– Какую халтуру? – опешила я.

– Обыкновенную. Математику делаю с одним оболтусом. Ему восемь, а мозгов как у пятилетнего. В школе одни пары. Вот, помогаю выплыть на троечку.

– И сколько тебе за это платят? – не без скепсиса спросила я.

– Две сотни за полтора часа. Это четыре кило апельсинов с гаком! – Влад поглядел на меня с гордостью.

– Ты из-за апельсинов таскаешься по чужим квартирам?

– Почему? Парнишка сам ко мне приходит. Он мой сосед по лестничной клетке.

– Зачем тебе все это? – спросила я напрямик.

– Что? – Он сделал вид, что не понял меня, но кончики ушей едва заметно покраснели.

– Зачем кормить меня апельсинами? Зачем было ездить за моим паспортом и врать следователю?

Он немного помолчал, крутя пальцами пуговицу от халата. Потом ответил лаконично и твердо:

– Надо.

Я не стала больше задавать вопросов. Послушно ела его апельсины, жевала горькие и маслянистые орехи, пила соки.

Под самый Новый год врачи разрешили мне встать. Я шла по коридору, раскинув руки в стороны, напоминая себе готовящийся взлететь самолет. Влад стоял, прижавшись спиной к подоконнику, и весело смеялся.

– Смотри, растения не снеси!

По обеим сторонам коридора были расставлены кадки с фикусами, и я иногда задевала пальцами гладкие полированные листья.

Тридцать первого декабря вечером отделение опустело. Дежурная врачиха, сделав обход, убежала праздновать на другой этаж, нянечка, кряхтя и охая, уселась на посту перед стареньким черно-белым телевизором. Больные разбрелись по палатам.

Ко мне заглянул Влад – он был только что с улицы, лицо его раскраснелось, как у Деда Мороза, из-под незастегнутого халата виднелся пестрый сине-зеленый свитер.

– Эй, Снегурочка! Чего грустишь? – Он вытащил спрятанную за спиной бутылку шампанского. – Идем Новый год встречать.

– Куда? – Я невольно улыбнулась, глядя на него.

– Ко мне, в ординаторскую. Никого нет, все испарились. А я елочку принес, настоящую, между прочим.

– Врешь! – не поверила я.

– Зачем мне врать? – обиделся Влад. – Пошли нарядим. Она, правда, крошечная совсем, но пару-тройку шаров повесить можно.

– Ну пошли, – согласилась я.

В маленькой, но светлой и уютной комнатушке действительно стояла живая елочка. Она примостилась в углу, на столике, в трехлитровой банке с водой, раскинув мохнатые светло-зеленые лапки.

В воздухе витал упоительный и стойкий аромат хвои.

– Тут игрушки. – Влад сунул мне в руки небольшую картонную коробку. – Доставай и вешай. Доверяю твоему вкусу.

– А ты?

– Пока займусь сервировкой стола, – проговорил он серьезно.

Я кивнула и принялась открывать коробку. В ней оказалось пять крупных узорчатых шаров с матовыми боками, сверкающая фольгой гирлянда и длинный блестящий шпиль.

– Новенькие, – похвастался Влад, видя, с каким восхищением я смотрю на украшения. – Вчера в универмаге купил.

Я повесила по шарику на каждую лапку, накинула гирлянду и водрузила на макушку переливающийся всеми цветами радуги шпиль.

Получилось здорово: настоящая новогодняя елочка, хоть и совсем миниатюрная.

Влад тем временем расстелил скатерть на другом столе, побольше, откуда-то с полки выудил коробку шоколадных конфет, высыпал из пакета на салфетку горку оранжевых мандаринов и увенчал свое творчество уже знакомой бутылкой шампанского и двумя скромными стеклянными фужерами.

– Прошу садиться. – Он галантно подставил мне стул. – Время без четверти двенадцать. Пора провожать старый год.

Мы открыли шампанское, выпили по чуть-чуть, закусили пахучими сладкими мандаринами.

В комнате царил полумрак, горела лишь настенная лампа над столом.

– Надо было фонарики на елку купить, – с сожалением произнес Влад. – Электрические. Вот была бы красота.

– И так красота, – успокоила я его, – я и не рассчитывала так встретить Новый год.

Он поглядел на меня внимательно, без улыбки.

– Тебе правда нравится? Ты довольна?

Я улыбнулась.

– Еще как. Особенно если сравнить елку и шампанское с лежанием в постели с переломанными ногами.

Стрелки на циферблате настенных часов между тем медленно ползли к полуночи. Стало тихо – так тихо бывает, лишь когда свершается маленькое чудо перехода из старого года в новый. Даже самый неисправимый скептик и материалист всегда ощущает сказочность этого момента, с лихорадочным возбуждением проговаривает про себя заветные желания, веря, что им суждено осуществиться в новом году.

– Слушай, – тихо произнес Влад и встал.

Из-за плотно закрытой двери доносился телевизионный бой курантов.

– С Новым годом! – Он поднял свой фужер.

Я последовала его примеру. Тонко и музыкально звякнуло стекло.

– За что пьем? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Каждый за свое. Вот ты, например, чего хочешь от нового года?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Наверное, поправиться окончательно и поживей, чтобы ты из-за меня не завалил свою сессию.

– На это не надейся. – Влад весело усмехнулся и уточнил: – Я имею в виду сессию, а никак не твое здоровье. Ты, конечно, поправишься, и очень скоро. Все врачи так говорят.

– А ты за что пьешь? – поинтересовалась я.

– Я? – Его лицо стало серьезным и даже несколько суровым. – Даже не знаю, стоит ли тебе говорить об этом?

– Стоит! – произнесла я азартно, заинтригованная его словами и загадочным видом.

– Ну ладно. – Влад приосанился и слегка наклонил голову, будто собираясь декламировать собственные стихи. – Я пью сейчас за женщину, которую люблю. Она мне дороже всего на свете, и я хочу пожелать, чтобы в новом году она была счастлива. – Он выпалил все это одним духом и замолчал, уставившись взглядом в свой бокал.

Я глядела на него с изумлением: никогда не слышала от Влада, чтобы он изъяснялся так пышно, витиевато и красноречиво.

– У тебя есть любимая женщина? – спросила я его с невольным уважением. – Ты мне не говорил об этом. Давно?

Он закусил губу, поставил фужер на стол, усмехнулся и покачал головой:

– Нет, Василиска, скажи на милость, как в тебе это сочетается?

– Что? – не поняла я.

– Такие блестящие мозги и удивительная непрозорливость. Или ты слепая, или просто валяешь дурочку.

– Ничего я не валяю, – начала я с обидой, – и вообще – после сотрясения мозга любой будет соображать с трудом! Ты можешь объяснить по-человечески…

– Да не могу! – неожиданно сердито перебил меня Влад. – Не могу я ничего тебе объяснить по-человечески!

Что-то в голове начало медленно проясняться. Я смотрела на Влада и вспоминала наш давний разговор про Светку.

«Это я виноват. Она из-за меня. Ревнует к тебе».

И еще в моей памяти всплыло много всего: за каких-нибудь полсекунды я вспомнила лагерь, как мы с Владом беседовали после данного мне Германом Львовичем нагоняя, и еще, еще…

– Почему не можешь? – спросила я упавшим голосом.

– Да потому… потому что ты моя любимая женщина. Понимаешь, ты! Я люблю тебя лет сто, наверное, если не больше. С тех пор, как первый раз увидел. – Влад махнул рукой и плюхнулся на табурет, вытянув ноги, глянул на мою потерянную физиономию и грустно улыбнулся. – Ты не переживай. Я знаю, что у меня нет шансов. Поэтому и говорить не хотел, само вырвалось, будто черт за язык дернул. Неужели ты ничего не видела?

– Видела, – произнесла я севшим голосом. – Но почему-то мне не верилось.

– Послушай, – Влад осторожно положил ладонь поверх моей, – через пару недель тебя выпишут. Куда ты пойдешь? Снова к нему?

Я тяжело вздохнула.

– Он прекрасно знает, что с тобой. Знает адрес больницы – я ему сказал. Посмотри, он ни разу не пришел! Разве это человек? Это выродок какой-то и трус.

Я молча слушала, что еще скажет Влад. Возразить было нечего. Я сама отлично понимала, что Толик – мерзавец и предатель, но от этого было ничуть не легче.

– Ты не можешь к нему вернуться. – Влад заглянул мне в лицо. – В следующий раз он просто убьет тебя – не сам, конечно, ему слабо. Поспорит на что-нибудь еще, покруче, чем прыжок с третьего этажа. Пойми, это психопат, у него мозги больные, ему лечиться нужно. Я тебе как будущий врач говорю.

– Я могу поехать в свою квартиру, – сказала я тихо.

– В Бутово? Ты же говорила, она занята квартирантами. Пока они съедут, пройдет время. Где ты будешь жить – на улице? Да и потом, тебе сейчас нужен уход, ты не можешь быть одна. К тому же на какие шиши ты собираешься существовать? Работать пойдешь?

– Пойду.

– Ага! – Влад насмешливо прищурился. – На костылях и с сотрясенной черепушкой?

– Я могу ходить без костылей…

– Хватит! – неожиданно резко перебил он. – Ты не поедешь ни в какое Бутово. И к своему чертову Толику тоже! Ясно?

– Да. – Я почувствовала, как меня охватывает безволие. Действительно, некуда идти. Я с трудом передвигаюсь даже по больничному коридору. По ночам у меня до сих пор жутко ноет раненая рука, когда резко встаю, перед глазами порхают разноцветные мушки. А главное… Толик, кажется, вовсе не ждет моего возвращения.

– Да, – вялым, безучастным голосом повторила я.

Лицо Влада напряглось, он на мгновение замер, а потом крепко сжал мою руку.

– Ты… поедешь ко мне, а, Василиска? Поедешь? Правда? – Я услышала, как дрожит его голос.

Он старался изо всех сил не показывать своего волнения, но теперь, прозрев окончательно, я видела все с предательской ясностью.

– Поеду, – кивнула я.

Владу наконец удалось справиться с собой, его голос обрел твердость и спокойствие.

– Ты не бойся, – заверил он. – Мне ничего от тебя не надо. Только чтобы ты выздоровела, чтобы у тебя ничего не болело. Буду ухаживать за тобой, для меня это огромное удовольствие.

18

На старый Новый год я выписалась, и Влад забрал меня из больницы к себе домой.

Он жил в небольшой, но уютной и со вкусом обставленной двухкомнатной квартирке, оставшейся после гибели родителей. В ней не было и следа той роскоши, которая царила в жилище Толика, а уж с нашими новыми, недавно приобретенными хоромами и вовсе нельзя было сравнить.

Целую стену в гостиной занимали полки с книгами. Здесь был и мой любимый Жюль Верн, и Достоевский, и Булгаков. Отдельно стояли томики Ахматовой, Цветаевой и Пастернака.

В глубине за ними я заметила несколько томов медицинской энциклопедии и брошюры по анатомии и физиологии.

– Это твои? – спросила я Влада.

– Отца.

– Он был врачом?

– Да. Педиатром. Работал в детской клинике.

– А мама кем работала?

– Никем. – Влад улыбнулся. – Она дома сидела, со мной. Хозяйством занималась. Вышивала классно. Сейчас покажу тебе кое-что. – Он полез в шкаф, порылся на одной из полок, вытащил аккуратно сложенный лоскут простой хлопчатобумажной ткани и протянул ее мне. – Разверни.

Я послушно расправила материю и ахнула от изумления и восхищения.

Передо мной была настоящая картина: деревенская церковь, огороженная стареньким, покосившимся забором. На церкви золотые купола, у входа – сгорбленная нищенка в черном с деревянной клюкой. Возле ограды вислоухая дворняга, рядом тощая девчонка в валенках не по размеру, с короткой мальчиковой стрижкой и половиной бублика в руке. Она кормила им собаку, а та норовила поставить передние лапы ей на грудь.

Все это было вышито крестом! Церковь, столбики забора, тусклое осеннее небо, согбенная фигура нищенки, пегая шерсть дворняги, бледное и скуластое девчоночье лицо.

Я не представляла, как можно было это сделать.

– Твоя мама сама все придумала? Я имею в виду сюжет, картину?

– Сама, – подтвердил Влад.

– Она была гениальная мастерица, – проговорила я искренне.

– Думаю, что да, – согласился он, помолчал немного, а потом добавил с хитрой улыбкой: – Девчонка немного похожа на тебя. Не замечаешь? Я сразу об этом подумал, когда увидел тебя у нас, во дворе интерната.

– Но на мне же не было валенок, – засмеялась я.

– Какая разница. Зато были такие классные ботинки с ободранными носами! – Влад подошел, осторожно взял у меня вышивку, аккуратно сложил и вновь убрал на полку.

– Почему ты не вставишь ее в рамку и не повесишь на стену? – удивилась я.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Почему-то до сих пор не хотелось делать этого. Может быть, теперь, когда ты здесь… – Влад, не договорив, умолк и бодро заявил: – Готовить, чур, буду я сам. Ты можешь посуду мыть, если захочешь.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Готовят обычно женщины.

– У нас в семье было наоборот, – твердо возразил Влад. – Готовил папа. Маме очень нравилась его стряпня. – Он вдруг осекся, поняв, что сморозил лишнего. Уши его по обыкновению порозовели. – Ты… прости, – проговорил он с неловкостью. – Я не хотел… насчет семьи. Как-то само вырвалось. Не обращай внимания.

Я подошла к нему совсем близко, взяла за руку. Влад не противился, он стоял передо мной, опустив глаза, как набедокуривший школьник.

– Владик, я давно хотела сказать: мы не сможем так.

– Как? – Он мельком взглянул на меня и тут же вновь уставился в пол.

– Тут не больница. Ты не сможешь делать вид, что медбрат и ухаживаешь за мной. А я… я не смогу притворяться больной.

– Как же тогда быть? – В его голосе звучала растерянность.

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Наверное, не стоит никем притворяться, нужно быть теми, кем создала нас природа: просто мужчиной и женщиной. Иначе мы все время будем попадать в двусмысленные ситуации.

Влад потихоньку сжал мои пальцы, приблизил меня к себе.

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Владик, что толку об этом спрашивать? У нас все равно нет другого выхода. Иначе мне придется уехать.

Я знала, что поступаю правильно. Не могла видеть, как он страдает, смотрит на меня тайком, когда думает, что я чем-то занята и не замечаю его взгляда. Одно из двух: надо или попытаться построить новую жизнь, или перестать поддерживать у Влада ложные иллюзии по поводу нашего будущего. Ведь что бы он ни говорил, в глубине души у него все равно жила надежда на чудо, и я это прекрасно понимала.

Влад обнял меня, сначала робко, осторожно, потом все более страстно. Я не сопротивлялась. Мне хотелось самой обнять его, приласкать, сказать, что он самый лучший, благородный, добрый и сильный, и, как никто другой, достоин счастья. Но я не могла.

Что бы я сейчас ни сделала, какие бы слова не произнесла – все было бы ложью, фальшью, обманом. Оставалось лишь молчать, доверяя себя ему, не оправдываясь, но и не сожалея ни о чем…

…Было уже совсем темно, сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату пробивался блекловатый свет уличного фонаря. Моя голова удобно лежала на руке у Влада. Другой он заботливо натянул плед на мои голые плечи.

– Замерзла? – В темноте я отчетливо видела его улыбку, счастливую, сияющую. Подавив вздох, я ответила:

– Нисколько. Наоборот, жарко.

– Тебе сейчас ни в коем случае нельзя простужаться, – произнес Влад тоном Анфисы и бережно коснулся губами моей щеки.

– Не буду.

– Василиска, – позвал он, приглушив голос до полушепота.

– А?

– Когда-нибудь… ты полюбишь меня… ведь правда?

– Когда-нибудь обязательно, Владик. – Я ласково погладила его по волосам, стоящим на макушке жестким ежиком. – Только, прежде чем это случится, я должна… рассказать тебе правду о себе.

– Какую правду? – Влад посмотрел на меня с недоумением.

– Очень горькую и нехорошую. – Я медленно покачала головой и пошевелилась, освобождая его руку.

– Не надо, лежи, так удобно, – попросил он и убежденно добавил: – Мне все равно, что ты расскажешь.

– Тебе не может быть все равно. Ты услышишь… и выгонишь меня куда подальше. Совершенно правильно сделаешь.

– Что ты плетешь чепуху? – рассердился Влад, сгреб меня в охапку и притиснул к себе. – Куда это я тебя выгоню? Сходи в церковь лучше, если тебя обуяла жажда покаяния. Хочешь, вместе?

– Ты помнишь Миху? – вместо ответа спросила я.

– Какого Миху? – удивился он.

– Самойлова. Он жил на третьем этаже. Марина Ивановна определила испытательный срок – он до интерната воришкой был, форточником.

– Ну что-то припоминаю, правда, смутно… – признался Влад.

– Помнишь, он спер у Толика часы? Серебряные, которые принадлежали его отцу? Его за это выгнали из интерната.

– Честное слово, не помню, – виновато проговорил Влад. – Может, не будем сейчас о Толике?

– Я не о нем, а о часах. Он не воровал их.

– Кто не воровал? Волков?

– Миха! Миха не воровал часы! Это сделала я!

Влад посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Ты стырила у Волкова часы? Зачем?!

– Я не тырила. Специально подложила их Самойлову, чтобы его застукали. А потом выгнали.

Влад молчал. Кажется, до него наконец стало доходить.

– Это он тебе велел? – спросил он жестко.

– Да. – Я отвела глаза в сторону.

– Хотел остаться один в палате?

– Да.

– Ну и фиг с ним. Забудь. – Влад прижал мою голову к своей груди. – Ты тогда была маленькая, так что прощается. Тем более Миха наверняка все равно воровал бы.

– Это не все. – Я вырвалась из его рук и села на диване. Плед сполз на пол.

– Ну что еще? – Влад обхватил мои плечи и принялся укачивать, как младенца. – Глупенькая моя, что ты там себе напридумывала? Все в прошлом, мне на это наплевать. Ты все равно для меня лучше всех, самая родная, самая близкая…

Это было как очищение, катарсис: я чувствовала, как с моего сердца смываются потоки грязи. Камень, который давил на меня много лет, пригибая к земле, убеждая в собственной низости и ничтожности, делая равнодушной ко всему, словно сдвинулся в сторону, давая возможность сделать долгожданный, глубокий вдох.

Мы говорили с Владом долго, всю ночь. Я не рассказала ему всего, что хотела бы, но о многом из тех своих проступков, которые нельзя было оправдать малолетством. Он слушал, почти не перебивая. Иногда лицо его мрачнело, он кусал губы, хмурился, но ничего не говорил, давая мне возможность добраться до конца.

Незаметно рассвело. Весело зазвенели трамваи: дом выходил окнами на шоссе. В отдалении послышался скрежет дворницкого скребка.

Мы сидели на диване рядышком, плечом к плечу, выдохшиеся и обескровленные, точно два охотника за привидениями, выдержавшие смертельную битву с чудовищными монстрами.

– Ты меня презираешь? – тихо спросила я Влада.

– Я тебя люблю. Какая бы ты ни была. Это сильнее меня, сильнее любой логики.

Я кивнула. Потом проговорила едва слышно:

– У меня никогда не будет ребенка.

– Значит, возьмем из детдома.

У него будто заранее был готов ответ на любой мой вопрос. Я сдалась окончательно.

Никто не будет так относиться ко мне, как Влад. Никто не простит мне моих грехов, не примет меня той, какая я есть, – переступившей черту, изовравшейся, отчаявшейся, потерявшей веру в людей и в саму себя.

А Толик… пусть он останется в прошедшей ночи, как поверженное привидение, которое всю жизнь мне лишь чудилось, но никогда не существовало в реальности.

19

Впервые в жизни я наконец поняла, что такое, когда тебя любят. Проснувшись утром, чувствуешь устремленный на тебя взгляд, полный нежности и восторга, и слышишь: «С добрым утром, любимая».

Влад буквально носил меня на руках. Он не разрешал мне пальцем шевельнуть, делал всю домашнюю работу, кормил умопомрачительно вкусными завтраками, обедами и ужинами, таскал из магазина огромные сумки продуктов.

Стоило мне хоть что-нибудь возразить против своего вынужденного безделья и паразитического образа жизни, Влад тут же в шутку затыкал мой рот ладонью:

– Цыц. Женщина должна быть послушной и безропотно выполнять приказания мужчины. Ясно?

– Да я разжирею, как бочка, если вот так целыми днями буду сидеть и плевать в потолок.

– А ты не плюй, – смеялся Влад, – пройдись по двору. Или, хочешь, заведем собаку, будешь ее прогуливать утром и вечером.

– Я не хочу собаку, – я гнула свое, – хочу заниматься хозяйством. Хотя бы готовить тебе ужин – посмотри, ты крутишься круглыми сутками, уже одежда болтается.

– Ты как сговорилась с нашей заведующей отделением! Та тоже все охает да ахает, что я слишком тощий. А по-моему, мужик не должен быть упитанным, не к лицу это. – Влад хитро ухмылялся, и на этом наш спор заканчивался.

Я действительно не на шутку волновалась за него: он спал по пять часов в сутки, ранним утром уходил в больницу, три раза в неделю до позднего вечера сидел на лекциях в институте, а возвратившись домой, каждую минуту находил себе какое-нибудь дело, совершенно не думая об отдыхе. Мне было совестно и неловко, однако сладить с его упрямством я не могла.

Я старалась проявлять по отношению к нему ответную заботу, изо всех сил пыталась пробудить в себе если не страстную любовь, какую испытывала к Толику, то хотя бы нежность.

Однако выходило с трудом.

Чем дальше, тем больше я ощущала напряжение. Мне казалось, что, всецело доверившись Владу, я перестала быть самой собой, влезла в чью-то чужую, хоть и привлекательную шкуру. Каждое мое слово, сказанное ему, каждый взгляд в его сторону, каждое прикосновение чудились мне неестественными и вымученными, как жесты и реплики бездарного актера.

Постепенно мной овладевали тоска и черная, беспросветная меланхолия. Ночами, дождавшись, пока Влад уснет, я не могла сдержать слез, лежала, уткнувшись в подушку, и давилась беззвучными рыданиями.

А когда, измученная и наревевшаяся вдоволь, засыпала, мне снился Толик.

Он снился мне все чаще и чаще, почти каждую ночь – его тонкое, нервное лицо, искаженное не то болью, не то гневом, холодные глаза, похожие на две синие льдинки, светлая прядь волос надо лбом.

Во сне я умирала от любви к нему, шептала, как молитву, его имя, просила не покидать меня. Он слушал, ничего не отвечая, потом медленно поворачивался и уходил куда-то в темноту.

Я просыпалась, и первые мгновения бодрствования мне казалось – Толик где-то рядом. Вот сейчас я поверну голову и наткнусь на его пристальный, немного насмешливый взгляд. Он скажет:

– Привет, Василек. Гуд монинг.

И я отвечу ему:

– Гуд.

Я готова была полностью простить Толику все, что произошло со мной по его вине, лишь бы только вновь оказаться рядом с ним.

Однако это была лишь бесплодная мечта. Иногда, гуляя по бульвару возле дома, я останавливалась и подолгу смотрела на молоденьких мам с нарядными колясками. Может быть, если бы у меня был малыш, я смогла бы смириться и позабыть Толика навсегда. Может быть.

Но это тоже была лишь мечта.

Влад, кажется, стал замечать, что со мной творится неладное. Я все чаще видела на его лице темную тень. Он по-прежнему смотрел на меня с нежностью и продолжал улыбаться, однако иногда ночью мне вдруг чудилось, что Влад не спит, лежит рядом и тихонько прислушивается к моим немым рыданиям.

Роберт Годдард

Я начала опасаться, что нечаянно назову его не тем именем, старательно взвешивала каждое слово, контролировала всякий шаг.

Нет числа дням

Так пролетело три месяца. Наступил апрель. В больнице у Влада заболели сразу две медсестры, и ему пришлось работать почти без выходных.

Домой он приходил без сил, выжатый, как лимон. Я, радуясь возможности наконец что-то сделать для него, с удовольствием готовила ужин, жарила его любимые котлеты. Влад больше не сопротивлялся проявлениям моей хозяйственности, сидел за столом и клевал носом. Иногда он засыпал прямо на стуле, с раскрытым учебником в руке.

Я осторожно расталкивала его, доводила до дивана, укладывала, укрывала одеялом.

Памяти моего отца, Уильяма Джеймса Годдарда, 1903–1984
Влад, приоткрыв глаза, улыбался:

– Я только три минутки посплю. Мне больше не нужно.

Я кивала.

Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое. Псалтирь, 89:12
Потом заболела и третья сестра, сломала ногу, побежав вдогонку за автобусом. Влад позвонил мне днем из отделения:

– Василиска, аврал. Работать некому, заведующая стонет. Ты сегодня ночуй без меня, хорошо?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

– Хорошо, – сказала я. – Но как бы ты не переработался, в таком-то режиме.

– Не переработаюсь, – успокоил Влад. – Ты, главное, не скучай. Телик посмотри, сегодня фильм хороший в девять тридцать.

– Посмотрю.

Я повесила трубку, и взгляд случайно упал на овальное зеркало, вмонтированное в дверцу шкафа в спальне. Странно, я смотрела на себя по несколько раз в день, но почему-то до этого момента не замечала произошедших со мной перемен.

Глава первая

Стрижка моя давно отросла, я перестала укладывать волосы, и они свободной волной спадали почти до плеч. Глаза не накрашены, а лишь слегка подведены, губы без следов помады.

Не об этом ли я всегда мечтала, живя с Толиком, – стать естественной, скромной, убрать яркий макияж, перестать привлекать к себе внимание? И, вот удивительно, сейчас мне вдруг стало жаль моего прежнего облика. Я показалась себе постаревшей, блеклой, скучной, как занудная старая дева.

Он не жалел, что согласился. Давно выучился хладнокровно принимать последствия любых решений. Нисколько не жалел. Хотя бывало, что последствия обнаруживались не сразу и приносили мало приятного. С каждой милей долгой дороги на запад ему все яснее и яснее вспоминалось, куда именно лежит путь. Прошлое — страшный сон, настоящее — спокойствие и безмятежность. Поездка домой означает, что он не просто готов вылезти из своей норы, а вообще больше в ней не нуждается. Он заявил бы это любому, но сказать другим и поверить самому — совершенно разные вещи, такие же разные, как шум и тишина. А сквозь тонированные стекла и прочную сталь блестящей служебной машины он слышал одну лишь… тишину.



Мне страстно захотелось хоть ненадолго, на несколько часов, вернуть ту внешность, которая помогала мне объегоривать Толиковых врагов.

С исторической точки зрения довольно нелепо было ехать на запад, чтобы попасть домой. Как бы хорошо Николас Палеолог ни играл роль хладнокровного добропорядочного англичанина, на самом деле, если верить генеалогическим изысканиям деда, он ни больше ни меньше потомок последнего из византийских императоров. Николас всегда выказывал, а порой и впрямь чувствовал неприязнь к столь экзотическим восточным корням. Они привлекали нездоровое внимание, если не… Впрочем, сейчас не время вспоминать о плохом. С тех пор как он поселился вдали от семьи, самое большее, чего от него добивались те немногие, кто узнавал знаменитую фамилию, — признать свое греческое происхождение. И никаких императоров!

Я вымыла голову, уложила волосы феном, зачесав на лоб пикантную челочку, накрасила ресницы зеленой тушью, выразительно и ярко подвела губы. Затем надела сапожки, куртку и вышла на улицу.

В конце концов, никто так и не доказал, что последний из Палеологов нашел прибежище именно в Англии. Так, несколько бессвязных фактов. Династия Палеологов правила Византией в течение двух последних и наиболее известных веков существования великой империи, до тех пор пока император Константин XI не пал под стенами Константинополя, защищая древний город от нашествия турок в 1453 году. Те члены императорской фамилии, которым посчастливилось спастись от захватчиков, вынуждены были смешаться с простым людом и расселиться в Средиземноморье. Через много лет двоюродный прапрапраправнук Константина, Теодор, убегая от судебного преследования за попытку убийства, ступил на землю Англии — и больше уже ее не покидал. До самой старости он жил в семье Лоуэр в поместье Клифтон на корнуоллском берегу реки Тамар, близ Плимута, в приходе Ландульф, где и скончался в 1636 году.

Я хотела прогуляться до ближайшего супермаркета, купить там парного мяса и сделать Владу котлеты к его утреннему возвращению.

Едва я покинула двор и очутилась на улице, на меня тотчас вылупился шедший навстречу парень в кожаной бейсболке. Я узнала этот взгляд – восхищенный и желающий – и, довольная, помахала парню рукой. Тот в ответ разинул рот от удивления.

Именно мемориальная доска с именем Теодора Палеолога в Ландульфской церкви вдохновила дедушку Ника, Годфри Палеолога, осесть в этом графстве и посвятить многие и многие дни, ставшие благодаря кругленькому наследству свободными, поиску доказательств своего происхождения от византийских императоров. Годфри купил ветхую ферму под названием Треннор, стоявшую между местной церковью и деревней Каргрин, и не спеша перестроил ее в фамильную усадьбу. Рожденный в Плимуте, он так до конца и не доказал своего родства с давно почившим Теодором, однако по крайней мере добился привилегии быть похороненным в Ландульфе, пусть и не в фамильном склепе семнадцатого века.

На сердце стало легко и весело. Я шла вперед пританцовывающей походкой, и мои переломанные ноги слушались меня удивительным образом. Казалось, на меня смотрят все прохожие – точнее, мужская их часть. Я даже замурлыкала себе под нос какую-то разухабистую песенку.

В магазине было полно народу и ни одной свободной корзины. Но не успела я поглазеть по сторонам, как охранник, дюжий парень в форме, с квадратной челюстью, жестом фокусника вынул из-за спины пустую корзинку и услужливо подал ее мне:

Сын Годфри, Майкл, выучился на археолога и остался преподавать в родном университете. Его пятеро детей, включая Ника, родились и выросли в Оксфорде. Но Майкл никогда не помышлял продавать Треннор, считал его своим родовым гнездом и, выйдя на пенсию, переселился именно туда. С тех пор как умерла жена, он жил один, хотя четверо из его детей обитали неподалеку — кто-то поселился тут по собственному желанию, с кем-то так распорядилась судьба. Только Ник оказался отрезанным ломтем. И вот теперь настало время навестить родной дом. Пусть и ненадолго. И как казалось Нику, не по самому веселому поводу.

– Вот, девушка, возьмите.

Я послала ему обворожительную улыбку, изящно ухватила корзину за тонкие ручки и направилась в торговый зал.



Терпеливо отстояв внушительную очередь в мясной отдел, я взяла кило говяжьей вырезки и еще несколько куриных окорочков, потом подумала и сунула в корзину шоколадно-вафельный торт, решив, что Владу при его повышенных нагрузках нужно побольше сладкого.

Себе я выбрала пакет молока и два румяных, посыпанных маком бублика. Набив корзинку до отказа, я встала в другую очередь – на сей раз к кассе.

Пятница. Сырой промозглый вечер. К концу пути Ника накрыла темнота. Ну и хорошо, думал он, вглядываясь в дорожные знаки. Быть может, темнота — именно то, что надо. Ник вечно нуждался в каком-то укрытии.

Очередь двигалась быстро.

Оплатив покупки, я уложила их в пару пакетов и, кивнув на прощание любезному охраннику, покинула магазин.

Было еще совсем светло. В воздухе пахло весенней свежестью, под ногами хлюпали оставшиеся от недавнего снега лужи, кое-где на газонах уже вовсю зеленела молоденькая травка.

В воскресенье — пятидесятилетие старшего брата. Эндрю владел фермой в районе Бодмин-Мур и в последнее время — во всяком случае, если верить их сестре Ирен, — отдалился от родных даже больше, чем Ник: все из-за развода, сложных отношений со взрослым сыном и упадка британского сельского хозяйства. День рождения в Тренноре, праздник, который соберет всю семью, пойдет им на пользу, особенно самому виновнику торжества. С этим не поспоришь. Но Ирен намекнула, что для семейного сборища есть и еще одна, возможно, даже более важная причина: «Надо подумать о будущем. Папе нельзя оставаться в одиночестве в Тренноре. Нам сделали одно интересное предложение, ты должен о нем узнать». Сообщать подробности по телефону Ирен отказалась — как заподозрил Ник, чтобы пробудить в нем любопытство, смешанное с угрызениями совести. Что ж, это ей удалось, хотя и не в той мере, на какую она надеялась. В конце концов Ник согласился приехать. Просто потому, что не нашел убедительного предлога для отказа.

Я бодро шагала к дому, распределив пакеты так, чтобы наименьшая тяжесть приходилась на поврежденную руку. Мысленно я продумывала, как проведу вечер в одиночестве: перво-наперво проверну мясо, сделаю котлеты, затем немного уберусь в квартире, а в половине десятого посмотрю рекомендованный Владом фильм.



У самого подъезда мне пришлось остановиться, чтобы достать из сумки ключ от домофона. Пакеты мешали, и я аккуратно поставила их на землю, возле ног. Отыскала ключ, приложила магнит, и в это время у меня за спиной раздалось тихо и отчетливо:

Когда Ник достиг Плимута, поток машин заметно поредел. Он свернул на шоссе А38 и проехал через весь город к реке Тамар, где движение замедлилось — машины медленно ползли по мосту над широкой черной полосой воды. По железнодорожному мосту постукивал поезд, в ту сторону, откуда только что прикатил Ник. Как жаль, что он едет не в этом поезде… На миг уже ставшая привычной уверенность в себе изменила Нику.

– Василек!

Но только на миг. Уже через секунду он взял себя в руки. Съехав с моста, Ник свернул к центру Солташа, в старейшую часть города, развернулся и спустился с холма к реке, так что мост и железная дорога оказались прямо над ним. У реки повернул направо и тут же, прямо у пристани, увидел перед собой приветливые огни бара «Старый паром», который уже двенадцать лет держала Ирен Винер, в девичестве Палеолог. На самом деле кабачок завел ее муж, когда вышел на пенсию после долгой работы на верфях в Дэвонпорте. Очень скоро мистер Винер начал потреблять большую часть своего товара самостоятельно, и Ирен не долго думая решила проблему путем развода. Сестра частенько повторяла, что никогда в жизни не собиралась становиться хозяйкой пивной, но оказалось, не такая уж это и плохая работа, что бы там ни думал Ник.

Я вздрогнула, ключи выскользнули из рук и со звоном шлепнулись на асфальт.

Называть меня так мог лишь один человек. Неужели галлюцинации?

Он зарулил на задний двор, втиснул машину между «воксхоллом» Ирен и мусорным баком, заглушил двигатель и выбрался наружу. И только тут, набрав полную грудь бодрящего речного воздуха, осознал, что и в самом деле приехал домой. Над ним почти вертикально завивался спиралью старый железнодорожный мост, сумеречный и тихий теперь, когда поезд на восток уже прошел. Рядом возвышался мост автомобильный, ярко освещенный и обвешанный строительными люльками. Странное местожительство выбрала сестра — бар окружен всеми видами транспорта, а назван в честь того, что давно уже днем с огнем не найдешь. «Старый паром» — единственный паром в округе.

– Василек! – повторилось чуть громче и настойчивей.

Впрочем, какое Нику до этого дело? Он тут только на выходные. Да, родные уговорили его приехать, но скоро, очень скоро, он тронется в обратный путь.

Я медленно обернулась. Толик стоял в двух шагах от меня – очевидно, он появился из-за стены, отгораживающей вход в подъезд от двери мусоропровода, поэтому раньше я не заметила его.

– Здравствуй, – проговорил Толик, подходя ближе. Вид у него был неузнаваемый: лицо серое, взгляд потерянный и затравленный.

Ник вытащил из багажника сумку, обошел здание, чтобы войти через центральный вход, и, наклонив голову, шагнул в низкую дверь. Помещение делилось на собственно бар и нечто вроде ресторанчика, разделявшиеся двусторонней стойкой, хотя Ирен и ее постоянные посетители называли их просто ближним и дальним залами. Низкий потолок, неровные полы, толстые, как в темнице, стены… Пятьсот или около того лет — не шутка. И все-таки паб казался живым и вовсе не напоминал музейный зал. Два игральных автомата и несколько местных юнцов — вот и все встречающие.

– Здравствуй, – ответила я и, нагнувшись, подняла связку.

– Можно с тобой поговорить?

А вот накурить юнцы успели изрядно. Ник, от природы не переносивший дыма, непроизвольно закашлялся. Посетители смерили его подозрительными взглядами. Вид лощеного, разодетого незнакомца им явно не понравился, фамильное сходство с хозяйкой гостеприимного приюта определенно не бросилось в глаза.

– Говори. – Я чувствовала, как руки начинают дрожать, даже услышала едва уловимое звяканье ключей, висевших на моих пальцах.

Хотя сходство, что там ни говори, присутствовало. Брат с сестрой были одного роста и телосложения, гладкие черные волосы одинаково тронула седина. Вытянутые лица, орлиные носы — Палеологов нельзя было назвать красивыми, но их необычная внешность привлекала взгляд. Ирен сидела на высоком стуле за стойкой бара, бездумно глядя в пустой дальний зал и перебрасываясь словами с барменшей — крашеной блондинкой, которая обслуживала юнцов из ближнего зала.

– Не здесь. Пойдем в машину. – Он увидел, что я колеблюсь, заглянул мне в лицо и прибавил: – Пожалуйста, Василек. Это важно.

В его голосе я отчетливо уловила незнакомые ранее, просительные интонации.

— Да вот он! — воскликнула Ирен, наконец-то заметив Ника. — Привет, пропащий.

– Ладно. – Я убрала ключи в сумку, потянулась, чтобы взять пакеты, но Толик опередил меня.

Она легко соскочила со стула и вышла к брату. Поцеловала его в щеку.

– Я сам. – Он подхватил продукты одной рукой, другой осторожно взял меня под локоть, и мы пошли.

— Неплохо выглядишь.

Машина стояла в дальнем углу двора, сразу ее было и не разглядеть. Толик выключил сигнализацию, распахнул передо мной дверку, дождался, пока я устроюсь на мягком велюровом сиденье.

— Ты тоже.

Поднятые тонированные стекла полностью отгораживали нас от внешнего мира.

— Нравится? — Сестра покрутилась перед ним, демонстрируя обтягивающую юбку и туфли на шпильках. Отблески ламп заиграли на алой блузке. — Пятничный наряд для постоянных посетителей. Мало кто дезертирует в бар «Лодочник», если есть возможность прийти сюда и поглазеть на мои ножки, уверяю тебя.

— Не сомневаюсь.