеркале его очков я увидел себя самого, будто и вопрос задавал себе же. Но когда я совсем перестал ждать ответа, водитель неожиданно сказал:

– Когда понадоблюсь – ай л би бек. – И козырнул. В нашем городе так делали ради смеха, но мой водитель, кажется, был серьезнее камня.

– Чего? – переспросил я.

– Приехали, чего.

Я так и не рассмотрел его машину и не расспросил про нее. И, провожая взглядом закрывающуюся дверь, не знал, что пользовался трансфером в первый и последний раз.

А увидев эту гигантскую сверкающую надпись на зеркальной стене, и вовсе забыл обо всем. Дело было не в самих словах, которые я увидел, —

ХРYСТ ALKO,

они, как это обычно случалось в Башне, не говорили мне ни о чем. Дело в том, что эти слова были собраны из сотен маленьких разноцветных стаканчиков, из каких я в Супермассивном холле впервые пригубил коктейль.

Проем, ведущий в это заведение, был широким, и вместо грубой ткани гостей встречали широкие затемненные двери из стекла. Но больше всего удивляло то, как просто и изящно здесь решили вопрос с меликами: недалеко от проема в Хрусталь, как почему-то называл это место водитель, очерченная белым дорожка для колесистов вдруг оборачивалась мостом с высокими перилами, который изгибался симметричной дугой. Таким образом, путь колесистов пролегал над стеклянными дверями, что избавляло посетителей от необходимости пропускать их.

– Если это решение настолько очевидно, почему так не поступили везде? – сказал я вместо приветствия первому же, кого встретил внутри. Это был человек с редкими усами, в коричневой куртке, шляпе и безразмерных черных штанах. Вся одежда на нем казалась такой потрепанной, будто ее носили со дня основания Башни.

– Это лишило бы их морального превосходства, – протянул человек в шляпе. – Хотя, если задуматься… ты умеешь?

– Что умеешь?

Он пытливо, изучающе осмотрел меня.

– Задумываться. Умеешь?

– А, – рассмеялся я напряженно. – Вообще, да, но я пришел сюда не за этим. Я бы даже сказал, наоборот. Мне бы…

– Плевать, зачем ты пришел, – резко оборвал меня усатый. – Так вот, если задуматься, превосходство над теми, кто приходит сюда, не такое уж и превосходство. Отсюда редко уходят на своих двоих, а если и уходят, то недалеко. Так и лежат… А ты прикинь – была бы там дорожка? Кто из нас будет смотреть на этот сраный датчик? Так что нас с тобой, братишка, кто только не превосходит!

Он сделал шаг ко мне и неловко попытался обнять, но я отстранился.

– Это вы так приветствуете посетителей? Считайте, что я просто услышал «Добро пожаловать», ладно?

– Считай, что ты глухой, – огрызнулся усатый. – Я сказал, что это не самое статусное место уровня. Далеко не самое…

– Теперь уж и мне наплевать, – отозвался я. – А здесь везде так темно? Вы хозяин зала?

– В этом зале, парень, каждый сам себе хозяин, – ответил усатый, и только теперь я заметил, что он еле стоял на ногах. Возможно, стоило дать ему опереться на себя? Но так или иначе было поздно.

– Ты проходи, проходи…

Это были последние слова, которые я слышал от усатого. Договорив их, он рухнул наземь.

В зале было действительно мало света. Сперва я шел впотьмах и пожалел, что не взял с собой лампу. Вдруг здесь случилось бы чудо и она загорелась, осветила мне дорогу? Почти лишенный зрения, я прислушивался к каждому звуку – позади меня стояла тишина, зато оттуда, куда я шел, доносился легкий гул. Сделав еще несколько шагов впотьмах, я услышал под ногами хруст. А руки, которыми я беспорядочно водил перед собой, чтобы ненароком не удариться, нащупали что-то мягкое и подвижное. Ткань, догадался я, такая же, как во всех зеркальных залах. Я лишь не видел, какого она цвета, но это и не имело значения. Осторожно попытался отодвинуть, но так и не понял, где она раздвигается, где край, который можно было бы дернуть, приподнять, и тогда сделал отчаянную попытку: разогнался и прыгнул, навалившись на ткань всем своим весом.

Ну конечно же, я упал. Подо мной оказались осколки – и не какая-то жалкая кучка, а целое море, не меньше. Ведь может быть море осколков? Не знаю. Наверное, может. Вот только зачем? Смотреть на них было больно: прямо в глаза бил розовый свет. Со всех сторон все искрилось, я зажмуривался, вновь открывал глаза, пытаясь понять, что это, и тут же закрывал снова. Пока наконец не понял: я опять в Севастополе.

Тем вечером Густад крепко пожал ему руку.

Но я уже знал ухищрения Башни и не сомневался в том, что это место, как и любое другое внутри нее, Севастополем быть не может. К тому же очередной Севастополь, на сей раз розово-осколочный, и не пытался выдать себя за настоящий, он изначально будто вопил всем своим видном: я – декорация.

«В чем смысл и суть самой Башни, если она раз за разом воспроизводит Севастополь?» – недоумевал я. Ведь она задумана как выход из города, как альтернатива ему. Или так происходило лишь со мной?

– Спасибо тебе, Диншу, огромное спасибо. Я даже не знаю, как мне тебя благодарить, ты так много для меня сделал.

Но какой же он был странный, этот новый Севастополь! Сахарные, игрушечные стены знакомых мне домов, выбитые зачем-то стекла с декоративными сверкающими осколками, которые торчали из пустых рам, приоткрытые подъезды с провисшими деревянными дверями, выкрашенные в тусклый розовый цвет.

– Не стоит благодарности, яар, – улыбнулся тот. – Ерунда.

И эти бесконечные осколки под ногами – все было усеяно ими в несколько слоев, но, что самое главное, они были совсем не опасны. Стеклянные лишь на вид, они были сделаны из другого, неведомого мне материала, и этот материал не мог не то что резать – даже оцарапать руку. Можно было нырнуть в него и кататься по земле или представлять, как будто ты плывешь… Да мало ли чего? Просто идти по ним мелкими шагами, и слушать хруст из-под ног, и смотреть на три сахарных дома, стоящих торцами друг к другу, – уже одно это завораживало.

Но лишь на следующий день, когда Диншавджи уничтожил все следы фиктивного счета, Густад узнал правду. Перед обедом Диншавджи потерял сознание и был срочно увезен в «Парси дженерал». Мистер Мейдон отправил посыльного к его жене и разрешил Густаду сопроводить его в больницу. Когда «Скорая» под вой сирены мчалась по улицам, Диншавджи пришел в себя.

Пространство, где я находился, само казалось большим осколком: словно из города вырезали реальный кусок улицы, спрятали куда-то людей, стены припорошили блестками, стекла выбили и заколотили, а землю усыпали по щиколотку стеклышками. Все было как живое, но при этом очевидно, вопиюще неживое. Был ли замысел Башни таков? Я подумал, шагая по осколкам к подъезду, каков парадокс: то, что Башня пыталась создать намеренно мертвым, изначально было живее того, что она создавала как бы живым.

– Все в порядке, Диншу, все будет хорошо, – сказал ему Густад. – Твою жену уже известили, она приедет прямо в больницу.

Нагнувшись, я заметил среди осколков не только битые стекла – вернее, то, что было тщательно замаскировано под них, – но и много мелких ракушек, совсем как на пляже у Левого моря. Острые углы их пообтесались и тоже не могли причинить никакого вреда. Для побережья такое привычно, там эту работу делало море, а на этот пол они уже легли такими. Они не пахли морем, не пахли жизнью, не пахли вообще ничем – здесь было стерильно.

– Мой домашний стервятник, – слабо улыбнувшись, произнес Диншавджи. – Да благословит ее бог, она сразу прилетит.

Я дошел до подъезда и, чуть отодвинув дверь, замер. Почувствовал странный укол в сердце – так бывало, когда я, загуляв у Башни или моря, возвращался потом домой. И тут же усмехнулся: ну как я мог купиться – не на обстановку даже, а на что-то свое, потаенное, что внезапно сработало в этих декорациях? Как я смог почувствовать живое там, где ничего живого не было?

«Скорая» маневрировала в потоке движения, порой почти останавливаясь в пробках, и встревоженный Густад начинал ругаться. Он посмотрел на лицо Диншавджи и заметил, что теперь, когда он лежал, обвисшая под его подбородком кожа двумя валиками опала вдоль горла.

Диншавджи снова открыл глаза.

А ведь как-то смог.

– Теперь ты знаешь, почему я так торопился. Я понимал, что у меня осталось не так много дней. Поэтому начал изымать по три пачки, чтобы успеть закончить дело, пока не стало поздно. – Густад взял его ладонь обеими руками. Говорить он не мог, в горле стоял ком. Ладонь была холодной и очень гладкой.

Но когда я прошел внутрь, это чувство родного исчезло. Я не увидел ничего домашнего – все, чем были полны дома в Севастополе, отсюда словно вынули, оставив одни стены, и начинили совсем другим содержанием. Там, в таких же сахарных стенах, но в полутьме, стояли люди, а перед ними на длинных высоких столах, по которым так же щедро чья-то невидимая рука рассыпала осколки и битые ракушки, были расставлены стаканы – множество стаканов, подобных таким, какие встречались в любом севастопольском доме. Стаканы были наполнены густыми зелеными, коричневыми и черными жидкостями и сами производили устрашающее впечатление – все испещренные трещинами, будто готовые в любой момент рассыпаться; а вдруг, вдруг это случится именно тогда, когда господин в рваной рубашке опрокинет его себе в глотку? Лицо человека не выражало ничего, по нему, как трещины по стакану, расползлись глубокие морщины.

Когда «Скорая» добралась до «Парси дженерал», жены Диншавджи там не было.

– Страшные пробки, – бодро объяснил другу Густад. – Должно быть, Аламаи застряла в одной из них.

Лица всех этих людей вызывали оторопь. Они совсем не вязались с розовым цветом вокруг, со сверканием всего и отовсюду. Эти люди мало общались друг с другом, перекидываясь только парой тихих слов, – и без необходимости даже не шевелились. У них не было стульев, кресел; они стояли, уставившись в стену, окно, свой стол или вообще в пол. Оглядев стоявшие на столах стаканы, я понял, что трещины на них все одинаковые – и, так же, как стекла, наверняка безопасные, сделанные специально – но для чего? К чему? Неужели бы эти хмурые люди не стали пить из цельных стаканов? Да они бы слизали с пола, разлей им туда. Последняя догадка удивила меня самого: с чего вдруг в голову мне стали приходить такие мысли? Не потому ли, что я сам проделал долгий путь в поисках того, что облегчило бы головную боль и обволокло бы меня, пронизанного страхами и сомнениями, своим безальтернативным теплом?

Он оставался с другом, пока в мужской палате не нашли свободное место и не были выполнены все формальности. Это была та же палата, в которой Диншавджи лежал полгода назад.

В глубине комнаты, позади всех столов и людей, стояла длинная полукруглая стойка. Она сверкала, как и все остальное, но по цвету была куда темнее и напоминала марганец; в Севастополе таким лечили отравления: выпиваешь – и долго чистишь желудок. Скоро становится легче, но неприятно так, что запоминаешь надолго. С того самого случая, как впервые попробовал марганец, везде, где встречался подобный цвет, я вспоминал о нем.

Диншавджи торопил его вернуться в банк.

Борясь с тошнотой, которую вызвали воспоминания – да и в самом зале пахло не очень, – я прошагал к стойке. За ней стоял печальный человек в огромном розовом пиджаке с серебристыми пятиконечниками на плечах. За его спиной стояло множество треснувших стаканов, чем только не наполненных! Я обратил внимание, что жидкости, разлитые по этим стаканам, были жутких цветов: болотных, фекальных, кислотных и всяких… серо-буро-малиновых, как говорили у нас в артеках. Ни одного напитка, который бы радовал глаз и поднимал настроение, как в Супермассивном холле, здесь не наблюдалось. Но при этом не возникало сомнений, что эти напитки далеко не просты.

– Иначе Мейдон начнет вышагивать взад-вперед, недовольный тем, что мистер Нобл так долго не возвращается.

Человек за стойкой оторвался от дел – а он, кажется, протирал что-то – и уставился на меня. Чтобы прервать молчание, я спросил:

– Забудь про Мейдона. Я не уйду, пока врач тебя не осмотрит.

– Оно и на вкус такое же, да? Как на цвет.

– В этом нет необходимости, яар. Для меня это место – все равно что дом отдыха. – Он лукаво подмигнул, как делал это до жалобы со стороны Лори Кутино. – Тут у меня все удобства и развлечения, какие только можно себе представить. – И он тихонько, безбожно фальшивя, пропел:

Человек рассмеялся – нервно, как будто сам остро нуждался в одном из своих коктейлей, но по каким-то причинам не мог их пить.

– Это Хрусталка, – развел он руками. – Тебя как зовут?

Посели меня, Боже, в больничке,Где игривы и стройны медсестрички,Полногруды, прекрасны,Но с порога уж ясно:Пациентов тут лечат ужасно…

– Фиолент, – устало ответил я.

Густад рассмеялся.

– Кацивели, – представился человек за стойкой, широко улыбаясь.

– Ш-ш-ш! А то услышат и зададут тебе жару. Эти люди не умеют ценить творчество Поэта-лауреата. Знаешь, какой у них любимый способ досаждать пациентам?

– И что мне выбрать, Кацивели? – спросил я.

– Какой?

– Здесь с этим проблем нет, – немедленно отозвался человек за стойкой. – Вот эта, – он показал на стакан с жидкостью цвета земли, разведенной в воде, – ударяет по голове, как лопата, зато потом благодать. Вот эта, – и он продемонстрировал стакан с чем-то ядовито-стекольным, – бьет под дых, а после – тоже благодать. Ну а если хочешь, – Кацивели почесал подбородок, – чтобы сначала благодать, зато потом удар, то тебе нужно вот это.

– Когда ты просишь принести судно, они заставляют тебя терпеть, пока тебе не станет невмоготу.

Диншавджи начал давиться от смеха, придерживая живот в том месте, где он болел.

Он снял с полки и поставил передо мной стакан с чем-то мутно-серым. Трещины на этом цвете были видны особо отчетливо. От содержимого стакана поднимался небольшой парок, словно оно только что вскипело. Почему он дал мне этот стакан, почему не дождался ответа? Знал ли, что я скажу: да, благодати, хочу скорей благодати, а уже потом – пусть будет все что угодно?!

– Аррэ, пусть только попробуют проделать такое со мной. Я просто перестану сдерживаться – др-др-др. Прямо в постель. Вся больница провоняет насквозь. Так у них будет еще больше работы.

Я так и сказал.

– Это выбор, – произнес Кацивели, слегка улыбнувшись. – Башня – территория возможностей.

Они еще посмеялись, потом Густад пожал руку другу и ушел, оставив в регистратуре рядом с телефоном Аламаи и номер мисс Кутпитьи – на всякий случай.

Коктейли в Хрусталке оказались очень горькими, отвратными на вкус и крепкими. После них тянуло блевать, да и не только – организму, казалось, был настолько противен коктейль, что он стремился избавиться от него любыми способами. Едва я выпил тот, серый, как меня чуть не разорвало на части. И пока благодать разливалась в подсознании, по телу разгонялась страшная судорога.

– Где? – крикнул я, приблизившись к уху Кацивели. Он даже не стал уточнять, что мне нужно – очевидно, я был не первым, с кем здесь произошла такая метаморфоза.

Он не спешил возвращаться в банк. Лужайки больничной территории ярко освещало солнце. Он нашел скамейку на аллее между клумб. В цветах порхала бабочка. Прежде чем она улетела, он успел рассмотреть блестящий оранжево-черный узор на ее крыльях. «В коллекции Сохраба была точно такая. Он говорил, что она называется монарх. Отлично помню, как он поймал ее. После дождя, в Висячих садах. Все вокруг было в цвету. Предыдущим вечером Сохраб был чрезвычайно взволнован, строил планы. А в саду, со своим самодельным сачком, оробел. Но в тот день он поймал пять бабочек. Первой был тот самый монарх. Когда Сохраб достал его из своей жестяной банки пинцетом, его усики были поломаны, тельце искалечено». Облако печали опустилось на лицо Сохраба, когда он увидел эту изуродованную бабочку, и Густад понял, что это увлечение у сына ненадолго.

– За стойку и во двор, – ответил он меланхолично. – А там увидишь.

Я выбежал, не дослушав его. Опозориться на глазах у всех этих мирных людей с погасшими глазами не хотелось. Двор, в который я попал, был точь-в-точь таким же: те же осколки на полу, те же сахарные стены, те же блики, прицельно бьющие по глазам. Но было одно отличие, и оно меня ошеломило – посередине двора стоял настоящий троллейбус.

«Интересно, помнит ли что-нибудь из этого Сохраб? Думаю, очень мало. Сейчас. Но настанет день, когда он вспомнит все, в мельчайших подробностях. Как вспоминаю теперь я своего отца. Воспоминания, они всегда приходят уже после окончательной утраты».

Увидев его, я даже на мгновение забыл о том, что организм вот-вот готов взорваться. Башня приучила к неожиданностям, но все-таки троллейбус был последним, что я рассчитывал встретить здесь. А тем более такой! Над кабиной водителя и лобовым стеклом красовалась и поблескивала нарядная, похожая на сахарный крендель цифра 8.

Бабочка вернулась, планируя на легком ветерке. Он наблюдал за ней, пока она не превратилась в маленькую крапинку, а потом и исчезла совсем.

Легенда о восьмом троллейбусе, являющемся всем заблудшим. «И уносящим в небытие, откуда никто еще не возвращался», – пронеслось в моей памяти, отшлифовавшей за всю жизнь и разложившей по полочкам все городские байки. Но назначение этого «тралика» никак не сопоставлялось с красивой легендой. Это был обыкновенный туалет.

IV

«Ну и вонь», – подумал я, едва вошел туда. Никаких кабинок или унитазов в недрах троллейбуса не обнаружилось. Стекла его, как и все остальные здесь, были выбиты, и зловония разливались по двору. Уцелевшие стены и потолок были в несколько рядов расписаны гадостями. Кучи лежали прямо на полу, кое-как прикрытые обрывками бумаги. Я не стал проходить в глубь салона, чтобы иметь возможность скорей убежать отсюда, прислонился к стене и присел, кряхтя и ругаясь. Если не вся жизнь, то очень многое из нее пронеслось перед глазами, пока я сидел скрючившись.

«Разве так ты представлял жизнь избранного в Башне?» – спрашивал я себя.

Упав на раскаленные угли, два кусочка квасцов спеклись в один шарик. Вязкий шарик пузырился и пенился на поверхности углей, издавая шипящий и булькающий звук. Рошан с интересом наблюдала, пока угли не остыли, перестав светиться красным, и бурная активность квасцов не прекратилась.

Но потом, когда страдание прошло и я смог встать, застегнуть штаны и, пошатываясь, выйти из троллейбуса, наступила долгожданная благодать. Все вокруг изменило цвета – стало ярче, четче, в сердце поселились радость и умиротворение, мысль стала быстрой, и мыслить было приятно.

– А теперь – обратно в постель, – сказала Дильнаваз. – После этой молитвы ты должна почувствовать себя лучше. – Она с любопытством и опаской осмотрела белую форму, которую принял спекшийся кусок квасцов. Как зловеще он лежит на углях. Воплощение зла. Легкий и хрупкий, он легко отделился от углей. Как печенье хаари от противня, думала Дильнаваз, пряча его в бумажный пакет и как бы запирая в нем тайную силу, вредящую ее ребенку.

Я вернулся в дом спокойной и уверенной походкой, встал напротив стойки и долго разглядывал стаканы, наполненные коктейлями, подолгу останавливаясь на каждом. А потом, когда молчание стало тяготить, тихо подозвал Кацивели и спросил:

Мисс Кутпитья пришла в восторг от результата.

– Почему Хрусталка? Потому что хрустит?

– Хорошо, очень хорошо, – сказала она. – Какая прекрасная, законченная форма. Зачастую он крошится, и тогда читать по нему трудно. Но вы все сделали отлично. – Она положила этот неопределенной формы сплав на телефонный столик и стала внимательно изучать. – Идите сюда, тоже посмотрите, – позвала она Дильнаваз. – Но только глядите, как бы не видя его. Тогда он приобретет разные смыслы. Смотрите, словно бы видите его во сне.

Совсем не помню, что он отвечал, да я и совсем не для того спрашивал, чтобы услышать какой-то ответ. Я просто жил и хотел жить, совершал любую глупость, и любое простейшее движение доставляло мне радость. Это длилось долго, пока не наступило забытье, а может, оно и не наступало, а только потом, много позже, пришло и спутало все в памяти, связало в один клубок.

Дильнаваз попыталась, не очень понимая, чего от нее хотят.

Помню, как выбегал во двор, что-то кричал от счастья, совсем не обращая внимания на понурых мужчин вдоль столов, как падал в битое стекло, катался в нем, но оно не причиняло вреда, его прикосновения были нежными, ласковыми, они обнимали и принимали в себя, вбирали всю боль, сомнения, страхи. И я возвращался опять и опять к стойке, пил новые коктейли и морщился от новой горечи. Здесь было совсем не так, как в Супермассивном холле. И я благодарил всем сердцем Башню за то, что нашел это место.

– Он напоминает мне сестру, которая привезла Рошан домой, когда она заболела.

– Они для того и нужны, стекла эти, – объяснял Кацивели, но я не слушал его. Тревожное послание пришло от Инкермана.

– Что? – недоверчиво переспросила мисс Кутпитья.

«Послушай, Керчь пропала», – писал он.

– Ну, вот видите: это похоже на длинную белую тунику джаббхо[234], какие носят монахини.

«Как же я могу тебя послушать, если это только буквы, дурачок», – набрал я, улыбаясь, и вдруг сам ужаснулся собственной глупости: Керчь ведь пропала! Как, Керчь пропала!

Я посмотрел в уголок экрана и заметил, что квадратик Керчи, до этого фиолетовый, теперь стал пустым, бесцветным.

– Но разве они могут хотеть причинить зло Рошан? Они же добрые благочестивые люди. Послушайте, если вы доверяете только глазам, вы будете видеть только предметы этого мира. Но мы имеем дело с силами мира иного. – Они снова принялись изучать квасцовый пузырь, молча поворачивая его так и эдак. – Минутку-минутку, – сказала мисс Кутпитья. – Да, определенно. Встаньте-ка вот здесь. – Она перетащила Дильнаваз на другую сторону. – Что вы видите теперь?

«Вспомни, что нам говорили, – написал я Инкеру. – Не могу вспомнить, я в таком месте. – Подумав, я стер и это. – Просто не могу вспомнить. Инкер! Это происходит, если кто-то остается?»

– Шляпу? Нет. Дом? Дом без окон?

«Не похоже, – ответил, подумав, Инкерман. – В смысле, это не похоже на нее, чтобы она осталась на таком уровне. Может, ушла наверх?»

Глубоко разочарованная ограниченным воображением Дильнаваз, мисс Кутпитья отмахнулась от ее предположений с презрением, коего они заслуживали, а потом стала направлять ее взгляд, опираясь на преимущества собственного экспертного ви́дения.

«Тогда мы можем написать ей», – предположил я.

– Смотрите, что это? Хвост. А это, это, это и это? Четыре ноги. А вот здесь?

«Да, только смысл писать? – тут же отозвался друг. – Она все равно не ответит. Кажется, мы ее потеряли».

– Два торчащих уха! – взволнованно воскликнула Дильнаваз, уловив наконец то, что пыталась показать ей наставница, к великому облегчению последней. – Это… это морда!

«Не скажи, – написал я. – Мы можем встретиться выше. Башня – территория возможностей. Место нескончаемого выбора».

– Правильно! – сказала мисс Кутпитья. – А все вместе?

«Мне интересно только одно: а здесь отмирают? Что происходит с теми, кто отмирает?»

– Четырехногое животное?

Я отвлекся от вотзефака и мутным взглядом посмотрел на Кацивели.

– Разумеется. Думаю, собака.

– Что происходит с теми, кто отмирает? – бездумно повторил я вслух.

– Собака? Которая насылает темную злую силу?

– О, это просто, – рассмеялся он и поставил мне новый коктейль: на сей раз что-то морковного цвета. – Они попадают сюда, в Хрусталку, чтобы снова вернуться к жизни.

– А вы не помните, что я вам говорила раньше? – нетерпеливо напомнила мисс Кутпитья. – Я говорила, что форма квасца даст нам ключ. Это не значит, что она покажет нам самого виновника. Но тем, кого мы ищем, может быть человек, у которого есть собака.

Кацивели кивнул на стакан, и я, словно повинуясь приказу, опрокинул его. Всему телу стало жарко, а в голове будто взорвался баллон с газом, и все охватило огнем. Я схватился за голову и выскочил во двор кататься в осколках.

Дильнаваз стиснула голову руками.

Помню, Инкер писал еще что-то, но я твердой рукой взял вотзефак и набрал: «Не хочу об этом думать».

– О боже мой!

Я пил один стакан за другим, почти не переставая. Кацивели стал мне ближе, чем все друзья. Мне было приятно стоять с ним и пить, лишь изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Это казалось странно, но совершенно не страшно. Это было приятно.

– Ты так смотришь на мою руку, – я услышал его голос. – Как будто хочешь съесть ее. Надеюсь, это все же не так?

– Что?

– Я был на Стройке. Теперь присматриваюсь – есть ли на руках браслеты.

– Мистер Рабади! У него белый померанский шпиц! И он…

Кацивели махнул рукой, будто я сморозил какую-то глупость.

– Успокойтесь. Прежде всего скажите: у него есть причина?

– У тех, кто торчит здесь, редко бывают браслеты. Это место обраслеченным вроде как не по статусу. Если я вижу здесь обраслеченного, то всегда напрягаюсь. Всякое дерьмо случается.

– А эти? – Я кивнул на молчаливых посетителей. Иногда кто-то из них подходил к стойке, получал свой стакан и удалялся. – Что с ними?

– Да, да! Они с Густадом все время ссорятся, еще с тех пор, когда у мистера Рабади была большая собака. Тигр, который пи́сал на кусты Густада. И эта, маленькая, тоже все время лает на него. И еще была неприятность с газетами, и еще он думает, будто мой Дариуш пристает к его дочке. Рабади по-настоящему нас ненавидит!

– А что с ними будет? Стоят пьют. Я и не знаю, кто они, с какого этажа – какое мне до них дело? Все они сдали лампы.

– Так понравилось у вас в Хрусталке? – Я решил слегка подколоть его. Кацивели усмехнулся.

Мисс Кутпитья взяла в руки судьбоносный пузырь и произнесла:

– В Хрусталку приходят пить в одиночку. Есть даже выражение: напился до Хрусталки. Как отчаяние наступит – искупаются в осколках, и вроде как жизнь продолжается.

– Вы знаете, что делать дальше.

– Я тоже купался. Но мне было радостно.

– Ха! Это ты так думаешь, – воскликнул Кацивели. – Все чувства, которые люди испытывают здесь, – лишь грани одного и того же, как ребристые бока одного стакана. Отчаяние приводит сюда, оно порождает все, что с тобой происходит здесь.

V

– Но я вроде не… – начал я, но человек за стойкой приложил палец к губам.

Возле дворовой стены витал приятный аромат.

– Это же так радикально – прийти сюда, выпустить пар. Допустимая радикальность. А по меркам этого уровня, уверяю тебя, максимальная. У нас тут плачут, орут, бьются о стену. Где еще так можно? В Супермассивном? Конечно нет. Туда приходят поиграть оттенками, а к нам, сюда, приходят подыхать. Чтобы потом рождаться заново.

– Откуда он исходит? – спросил Густад.

Кацивели изобразил загадочное и зловещее выражение лица, а я стоял напротив, качаясь, и понимал: мне нечего сказать. Я все вспоминал троллейбус – с содроганием и неприязнью. Мог ли я предположить в моем светлом городе, чем обернется легенда о «восьмерке»?

Художник подправлял свои рисунки. Некоторые люди имели досадную привычку прикасаться к стене, выражая почтение нарисованным на ней святым. Раньше это его ничуть не волновало; за годы странствий он усвоил, что бренность – один из непреложных факторов, правящих его работой. Когда бы превратности и капризы уличной жизни ни лишали художника его меловых творений, заставляя рисовать их заново или перебираться на другое место, он относился к этому легко. Если полицейский в шортах, с шишковатыми коленями не затирал его рисунки ногами в предписанных формой черных сандалиях, то в конце концов их все равно смывало дождем или сдувало ветром. Но ему это было все равно.

– Странно, – медленно произнес я. Слова давались тяжело, но я с упорством выдавливал их из себя. – Никогда не думал, откуда у нас метро в городе, машины, троллейбусы, наконец. Кто это все делал? Придумал? Собрал? И где собрал? Словно это было, было, было… И досталось нам от поколений, о которых никто и не вспомнит, настолько далеких от нас. А что сделали мы? Что сделаем? И почему?! Почему мы ничего не делаем?!

Однако в последнее время что-то изменилось, и он стал ревностно оберегать свои произведения.

Кацивели протянул мне руку, и я машинально пожал ее.

– Приветствую, сэр. Давно вас не видел, – сказал он, откладывая мелок. – Я закончил много новых рисунков.

– Сильно, – сказал он и выдержал паузу. – А знаешь, может, потому, что все для жизни уже было сделано, придумано. А нам остается жить – только-то и всего. И ничего придумывать не надо.

– Чудесно, – ответил Густад, с удовольствием втягивая носом воздух. – Как приятно здесь пахнет.

Но я прислушался только к первой части его фразы; вторая показалась мне лишней, ненужной, и я отбросил ее от себя, как мусор. Я определенно был странным избранным – так думаю теперь, вспоминая.

– Этот запах идет от Лакшми, – пояснил художник, и Густад направился к богине изобилия. Кто-то воткнул агарбатти[235] в трещину на асфальте напротив ее изображения. Ароматическая палочка сгорела почти дотла. Лишь крохотное ярко-оранжевое колечко еще светилось у самого ее основания. Жидкий серовато-белый дымок медленно поднимался вверх, плыл к лицу Лакшми и рассеивался без следа в вечернем воздухе. Густад наслаждался нежным ароматом. Когда палочка догорела до конца, столбик пепла качнулся и упал, рассыпавшись вокруг.

– Знаешь, – я опять наклонился и перешел на шепот. Мне было трудно контролировать слова и мысли, и сам я с трудом понимал, что и зачем говорю. – Самое страшное – это то, что пространство вокруг нас обрастает стенами.

– Стена становится все более популярной, – сказал Густад. – А что с деньгами, вам оставляют достаточно?

– Да ну? – Кацивели усмехнулся.

– Именно, – кивнул я. – Что мешает человеку быть свободным? Только стены. Смотри! Не будь здесь стен, я бы шел, шел и шел… бесконечно!

– О да, – ответил художник. – Это очень удачное место. – Он покрасовался, демонстрируя новую одежду. – Териленовые брюки-клеш, по последней моде, с семью штрипками для ремня, и рубашка из махрового хлопка, быстро сохнет и не требует глажки. – Оттянув воротник, он показал ярлычок на внутренней стороне. Однако ноги у него по-прежнему были босыми. – Я ходил и в «Карону», и в «Батю», и в «Ригал футвэар», перемерил множество самых разных моделей. Туфли, сандалии, чаппалы[236]… Но они все жмут и натирают ноги. Босиком лучше.

Я ощутил резкий прилив сил, и что-то ослепительно-яркое вспыхнуло в дальнем углу зала, и лучи этого света, манящего, притягательного, протянулись во все стороны, озаряя собой стены, лица посетителей, столы.

Потом он повел Густада показывать ему свои новые творения: Гаутама Будда, сидящий в позе лотоса под деревом Бодхи; Христос с учениками во время Тайной вечери; Картикея, бог доблести; Хаджи Али Дарга, прекрасная мечеть посреди моря[237]; базилика Богоматери Нагорной[238]; пророк Даниил в львином рву; Саи Баба[239]; Манаса, богиня змей; святой Франциск Ассизский, разговаривающий с птицами; Кришна с флейтой и Радха[240] с цветами; Вознесение и, наконец, Дустур Кукадару[241] и Дустур Мехерджи Рана[242].

– Шел бы и шел! – кричал я в беспамятстве. – Шел бы и шел, и шел…

Сегодня художник был далеко не так сдержан, как обычно: признался, что хочет сэкономить, чтобы купить новые рисовальные принадлежности.

И тут я ощутил такую боль в затылке, словно меня ударили лопатой по голове. Я согнулся и так и стоял, кряхтя. Мне казалось, что упаду и больше не смогу подняться.

– Отныне больше никаких мелков. Буду писать только маслом и эмалевыми красками. Прочными. Ничто их не испортит.

– Но человек строит стены и заточает себя. А Башня – само воплощение несвободы, ибо замкнута со всех сторон и не имеет окон. Это ты хотел сказать? – Кацивели с улыбкой протянул мне руку.

Потом он поведал Густаду краткую агиографию некоторых святых, например Хаджи Али, умершего во время совершения паломничества. Гроб с его земными останками таинственным образом переместился через Аравийское море обратно в Бомбей и оказался на скалистом утесе неподалеку от берега. Верующие возвели на этом месте мечеть с его саркофагом, а также дамбу, соединяющую утес с сушей, во время отлива по дамбе можно пройти к месту упокоения святого.

– Откуда… ты… – хрипел я.

– Башня – это свобода, – примиряюще сказал он. – Несвобода – она в голове.

Рассказал он и о другом чудотворном месте – базилике Богоматери Нагорной. Кучка напуганных рыбаков, застигнутых свирепым штормом, была уверена, что все они утонут. Но появилась Пресвятая Непорочная Дева Мария и заверила их, что они спасутся, потому что она будет охранять их. А взамен они должны будут построить церковь на возвышенном месте в Бандре[243] и поставить в ней статую, которую вынесет на берег у подножия возвышенности. Рыбаки благополучно добрались до суши. На следующее утро, когда шторм утих, у самого берега плавала статуя Богородицы с младенцем Иисусом на руках.

Кацивели приложил ладонь к моему затылку и пару раз похлопал по нему. Боль слегка отступила.

Художник разворачивал перед Густадом истории одну за другой, и Густад слушал с большим интересом. Какой кладезь знаний, думал он. И помимо того, что стена превратилась в чистое место, благодаря священным образам она сама приобрела ореол святости.

– Послушайте, послушайте, – сказал я, разогнувшись наконец. – Это было так больно, так больно, что… Нет ли у вас сухого куста?

Когда стало настолько темно, что ничего уже не было видно, Густад пошел во двор. Следом за ним в ворота вкатился «король дорог» инспектора Бамджи.

– Сухого куста? – переспросил он удивленно.

– Ну да. У меня оставались деньжата. Я брал с собой из города, все равно они там ни к чему… Послушайте: сухой куст так снимает боль!

– Аррэ, командир! Удивительное дело ты сделал, честно. Одним выстрелом прогнал всех проклятых ссыкунов. Больше никаких гоо-моотер[244], никакой вони. Прямо чудо какое-то.

– У нас нет кустов, – покачал головой Кацивели. – Мы в Башне.

– При таком количестве святых и пророков на стене одно чудо совершить нетрудно.

Я кое-что вспомнил и горько усмехнулся.

– Да у вас и денег нет. А у нас они были, хотя… зачем они были – я так и не знаю. Но с ними было понятней.

– Отлично, командир, отлично! – сказал Бамджи. – Ты сделал эту стену засранцеотталкивающей. Но знаешь, не понимаю я ограниченного склада ума наших мадер чод[245] соседей. Можешь поверить? Кое-кто из них (не буду называть имен) ворчит: мол, с какой стати все эти чужие перджаат[246] боги красуются на стене нашего парсийского дома? Такое впечатление, что у них в голове опилки.

– А без них что непонятно? – невозмутимо спросил собеседник.

– Догадываюсь, о ком ты.

– Непонятно, почему у вас бесплатно? Почему все это происходит, ну, я там хожу-брожу, и за все это не…

– А, ладно, забудь о них. Много чести. Вместо того чтобы радоваться, что нет больше вони, нет москитов, нарушений общественного порядка, эти саала[247] мадер чодс ищут, к чему бы еще придраться.

– Брось, – сказал Кацивели. – Не пускайся в пустой треп. Ты в целом уже заплатил, и это дороже всех денег. Знаешь чем? Тем, что ты уже здесь. Большего-то и не надо?

– Так или иначе, – сказал Густад, – художник уже нарисовал Заратустру. А также Мехерджи Рану и Дустурджи Кукадару.

– Да? – Я смотрел на него, и из моего рта текла слюна. Заметив, я стал убирать рукой и понял, какое отвратительное зрелище представляю. Но Кацивели неожиданно произнес:

– Ты мне нравишься. Да-да, серьезно. И поэтому я дам тебе еще одну вещицу, убойную. Это будет круче, чем куст.

– Конечно, командир. Чем больше, тем лучше. Такая хорошая компания – прекрасный символ нашей светской страны. Вот так и должно быть. А эти Гхэль чодиас[248] были бы недовольны, даже если бы сам Бог снизошел к ним. Они бы нашли, что в Нем тоже что-то не так. Что Он недостаточно красив, или недостаточно светлокож, или недостаточно высок.

– Так бывает? – спросил я.

Инспектор Бамджи помахал Густаду и уехал. Густад отпер дверь и вошел домой, продолжая посмеиваться про себя. Рошан сидела на диване и рыдала.

– Бывает все.

– Не могу ее успокоить, – сказала Дильнаваз. – Такая глупая.

Он поставил передо мной банку, и я непонимающе уставился на нее: банка выглядела пустой. Но – что удивительно – крышка была запаяна, и открыть ее, по всей видимости, можно было, только приложив недюжинные усилия.

– У нее что-то болит? Что случилось? – Густад бросился к дивану и обнял дочь.

– Не распаковывай раньше, чем надо, – посоветовал Кацивели.

– Ничего не болит. Ее кукла пропала, вот и все.

– Что это? – спросил я.

– Что ты хочешь сказать? Как это пропала? Такая большая кукла? Это же не иголка и не пуговица.

– Воздух города Севастополя. Настоящего. Того, что внизу.

– Мы не можем ее найти нигде в доме.

– Тогда так и скажи: ее украли. А то – пропала! – Он вытер Рошан слезы. – Где она была?

Кучерявый

– На диване, она там сидела много дней.

Я долго искал выход. И даже возвращался к человеку в пиджаке и донимал его. Он терпеливо показывал, а я уходил и терялся опять. Казалось, что так будет бесконечно. Но я не хотел оставаться в Хрусталке. Я был слишком жив для нее. А может быть, после нее?

– Бас, должно быть, ты оставила дверь открытой. Сколько раз я тебя предупреждал! Всего несколько секунд нужно какому-нибудь продавцу фруктов или выпечки или еще кому-нибудь, чтобы схватить что угодно и убежать.

– Я никогда не оставляю дверь открытой, – решительно начала было Дильнаваз, но тут же вспомнила свои метания между своей квартирой и квартирой мисс Кутпитьи.

– Поиск выхода! – Я поднимал палец вверх и долго стоял так, но никто, кроме Кацивели, не обращал на меня внимания. – Это единственное, что нас всех объединяет. Подумайте об этом.

– Не волнуйся, – сказал Густад дочке. – Мы ее найдем.

– Я думаю, – кивал мне Кацивели. – Постоянно об этом думаю. Таково мое место здесь. Найди же и ты свое.

«Только вот где, хотел бы я знать, – беспомощно подумал он. – Тут нужно чудо вроде нашей стены. И почему чудеса и несчастья всегда ходят рука об руку?»

Наверное, он хотел сказать «проваливай уже» и, кто его знает, вернись я еще раз, может быть, так и сказал бы. Но я не вернулся, и больше мы не увиделись.

Глава пятнадцатая

Зато я, кажется, понял, зачем здесь был черный зал перед выходом – тот, где я встретил усатого. Здесь приходили в себя. Действие горьких коктейлей, конечно же, не прекращалось, но мне становилось хотя бы немного лучше. Темнота приводила в порядок и мысли, помогала перейти из одного состояния в другое. Насладившись ею, я отправился бродить по огромной Башне, снова искать что-то, так и не понимая – что.

Может быть, я искал музыку. Мне так не хватало ее! Внизу, на Северной, я подбирал записи и слушал их потом в машине. Где искать музыку здесь, в Башне, я не подозревал. Но после коктейлей мне так хотелось слушать, я ощущал физически эту необходимость, меня ломало, трясло, сгибало пополам. В голове проносились десятки песен, которые я слушал прежде и запомнил, и я стал подпевать – вернее, подвывать – своим воспоминаниям. Мне срочно нужна была музыка! Спросить было не у кого – прохожие шарахались от меня, и все, что оставалось, чтобы не чувствовать себя одиноким, – это вотзефак. Я немедленно набрал сообщение Фе.

I

– Все деньги здесь. Можете пересчитать.

«Ты не знаешь, где здесь найти музыку?»

Гулям изобразил оскорбленность.

Но Фе не отвечала – она словно растворилась в невидимых волнах, которыми нас всех связывал вотзефак. Вдруг она потерялась на перекрестке линий, что спешат от человека к человеку, вдруг не туда свернула? И ищи ее теперь… Но Фе была «активна» – ее желтый огонек горел, а значит, она не ушла с уровня и не оставила лампу. Она была здесь, рядом! Почему же не отвечала?

– Прошу вас, не говорите так, мистер Нобл. Я доверяю вам свою жизнь. Вы – друг Билибоя, а следовательно, и мой друг.

Я бесцельно шатался по проспектам и, казалось, встретил здесь все. Даже зал накладных носов. Они были вполне реалистичны – настолько, что нос, взятый в зале у хозяина Дядюшки Носа (как это было бы смешно, не будь мне тогда плохо!), был неотличим от настоящего. Дядюшка Нос был человеком, спрятавшимся в костюм, изображавший… что бы вы думали? Огромный нос. Он терпеливо объяснил гнусавым голосом, что, когда накладной нос надоедает жителю уровня, тот в любой момент имеет право принести его обратно, сдать или обменять. На мой вопрос, зачем все это нужно, он начал качаться из стороны в сторону и наконец подпрыгнул, как будто бы гигантский нос чихнул. Это было довольно смешно, и встреть я такого чудака в Севастополе, наверняка бы от души повеселился.

Чертов лицемер, подумал Густад. Во время последней встречи был злобным и свирепым, как кобра, распустившая капюшон, а сейчас – слащавый и притворно-благодарный. Комедиант проклятый.

Но в Севастополе не было чудаков.

– Надеюсь, ваша и майора нужда в моей дружбе на этом закончилась.

«Ну почему я жду от Башни чего-то совсем другого?» – задавал я себе вопрос и вместо ответа находил лишь новые вопросы: а почему я вообще что-то жду от Башни? И даже так: почему я вообще жду?