— Давай так, — оживляясь, предложил Гумпом. — Играем один кон. Твое очко — с меня пятерка. Мое очко — с тебя полчаса на этом стуле. Бабы там остались?

— Не, — тасуя карты, ответил Сапог. — В бане все.

Зато водяры — хоть залейся.

— А что водяра? — снова потухая, вздохнул Гумпом. — Багор увидит — с живого шкуру спустит.

— Это если ты к столу попрешься, — возразил Сапог. — Холодильник-то на кухне...

— И то правда, — согласился Гумпом. — А ты голова!

— Сними, — протягивая ему колоду, потребовал Сапог. — И расслабься. Плакала твоя пятерка.

— Это мы еще поглядим, — ответил Гумпом, снимая карты. — Ну сдавай, что ты тянешь, как этот...

— Пятерку покажи, — сказал Сапог, ловко сдавая по одной.

Гумпом прислонил автомат к стене, мучительно изогнулся, забираясь в задний карман джинсов, и помахал перед носом у Сапога пятидолларовой бумажкой.

— Видал? — спросил он. — Больше не увидишь.

Они прикупили еще по одной. На руках у Сапога было две десятки — дело нехитрое, если умеешь обращаться с колодой. Гумпом задумчиво смотрел в свои карты, теребя выпяченную нижнюю губу.

— Еще, — сказал он наконец.

— Мне тоже, — ответил Сапог, сдавая еще по одной.

— Хватит, — сказал Гумпом. — Восемнадцать.

— Перебор, — с отвращением произнес Сапог и бросил карты.

— Пятерку ему, — радостно пробормотал Гумпом, торопливо поднимаясь со стула. — Жадность фраера сгубила... Да ты не грусти, я быстренько.

— Да ладно, — с сокрушенным видом отмахнулся Сапог, — чего уж там... Полчаса твои.

— Надо было на час играть, — сказал Гумпом, сунул под мышку автомат и ссыпался вниз по ступенькам.

Когда внизу хлопнула, закрываясь, дверь кухни, Сапог торопливо нашарил в кармане дубликат ключа и подошел к двери. Руки не ко времени начали дрожать, так что он с трудом попал ключом в замочную скважину и чуть было не уронил автомат. Шепотом выругавшись, он открыл дверь и вошел в спальню, прислонив автомат к дверному косяку.

Кейс он увидел сразу. Черный пластмассовый чемоданчик лежал прямо на кровати, поблескивая хромированной сталью патентованных кодовых замков.

Двигаясь, как лунатик, не чуя под собой ног. Сапог приблизился к кровати и вынул из кармана бумажку, на которой чужим твердым почерком был записан код.

Он набрал этот код, все время сверяясь с бумажкой, и синхронно надавил большими пальцами на кнопки обоих замков.

Ничего не произошло. Замки остались запертыми.

Видимо, хозяин сменил код — почему бы и нет?

Сапог вцепился зубами в стиснутый кулак и зажмурился, чтобы не закричать от досады. Что же делать?

Уйти с пустыми руками было нельзя: Кожаный держал его за горло мертвой хваткой. Взломать замки? Только этого и не хватало... Тогда уж лучше попросту спереть кейс и дать тягу. Даже интересно, как далеко можно успеть убежать... Скорее всего не очень далеко. Совсем недалеко.

Можно было бы попытаться подобрать код — комбинаций не так уж и много, — но время!.. Время утекало между пальцев, как вода. Сапог почувствовал, что начинает паниковать, и взял себя в руки.

— Тихо, — сказал он себе вполголоса. — Тихо, сука.

На всякий случай он еще раз заглянул в свою шпаргалку и перевел взгляд на замки. Его затопила волна облегчения: так и есть! С головой уйдя в свои переживания, он перепутал последнюю цифру — вместо шестерки набрал восьмерку... Ну и почерк у этого Кожаного! Надо бы включить это в счет.

Он исправил свою ошибку, и замки послушно открылись со щелчком, показавшимся ему громким, как пистолетный выстрел.

Документы были на месте — тощая синяя папка, всего-навсего семь страниц машинописного текста.

«А дело-то и вправду плевое», — подумал Сапог, снимая чехол с миниатюрного фотоаппарата, которым снабдил Кожаный. Фотоаппарат был шпионский, прямо как в кино, и на минуту Сапог ощутил себя самым настоящим Джеймсом Бондом. Поймав себя на этой мысли, он тряхнул головой, отгоняя все лишнее, и принялся щелкать затвором камеры, аккуратно переворачивая страницы.

Закончив съемку, он привел содержимое кейса в первозданный вид, без стука опустил крышку и запер замки. Их и крышку он на всякий случай протер специально прихваченным для этой цели носовым платком и успел запереть за собой дверь ровно за минуту до того, как на лестнице раздались нетвердые шаги возвращавшегося на боевой пост Гумпома.

Глава 2

Аэропорт представляется воротами в небо только наиболее романтически настроенным пассажирам, да и то в основном тем, которые летают раз в десять лет и для которых каждый полет — событие, достойное войти в анналы. То есть аэропорт, конечно же, на самом деле является воротами в небо, ибо таково его прямое назначение, но в наше прагматичное время мало кто воспринимает его подобным образом. Для большинства пассажиров это прежде всего вокзал, под крышей которого им приходится провести некоторое время в ожидании рейса. Аэропорт — это всегда нервотрепка, увеличивающаяся прямо пропорционально расстоянию, на которое вы летите. Для оптимиста аэропорт — первый шаг к тому, чтобы взглянуть на землю с высоты птичьего полета, но оптимистов в наше время почти не осталось. Для пессимиста же это стеклянное здание исполнено угроз и неприятностей: здесь полным-полно красавиц в форме, которым глубоко наплевать на все, и в первую очередь на вас, строгих таможенников, ненужных, на взгляд пессимиста, правил и ограничений, старых самолетов, пережаренных цыплят, милиционеров и вообще посторонних людей; в перспективе же пессимисту видится малопривлекательная возможность сверзиться с неба прямиком на твердую негостеприимную землю, пережив перед этим, правда, самые острые ощущения в жизни, без которых нормальный человек вполне способен обойтись.

Впрочем, большинство пассажиров не придерживается ни одной из этих крайних точек зрения. Для них полет — необходимость. Это довольно скучно, весьма утомительно и очень дорого, но зато быстро.

Что же касается красавиц в форменной одежде, строгих таможенников и милиционеров, то для них аэропорт — просто место работы, и не более того. Все они — узкие специалисты, и на взлетающие и заходящие на посадку самолеты обращают внимание не больше, чем служащий какой-нибудь городской конторы на громыхающие за окном трамваи.

При взгляде под определенным углом аэропорт напоминает средних размеров завод, своеобразный конвейер, на котором пестрая разношерстная толпа мужчин, женщин и детей превращается в упорядоченный пассажиропоток. Сходство с конвейером впервые становится заметным у билетных касс и усиливается возле стоек регистрации и пунктов таможенного контроля.

Здесь счастливый обладатель билета внезапно обнаруживает, что стал неотъемлемой частью сложного технологического процесса: его разглядывают, просвечивают, прозванивают, подвергают сомнению, а порой и довольно унизительному ощупыванию, и только после этого, в достаточной мере униженный и обезличенный, он получает возможность вместе с другими прошедшими технический контроль деталями занять место на временном складе полуфабрикатов, который на варварском жаргоне аэропортовских служащих называется накопителем.., хорошо, что не отстойником.

— Очень остроумно, — сказал Игорь Ладогин, когда пауза в монологе Костырева затянулась и стало ясно, что от него ждут реплики. — Очень остроумно, — повторил он, не сумев при этом сдержать зевок, так что фраза прозвучала неотчетлив.

Костырев проработал в аэропорту месяц и полагал, что изучил здешнюю жизнь до тонкостей. Теперь, похоже, решил поделиться наблюдениями с напарником.

«Господи, ну что за наказание, — подумал Ладогин, рассеянно наблюдая за мониторами и мелкими глотками отпивая из чашки отвратительный растворимый кофе. — Только философа мне здесь не хватало!»

— Это все очень остроумно, — в третий раз повторил он, — но, как ты верно заметил, здесь работают узкие специалисты. В свете этого постулата было бы очень неплохо, если бы ты обратил свое внимание на мониторы.

Костырев надулся и уставился на мерцающие черно-белые экраны, наблюдая за бессмысленным, как ему казалось, копошением людского муравейника. Некоторое время Ладогин наслаждался тишиной, но его напарник, похоже, просто не мог хранить молчание дольше двух минут.

— Не понимаю, — сказал он, — я что, не прав?

Ладогин пожал плечами.

— Да прав, наверное, — равнодушно ответил он. — Честно говоря, об этом как-то не думал.

— Почему? — не отставал Костырев.

Ладогин вздохнул и потянулся, не сводя глаз с одного из мониторов. Его внимание привлек импозантного вида мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе. Лицо мужчины скрывали поля шляпы, но Ладогин отлично видел, что тот нервничает. Годы практики сделали свое дело, и теперь он мог чуть ли не с первого взгляда выделить в пестрой толпе пассажиров человека, которому было что скрывать.

— Почему? — повторил свой вопрос Костырев.

— Что — почему? — переспросил Ладогин, уже успевший забыть и о разговоре, и о своем напарнике. — А, ты про это... Да как тебе сказать. В общем, наверное, потому, что это ничего не меняет. Это все слова, а я здесь для того, чтобы деньги зарабатывать.

Он вынул из лежавшей на столе пачки сигарету и потянулся было за зажигалкой, но на полпути начисто забыл о ней, увлекшись тем, что происходило на экране монитора.

Только что объявили регистрацию на очередной рейс, и мужчина в черном плаще засуетился, намереваясь, как видно, отправиться к стойке. Двигался он с солидной неторопливостью, всем своим видом выражая уверенность и благонадежность, но от наметанного взгляда Ладогина не ускользнул почти неуловимый жест, которым он пощупал полу своего широкого плаща.

— ..хорошо, — словно издалека, доносился до него голос Костырева, надоедливый, как жужжание осенней мухи. — Но разве можно хорошо делать свое дело, не представляя себе ситуацию в целом?

— Пятый монитор, — сказал ему Ладогин.

— Что?

— Смотри на пятый монитор, — терпеливо повторил он.

— А... — немного разочарованно протянул Костырев. — Ничего ножки. Правда, я видел получше.

— Какие ножки? — не понял Ладогин. — Ты что?

На мужика смотри. Вон тот, в шляпе.

— А что — мужик? — удивился Костырев. — Мужик как мужик. Он что, в розыске?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Ладогин. — Ты посмотри на него, чудак. У него же недекларированные баксы из ушей торчат.

— Ну да?! — не поверил Костырев. — С чего ты взял?

— Ты что, слепой? — удивился Ладогин. — Смотри, смотри, как он плащ свой оглаживает... Эх ты, философ!

С уважением косясь на напарника, Костырев схватился за трубку внутреннего телефона. Ладогин, который в последний момент краем глаза уловил его движение, резко обернулся и накрыл его ладонь своей, не дав поднять трубку.

— Ты чего? — удивился тот.

— Тихо, придурок, — с нехорошей ласковостью в голосе сказал Ладогин. — Не дергайся. Я тебе уже сказал; я здесь для того, чтобы зарабатывать деньги.

— А? — опять не понял Костырев.

— Хрен на, — отрезал Ладогин. — Отпусти телефон, философ, и смотри, как работают профессионалы.

Он перегнулся через спинку кресла и вынул из кармана кителя мобильный телефон. Быстро настучав номер, он сказал в трубку:

— Миша, это Игорь. Как жизнь? Мужика в шляпе видишь? Не видишь? Увидел? Ну молодец... Обрати внимание, какой у него классный плащик. Ага, давай. Жду.

Он спрятал телефон и энергично потер ладонь о ладонь.

По губам его блуждала довольная улыбка. Перехватив удивленный взгляд напарника, он рассмеялся.

— Что, — сказал он, — это не совсем то, чему тебя учили? Знаешь, — продолжал он, дождавшись утвердительного кивка Костырева, — в чем-то ты, несомненно, прав. Нельзя с пользой делать свое дело, не зная как следует, что творится вокруг. Подумай об этом, дружок.

Костырев выпучил на него глаза. Ему-то казалось, что он только об этом и думает.

...Мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе подошел к стойке регистрации и протянул в окошечко паспорт и билет. Неприступного вида молодая женщина, сидевшая за стойкой, открыла паспорт и взглянула на фотографию. Рассмотрев ее во всех подробностях, она перевела внимательный холодный взгляд на мужчину и тут же отвела глаза в сторону, чтобы запечатленный на сетчатке образ без помех наложился на предыдущее изображение.

— Похож? — с обворожительной улыбкой спросил мужчина. — Если не похож, я ретушеру голову оторву.

Он-то божился, что родная мать не отличит... — Пассажир слишком много болтал, чересчур настойчиво демонстрируя прекрасное настроение, которого у него наверняка не было.

— Проходите, — даже не улыбнувшись, сказала служащая. Когда мужчина двинулся дальше, она слегка повернула голову и обменялась коротким многозначительным взглядом с таможенником, сидевшим за стойкой справа от нее. Тот едва заметно кивнул.

— Что везете? — спросил таможенник.

— Полкило героина и пулемет, — с широкой улыбкой ответил пассажир. — Ну и валюта, конечно. Впрочем, я все написал в декларации.

Таможенник с кажущейся небрежностью скользнул глазами по листку декларации и перевел взгляд на монитор, на котором как раз в этот момент появилось цветное изображение содержимого принадлежавшей пассажиру дорожной сумки. Он притормозил ленту транспортера и дал увеличение на прямоугольное красное пятно, притаившееся у самого дна сумки. Пятно было перекрыто еще одним прямоугольным силуэтом весьма знакомых очертаний. Таможенник едва заметно усмехнулся: пассажир по старой памяти пытался провезти деньги, замаскировав их видеокассетой.

Бедняга не учел того обстоятельства, что научно-технический прогресс не стоит на месте.

— Откройте сумку, — потребовал таможенник.

— Да сколько угодно, — продолжая улыбаться, сказал пассажир, широким жестом раздергивая «молнию» на клапане сумки. — А зачем? Что вы там увидели?

Таможенник не удостоил его ответом: пусть понервничает.

— Достаньте деньги, — сказал он.

— Деньги? — удивился пассажир. — Зачем?

— Посчитаем, — не меняя каменного выражения лица, ответил таможенник.

— Да за... Собственно, как хотите.

— Запустив руку глубоко в недра сумки, пассажир с трудом вынул оттуда тощую пачку стодолларовых купюр, перетянутую резинкой.

— Пожалуйста, — сказал он, протягивая пачку таможеннику.

— Резиночку снимите, — железным голосом ответил тот. — И не нервничайте, это обычная процедура.

— Да я и не думал нервничать, — осторожно возмутился пассажир, начиная нервничать по-настоящему. — С чего это вы взяли?

— Показалось, — ответил таможенник, не глядя на него. Купюры мелькали в его пальцах, как в банковском счетном автомате. Когда подсчет был закончен, таможенник снова заглянул в декларацию. Сумма доллар в доллар совпадала с той, которая была указана в декларации. «А ты хитрец, приятель», — подумал таможенник. — Тут все в порядке, — сказал он, сделав заметное ударение на первом слове, и вернул деньги пассажиру, Пока пассажир укладывал свою драгоценную валюту обратно в сумку, таможенник колебался, решая, отправить его на личный досмотр или все-таки отпустить с миром. В это время к нему кто-то подошел и тронул его сзади за плечо. Он оглянулся. Позади стоял Михаил Векша, негласно считавшийся лучшим в аэропорту специалистом по проведению личного досмотра. Векша сделал едва заметное движение бровями в сторону пассажира, сосредоточенно боровшегося с заевшей «молнией» сумки. Таможенник слегка пожал плечами.

Векша утвердительно кивнул. На лице таможенника отразилось понимание.

— Одну секунду, — сказал он пассажиру, который справился наконец со своенравным замком и опять улыбался, правда, несколько натянуто. — Пройдите, пожалуйста, сюда, за барьер.

— Да в чем, собственно, дело? — снова вскинулся пассажир. Позади заволновалась очередь.

— Пройдите, пожалуйста, за барьер, — непререкаемым тоном повторил таможенник.

— Да пожалуйста, — с обидой сказал пассажир, протискиваясь за барьер. — Только я не понимаю, в чем...

— Не надо волноваться, — дружелюбно зачастил Векша, ослепительно улыбаясь, подхватывая его под локоток и аккуратно разворачивая в сторону неприметной двери с надписью «Личный досмотр». — Рутинная процедура, знаете ли... Вы ведь не везете никакой контрабанды?

— Да какая контрабанда? — возмутился пассажир, вырывая локоть. — Я лечу в Киев, а не в Канберру! Понавьщумывали ерунды...

— Совершенно с вами согласен, — подхватил Векша, предупредительно распахивая перед ним дверь. — И нам лишняя работа, и вам нервотрепка... Сюда, пожалуйста. Так как насчет контрабанды?

— Я уже показывал вашему коллеге свои вещи, — надменно ответил пассажир.

Векша в ответ на эту его надменность удивленно вздернул брови, и пассажир сразу сбавил тон.

— Послушайте, — сказал он, — я никак не могу опаздывать на свой рейс. Не знаю, чего вы от меня хотите. Возможно, я по незнанию нарушил какие-то ваши правила...

— Законы! — многозначительно подняв кверху указательный палец, торжественным тоном поправил Векша. — А незнание законов, как вам должно быть известно, не освобождает от ответственности за их нарушение. Плащ снимите, — будничным тоном распорядился он. От его приветливости не осталось и следа, и пассажир послушно поставил на пол сумку и начал стаскивать плащ.

Векша уселся за стол и вытащил из папки бланк протокола. Вид у него при этом был самый деловой и сосредоточенный. Пассажир, с растущей тревогой наблюдавший за его манипуляциями, замер, так и не сняв злополучный плащ до конца.

— Это что у вас? — спросил он, хотя сам прекрасно видел, что это.

— Бланк протокола, — сухо ответил Вехша.

— А зачем? — поинтересовался пассажир.

— Для коллекции, — все так же сухо съязвил Векша. — Вы раздевайтесь, раздевайтесь. Подкладку сами подпорете или вам помочь?

Пассажир вздрогнул, как от пощечины.

— Вот черт, — вздохнул он. — Надо же, как не повезло.

— Везение здесь ни при чем, — заметил Векша, расписывая шариковую ручку на листке перекидного календаря. — Здесь, знаете ли, дураков не держат.

Фамилия?

— А может быть, не стоит? — осторожно спросил пассажир. — Я имею в виду протокол. Не стоит, а?

— А что стоит? — заинтересованно спросил Векша, откладывая ручку в сторону.

— Да поделим эти деньги, и вся недолга, — ответил пассажир. Сказав это, он явно почувствовал под ногами привычную почву и прямо на глазах начал успокаиваться.

— Н-да? — глядя в сторону, кислым тоном переспросил Векша. — Это что же, вы мне взятку предлагаете или как? — Он снова взял ручку.

Пассажир опять вздохнул. Ему уже все было ясно.

— Извините, — сказал он. — Эго я, конечно, сморозил... Вы же не можете пособничать при незаконном вывозе валюты.

— Вот-вот, — поддакнул Векша. — Итак, ваша фамилия? Да вы порите, порите подкладку. Вот вам ножницы.

— Послушайте, — сказал пассажир. — Да черт с ними, с этими деньгами.., тоже мне, деньги! Давайте так: вы их конфискуете, а протокол составлять не будете.

— Да вы что? — возмутился Векша. — Какая же это конфискация? Без протокола? Нет, так нельзя...

— Ну напишите что-нибудь... — Пассажир потерянно развел руками. — Ну там, Сидоров какой-нибудь или Иванов... Не знаю, вам виднее. Вы же грамотный специалист. Есть же какой-то выход!

— Конечно, — проворчал Векша, умело изображая колебания. — А вы, как выйдете отсюда, сразу же жаловаться побежите.

— Я что, похож на сумасшедшего? — возмутился пассажир.

Векша, который испытывал сильнейшее искушение ответить утвердительно, только дипломатично пожал плечами. Пассажир посмотрел на часы, застонал и принялся горячо упрашивать Векшу изъять у него деньги. Векша отнекивался, но пассажир был настойчив, и через пять минут содержимое подкладки длинного черного плаща мирно и почти незаметно перекочевало из рук в руки.

Проводив незадачливого контрабандиста, Векша пересчитал деньги и удивленно присвистнул. Звонок Ладогина принес им десять тысяч долларов — по две на каждого из членов смены. У него, как всегда, мелькнула соблазнительная мыслишка: присвоить деньги и сказать остальным, что с этим пассажиром вышел прокол. Сделать это было проще простого, но тут была масса тонкостей. В конце концов, не один Векша был здесь психологом, и, соврав один раз, можно было быть уверенным, что тебя не только больше не возьмут в дело, но и подставят при первом удобном случае. «И потом, — подумал Векша, — это наверняка не последний денежный мешок, пытающийся дуриком протащить свои бабки через таможню. На наш век хватит!»

...Получив свои две тысячи, Костырев удивленно поморгал глазами и, держа пачку в руках, повернулся к Ладогину.

— За что? — недоуменно спросил он.

— И ось тоди вона йому и каже вашою хамською мовою: «За что?» — с удовольствием процитировал Ладогин бородатый анекдот про Муму. — Дурак ты, хоть и философ. Это не «за что», а «зачем».

— А зачем? — спросил Костырев, по-прежнему вертя деньги в руках.

— А затем, чтобы смотрел в оба и думал головой, — ответил Ладогин. — Иными словами, на Бога надейся, а сам не плошай. Усвоил?

— Отчасти, — не вполне уверенно произнес Костырев, но деньги спрятал. — Только я не совсем понял, зачем было звонить по мобильнику. Какая разница?

— Одна дает, другая дразнится, вот какая разница, — проворчал Ладогин, закуривая. — Звонки по внутреннему телефону регистрируются в обязательном порядке. Это, можно сказать, официальный рапорт. Ты звонишь, ребята внизу берут клиента под белы рученьки и выворачивают наизнанку. Все оформляется чин чином, пишут протокол, клиент ставит автограф, а денежки уплывают в казну... И никто тебе даже спасибо не скажет. Теперь понял?

— Теперь понял, — кивнув, ответил Костырев.

Теперь он действительно все понял.

* * *

По аллее парка медленно шел человек в линялых джинсах и грубой кожаной куртке. В последнее время его часто можно было встретить в разных местах парка: совсем недавно он открыл для себя прелесть таких вот неторопливых прогулок по тенистым аллеям и, хотя на людях часто подтрунивал над этой своей вновь приобретенной привычкой, выходил на прогулку ежедневно, невзирая на погоду.

По воскресеньям этого уже немолодого, но еще очень крепкого и вполне привлекательного мужчину можно было видеть в обществе подростка лет тринадцати-четырнадцати. Они то смеялись и что-то оживленно обсуждали, то просто молча шагали рука об руку — ни дать ни взять, отец с сыном.., если, конечно, в наше время еще остались отцы, которые находят время на то, чтобы прогуливаться со своими четырнадцатилетними сыновьями, и сыновья, согласные променять общество сверстников и телевизор на променад по парку в компании отца.

Пенсионеры, проводившие целые дни на скамейках парка, очень быстро запомнили усатого мужчину и его молодого спутника и вели по их поводу оживленные дискуссии, в которых преобладали два диаметрально противоположных и одинаково неверных мнения: одни — это были в основном воспитанные на классике и аргентинских телесериалах экзальтированные старушки с подкрашенными хной и фиолетовыми чернилами волосами — считали, что перед ними пример идеальной семьи.

Они были уверены, что мать мальчика погибла в автомобильной катастрофе или сбежала с бизнесменом, и готовы были плакать от умиления, глядя на то, как мужественный отец, преодолевая горе, посвящает все свое свободное время воспитанию. Оппозиция, состоявшая по преимуществу из ядовитых стариканов, сроду не читавших ничего, кроме газет, и смотревших исключительно информационно-аналитические программы и детективы, с пеной у рта доказывала, что плечистый усач является некем иным, как извращенцем-гомосексуалистом, а мальчишка — просто его постоянный партнер и состоит у усатого на содержании. Видимо, говорили они, мальчишка может приходить к своему спонсору только по воскресеньям, и потому в остальные дни недели извращенец в одиночестве бродит по парку, высматривая очередную жертву. В качестве доказательства этой гипотезы они приводили тот факт, что усатый мужчина ни разу не появился в парке в обществе женщины. Экзальтированные старушки строго поджимали бескровные губы и сердито отворачивались от ядовитых стариканов, оставаясь при своем мнении, таком же ошибочном, как и мнение их оппонентов.

Вывший командир десантно-штурмового батальона, майор в отставке Борис Иванович Рублев не имел никакого отношения к сексуальным меньшинствам, а Сергей Никитин не был его партнером и жертвой, точно так же, как и не приходился ему сыном. Комбат порой часами ломал голову, пытаясь окончательно решить, кем же приходится ему подобранный на вокзале беспризорник. Он был бы не прочь назвать его сыном, но государство имело на этот счет собственное мнение, и усыновление не состоялось. Дородная женщина в строгом деловом костюме, сидевшая в просторном, но заметно обветшалом кабинете, нищету которого не могли скрыть даже вертикальные жалюзи на окнах, холодно и безапелляционно объяснила ему, что его просьба невыполнима. Во-первых, сказала она, глядя на него с откровенной неприязнью, никто не позволит ей отдать ребенка на усыновление в неполную семью.

— В какую еще семью? — опешил Рублев. — Да я один как перст. Я один, и он один...

— Тем более, — сказала инспектриса. Это казалось невозможным, но тон ее сделался еще более холодным. — И потом, вы ведь нигде не работаете.

До Комбата стал понемногу доходить скрытый смысл ее слов, и он прицелился уже было грохнуть кулаком по столу, но передумал. Воевать с женщинами он никогда не умел и сильно подозревал, что учиться этому уже поздно.

— Скажите, — сдавленным от ярости голосом спросил он, — это что же, закон такой или я вам просто не понравился?

Женщина за столом пристально посмотрела на него, и взгляд ее едва заметно потеплел.

— Закон, — сказала она и для убедительности похлопала пухлой ладонью по не менее пухлой папке, лежавшей на краю стола. — Вы можете проконсультироваться у юриста, но я вам сразу могу сказать, что ничего не выйдет. Даже и не думайте.

— Это не закон, а дерь.., ерунда какая-то, — сказал Рублев.

— Отчего же, — возразила инспектриса. — Он направлен на то, чтобы защитить детей от различных... гм.., злоупотреблений.

— Интересно, — снова начиная закипать, спросил Комбат, — а где был этот ваш закон, когда парнишка промышлял на вокзале и каждый день общался с ворами, проститутками и педерастами?

Инспектриса развела руками.

— А еще жалюзи повесили, — не удержавшись, сказал Комбат и вышел из кабинета.

К юристу он обратился, и даже не к одному, но результат был именно таким, как предсказала инспектриса.

— Против лома нет приема, солдат, — сказал Комбат Сергею Никитину.

— А я сбегу, — упрямо наклонив голову, ответил мальчишка. — Пойду обратно на вокзал.

— А я тебе за это ноги повыдергаю, — пообещал Рублев.

— Не поймаете, — буркнул Сергей.

— Да ну? — весело удивился Комбат, хотя никакого веселья не испытывал, и первого сентября Сергей Никитин отправился в школу-интернат.

Рублеву удалось достигнуть с директором интерната приватной договоренности, по которой Сергей каждое воскресенье проводил у него дома. Для этого ему пришлось пожертвовать некоторую сумму, но дело того стоило. Правда, у Бориса Ивановича сложилось не очень приятное впечатление, что директор пошел бы на эту сделку, даже если бы точно знал, что проситель — сексуальный маньяк, садист и людоед. Впрочем, как ему удалось узнать из информированных источников, интернат был в городе на хорошем счету, и Комбат немного успокоился.

Так что теперь они виделись только по воскресеньям, постепенно привыкая к этой странной жизни. Казалось бы, мальчишка — это только лишняя обуза, тем более непривычная, что Борис Иванович никогда не был женат, не говоря уже о том, чтобы иметь собственных детей. Но он начинал скучать по Сергею с понедельника и к концу недели уже не находил себе места.

— Материнский инстинкт, — авторитетно заявлял Андрей Подберезский, слегка покачиваясь на табурете и опасно балансируя полным стаканом, когда они время от времени обсуждали этот вопрос на кухне у Комбата. — Тихо, тихо, Иваныч! Не надо выбрасывать меня в окно... Ты же всю жизнь кого-нибудь нянчил: сначала взвод, потом роту, потом целый батальон. Меня вот тоже, можно сказать, на руках выносил. Это ж сколько народу! Ни одна мать-героиня столько людей не родила, сколько ты от смерти сберег! А теперь, можно сказать, ты в простое.

— Да пошел ты, — отмахивался Комбат. — Нашел себе мамку... Титьку, может, тебе дать? И потом, перебил я тоже немало.

— На то и война, — отвечал Подберезский. — А за то, что многие из нас вместо «черного тюльпана» домой своим ходом добрались, от всех нас тебе вечная благодарность.

— Ну, значит, поехали по последней, — говорил тогда Рублев. — А то у тебя уже совсем крыша поехала, Андрюха. Что ж ты мне про вечность напоминаешь?

Подберезский принимался хохотать, и Комбат, глядя на него, тоже улыбался в усы, хотя было ему не до смеха.

...Солнце уже садилось, но Комбату было жарко. После обеда небо хмурилось, обещая дождь, и Рублев, купившись на эту азиатскую хитрость небесной канцелярии, вышел из дома в куртке. В результате он все равно промок — правда, не от дождя, а от пота. В конце концов куртку пришлось снять, и теперь Борис Иванович медленно шел по аллее, с удовольствием ощущая, как вечерний ветерок холодит спину сквозь слегка влажноватую ткань рубашки. Ежевечерняя прогулка подходила к концу. В аллеях уже начинало темнеть, и надышавшиеся воздухом пенсионеры уже стали сниматься с насиженных мест, потихонечку направляясь к выходу из парка. Комбат провожал стариков взглядом, с легкой грустью думая о том, что, наверное, и он когда-нибудь станет таким же — старым, немощным и абсолютно никому не нужным. Иногда ему казалось, что в свое время он дрался слишком умело — не будь бы этого, теперь не пришлось бы мучительно придумывать, куда себя девать и к какой работе приставить свое большое, сильное, не терпящее праздности тело.

— Эге, — усмехаясь в усы, тихонько пробормотал Комбат, — а вот это уже называется моральным разложением. Это мы будем пресекать.

Он подумал, не наведаться ли ему к Подберезскому, но отправляться туда без предварительного звонка не отважился: на горизонте у Андрея в последнее время замаячила девушка, определенно имевшая на него виды. Звали ее не то Аней, не то Таней. Комбат никак не мог запомнить имени по той простой причине, что не слишком ее жаловал. Чувство это было взаимным, но Борис Иванович не слишком переживал по этому поводу: в конце концов, жить с ней собирался не он.

Правда, сложившееся положение создавало некоторые неудобства, однако Комбат был далек от того, чтобы предъявлять Подберезскому претензии: это была его жизнь, и молодой парень вовсе не был обязан жить бобылем только потому, что его невеста не понравилась бывшему командиру.

Он прошел мимо пруда, в котором с деловым видом плавали утки, явно не собиравшиеся ни в какие теплые края: им было неплохо и здесь. В глубине аллей уже начали вполнакала светить редкие фонари, превращавшие нависавшую над ними желтую листву в золотые, подсвеченные изнутри ажурные шары. Притихший парк был красив особенной вечерней красотой, и Борис Иванович в который уже раз подумал о том, как много он упустил в своей жизни и как мало было в ней таких спокойных, тихих вечеров.

Домой он отправился пешком. Торопиться было некуда, да и брести по вечерним улицам все-таки веселее, чем сычом сидеть в пустой квартире. На глаза попался заставленный пестрыми сине-белыми зонтиками ярко освещенный пятачок перед распахнутой настежь дверью бара. Почему бы и нет, решил Комбат, и вошел в бар.

Протиснувшись к стойке, он взял коньяка, выпил рюмку единым духом и, расплатившись, поспешно выбрался на улицу: в тесном помещении было не продохнуть от табачного дыма и алкогольных испарений, с которыми не справлялся даже мощный кондиционер.

За столиками на улице свободных мест не оказалось — вечер был в разгаре. Комбат пожал плечами и неторопливо двинулся дальше. Проводить время в компании незнакомых людей ему почему-то расхотелось. Опять пойдут разговоры о деньгах, новых машинах, о том, кто кого кинул и кто с кем переспал, и спасения от них нет. «О, времена, о, нравы!» — мог бы воскликнуть Борис Иванович, но не стал. Времена всегда таковы, каковы они есть, и нравы тоже, и, если ты не вписался в плавное течение жизни, цепляясь за все подряд, как суковатая коряга, в этом винить некого, кроме себя.

Размышляя подобным образом, он свернул за угол и оказался в плохо освещенном переулке, только теперь сообразив, что, задумавшись, свернул раньше времени. Особенной беды в этом не было, просто эту дорогу Рублев не очень любил: через пару кварталов переулок превращался в совершенно неосвещенное ущелье между двумя бетонными заборами. На опасности, которые могли подстерегать неосторожного путника в этой темной щели, Комбату было наплевать, да и не должно быть там никаких опасностей, поскольку этой дорогой почти никто не ходил. Просто место это всегда навевало на Бориса Ивановича тоску, серую, как бетонные стены по обе стороны. «Ну не возвращаться же теперь», — подумал он и двинулся дальше.

Впереди обозначился стоявший у обочины микроавтобус.

Капот его был поднят, и под ним с приглушенными ругательствами возился водитель, подсвечивая себе спичками. До ближайшего фонаря было метров двадцать, а на улице уже основательно стемнело. «Вот бедолага», — подумал Рублев и ускорил шаг.

— Какие проблемы, друг? — спросил он, подходя и через плечо водителя заглядывая под капот.

Водитель вздрогнул от неожиданности и повернулся.

— Никаких проблем, — почему-то шепотом ответил он.

— Да ладно тебе, — добродушно сказал Рублев, преисполненный желания помочь ближнему в беде. — Давай помогу. Ковыряешься тут, как курица в навозе...

— Спасибо, я справлюсь, — все так же тихо сказал водитель. На лице его отразилась сильнейшая неприязнь, которая очень не понравилась Комбату.

— Как хочешь, — сказал он. — Я просто хотел помочь. Посветить, например...

— Слушай, мужик, — прошипел водитель, упираясь в грудь Бориса Ивановича рукой и отталкивая его от машины, — перестань орать и иди отсюда.., пока я тебе не засветил.

Говоря, он продолжал толкать Комбата в грудь, оттесняя от машины и почему-то все время косясь на окна соседнего дома.

— Да успокойся ты, блаженный, — тоже начиная раздражаться, громко сказал Рублев. — Руки убери, а то как бы чего не вышло.

— Да тише ты, козел, — яростно прошипел водитель. — Быстро вали отсюда. Ты знаешь, с кем разговариваешь?

— Да мне плевать, — нарочно еще больше повышая голос, ответил Рублев. Раздражение, подспудно копившееся на протяжении многих дней, вдруг подкатило к горлу тугим комком и ударило в голову. Он понимал, что не прав и явно лезет не в свое дело, но, черт возьми, он ведь просто хотел помочь! И потом, чем это занимается здесь водитель фургона, раз ему мешает шум? — Не знаю, кто ты, и знать не хочу! Квартирки чистим, а?

В последний момент он успел заметить, как водитель стрельнул глазами куда-то мимо его плеча, и резко отскочил в сторону, наугад нанося удар согнутой рукой. Его локоть врезался во что-то мягкое и податливое, за спиной зашипели от боли, и под ноги Комбату, тускло блеснув в свете далекого фонаря, свалился одноразовый шприц. Вид этой безобидной на первый взгляд штуковины привел Рублева в неистовство: он еще не забыл, как его подсадили на иглу, и до сих пор время от времени ощущал последствия того достопамятного происшествия. Коротко взревев, он одним ударом пудового кулака завалил подкравшегося сзади человека, который все еще качался у него за спиной, держась обеими руками за живот.

Тыл очистился, но вот водитель явно не собирался покидать поле боя: отскочив в сторону, он сунул правую руку за отворот своей джинсовой куртки. В Бориса Ивановича стреляли столько раз, что испытывать это пакостное ощущение снова он не хотел даже из любопытства. Швырнув в водителя куртку, которую все еще держал в левой руке, Комбат прыгнул вперед. Водитель отмахнулся от куртки свободной рукой, но Рублев уже был рядом с ним и нанес два сокрушительных удара: по корпусу и в голову. Он почувствовал, как под его кулаком коротко хрустнули ребра, а в следующий миг водитель с грохотом врезался своей дурной головой в жестяной борт фургона.

Комбат остановился, с шумом выдохнул через нос и наклонился, чтобы подобрать свою куртку. На глаза ему снова попался шприц, и Рублев с наслаждением растоптал его подошвой ботинка. Ему было совсем не интересно знать, чем именно был наполнен шприц.

Падая, водитель успел-таки вынуть руку из-за пазухи.

Он лежал на спине, широко раскинув руки в стороны и неловко подвернув голову, и Комбат с удивлением разглядел между пальцев его правой руки не пистолет, а какой-то блокнот.., или не блокнот? Он наклонился, чтобы поднять маленькую книжицу в твердом коленкоровом переплете, и еще раньше, чем его пальцы коснулись гладкой обложки, понял, что это.

Это было удостоверение, служебное удостоверение.

Его охватило уныние.

Опять!

Воистину, подумал он, добрые дела наказуемы.

Он повернулся к свету и раскрыл книжечку.

Так и есть!

Федеральная служба безопасности, старший лейтенант Пономарев.., а кличка у него, наверное, Пономарь — все эти рыцари революции просто жить не могут без кличек, прямо как урки.

Комбат тяжело вздохнул: черт его дернул предложить помощь! Он затолкал удостоверение в карман владельца и оглянулся по сторонам, пытаясь сообразить, что ему теперь делать с двумя бесчувственными телами. Дожидаться, пока они очухаются, значило по собственной инициативе накликать на свою голову неприятности, но и бросать эфэсбэшников прямо посреди дороги тоже не годилось: помимо удостоверений, у них наверняка имелось и оружие, пускать которое в странствия по Москве Борису Ивановичу совсем не хотелось. Мало ли кто может пройти переулком и завладеть двумя стволами!

А зашвырну-ка я их в фургон, решил он. Пусть полежат, оклемаются. Чем они тут занимались — не мое дело. Может быть, они здесь какую-нибудь важную птицу выслеживали, да я помешал...

Он уже испытывал неловкость от того, что вспылил и вообще влез не в свое дело. Так или иначе, решил он, надо было предъявить удостоверение, прежде чем соваться к нему с наполненным какой-то дрянью шприцем. Любопытно, подумал он, что же они здесь все-таки делали?

Держа водителя под мышкой, как свернутый в рулон ковер, он с грохотом откатил боковую дверцу фургона. Вопреки его ожиданиям, в кузове фургона горел тусклый свет, в котором он во всех деталях разглядел направленный ему прямо в лоб пистолет. Помимо пистолета и субтильного субъекта, который держался за его рукоятку, Комбат успел заметить в фургоне массу какой-то аппаратуры и мерцающие голубоватым светом мониторы компьютеров, по которым снизу вверх медленно ползли бесконечные столбцы каких-то цифр.

— Екалэмэнэ, — сказал Борис Иванович, поспешно прикрываясь своей ношей. — Извиняюсь.

Поднатужившись, он зашвырнул старшего лейтенанта Пономарева в фургон и, отскочив с линии огня, задал стрекача, совершенно не заботясь о том, чтобы отступление выглядело красиво. Если до сих пор можно было тешиться иллюзиями, то теперь все стало предельно ясно: он не просто повздорил с двумя эфэсбэшниками — в конце концов, с кем не бывает! — а со всего маху вломился в тщательно разработанную операцию могущественного департамента и, похоже, сорвал все к чертовой бабушке.

— Старый дурак, — бормотал он себе под нос, удаляясь с места схватки ровной размашистой рысью. — Добрый самаритянин.., идиот!

На бегу он припомнил, что когда-то краем уха слышал о подобной аппаратуре. В этом не было ничего удивительного: люди все время треплются, и люди в погонах в этом плане мало чем отличаются от простых смертных, тем более что в конце двадцатого века такое понятие, как военная тайна, судя по всему, окончательно изжило себя и готово было вот-вот стать достоянием истории. Он даже вспомнил обстоятельства, при которых бывший сотрудник отдела радиоэлектронной борьбы поделился с ним этой информацией. Дело было в Фергане, на пересыльном пункте, где бывший РЭБовец ждал нового назначения.

— Ха, — говорил он, — военная тайна! Шпионаж, микропленки, ампулы с цианидом и прочее дерьмо...

Вот смотри: берем фургон, заряжаем его кое-какой электроникой, ставим пару компьютеров и подгоняем под окна твоего офиса, или конторы, или штаба — какая разница? Включаем это дело и смотрим на монитор. Что мы там видим? А видим мы там то же самое, что в данный момент видно на мониторах тех компьютеров, что стоят в твоем офисе, конторе или штабе.

А ты говоришь, военная тайна...

— Я ничего не говорю, — ответил ему тогда Борис Иванович, — я в этом все равно ни черта не петрю.

С тех пор прошло много лет, в течение которых майор Рублев так и не удосужился разобраться в тонкостях компьютерной грамоты, но теперь ему хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: он видел именно то, о чем рассказывал разговорчивый РЭБовец. «Лучше бы я этого не видел, — подумал он. — И как это меня угораздило свернуть не в тот переулок?»

Он не имел ни малейшего представления, как надлежит действовать в подобных случаях, но на всякий случай дал приличного крюка и даже проехал пару остановок на троллейбусе, чтобы максимально запутать следы. Он всю жизнь старался держаться подальше от особистов, контрразведчиков и прочих разновидностей чекистов и теперь не мог даже приблизительно предположить, какой будет реакция на его хулиганскую выходку. На всякий случай он решил считать, что его уже ищут по всей Москве, и, приближаясь к дому, соблюдал все мыслимые меры предосторожности. Разумеется, никто не поджидал его в темных кустах, и никто не выпрыгнул навстречу ему из лифта, и в конце концов Комбат позволил себе по достоинству оценить юмористическую сторону недавнего происшествия.

— Старый дурак, — вслух повторил он, отпирая дверь своей квартиры.

И тут, словно в ответ на его слова, из темноты прозвучала резкая, как выстрел, трель телефонного звонка.

Глава 3

Майор Постышев был доволен, и даже прокол, случившийся с группой Пономаря, не мог надолго испортить ему настроение. В конце концов, все ведь обошлось — никто ничего не заметил, и вся информация с компьютеров конспиративной квартиры была благополучнейшим образом перекачана на майорские дискеты. Собственно, если бы не сломанные ребра Пономаря, он мог бы сделать вид, что вообще ничего не заметил: подумаешь, пара битых морд! Тот тип, что едва не сорвал операцию своим неожиданным вмешательством, похоже, и вправду был случайным прохожим: в противном случае он довел бы дело до конца. Вряд ли, справившись с Пономарем и Сизым, он так уж испугался Мешка с его вечно нечищенным пистолетом. Нет, об этом человеке можно было спокойно забыть, тем более что у майора Постышева хватало забот и без пьяных драчунов, коими во все без исключения времена была богата русская земля.

Откинувшись на спинку удобного кресла, майор улыбался, полуприкрыв глаза.

— Нравится? — шепотом спросила сидевшая рядом жена.

Майор кивнул, не открывая глаз.

— Божественно, — ответил он.

— Ну вот, — прошептала супруга, — а ты не хотел идти.

Сзади зашикали, и она умолкла, снова обратив все свое внимание на сцену. Майор умиротворенно сложил руки на груди и придал лицу приличествующее случаю одухотворенное выражение. Впрочем, подумал он, следует признать, что «живая» опера отличается от видео— и аудиозаписей примерно так же, как живая женщина от «резиновой Зины». Воздух вокруг него буквально вибрировал от музыки. Эти вибрации пронизывали, казалось, каждую клеточку тела, вызывая приятное чувство подъема. «Надо бы, что ли, цветов купить, — подумал он, косясь в сторону жены, которая затаив дыхание слушала тенора. — Ты смотри, как ее разбирает.»

У жены майора Постышева была высокая, очень сложная прическа, точеный профиль и в высшей степени соблазнительная шея. Остальные части ее тела тоже выглядели очень аппетитно. Майор долго выбирал себе спутницу жизни, а потом еще дольше ее обхаживал, зато теперь, через восемь лет супружества, все еще не испытывал неловкости, выходя с ней на люди. Жена майора Постышева была красива, умна и в меру равнодушна к сексу, что избавляло майора от необходимости следить за ней и бояться супружеских измен. У нее был один недостаток: она безумно любила театр. Кто-то когда-то ей сказал, что культурный человек должен быть без ума от театра, и она по простоте душевной поверила в это, как и в то, что секс интересен исключительно мужчинам. В остальном она была умной женщиной, у нее был диплом о высшем образовании, и майор Постышев втайне гордился своим выбором.

Он покосился на часы, стараясь сделать это как можно незаметнее. До антракта оставалось каких-нибудь десять минут, а до назначенной на вечер встречи — почти час. «Успеваю, — подумал Постышев. — Успеваю в самый раз.»

Дождавшись антракта, он сводил жену в буфет, неторопливо прогулялся с ней по вестибюлю и наконец преподнес ей свой сюрприз.

— Зайка, — сказал он, галантно усаживая супругу на место, — тут такое дело...

Она выжидательно вскинула на него огромные серо-голубые глаза и придала лицу вопросительное выражение.

— Понимаешь, — извиняющимся тоном продолжал майор, — у меня назначена одна встреча, которую никак нельзя пропускать.

— С женщиной? — лукаво наклонив голову к левому плечу, спросила она.

— Увы, — улыбнувшись, развел руками майор, — с мужчиной. Причем далеко не с самым симпатичным.

— Твоя работа загонит меня в гроб, — со вздохом сказала она.

— Не расстраивайся, малыш, ? — снова косясь на часы, попросил майор. — Что поделаешь — служба. После спектакля я тебя обязательно встречу и отвезу домой.

— Эх ты, — сказала жена, — служака. Иди к своему несимпатичному мужчине, а я останусь смотреть на симпатичных.

Майор поцеловал ее в щеку и выбрался из зала за минуту до того, как в нем погас свет.

Он забрал из гардероба свой роскошный кожаный плащ с пелериной, набросил на плечи и торопливо вышел из театра. Его темно-серая «ауди» была припаркована за углом, и Постышев поспешил туда, на ходу нашаривая в кармане ключи и все время поглядывая на часы. Времени было в обрез — если он опоздает и жене придется добираться домой на такси, она обидится и будет дуться целую неделю. «Да, — вспомнил он, — не забыть бы купить цветы. Она так смешно радуется подаркам — как маленькая, ей-богу.»

Стремительная и обтекаемая, похожая на пулю «ауди» оторвалась от бровки тротуара, вклинилась в транспортный поток, круто подрезав старенький «москвич», и вскоре ее блестящая крыша окончательно затерялась среди сотен других, таких же гладких и блестящих крыш.

Покопавшись в бардачке, майор наугад выудил из беспорядочной груды магнитофонную кассету и щелчком вогнал ее в приемную щель магнитолы. Мощная квадрофоническая установка мгновенно наполнила салон частой дробью электронных барабанов. Вскоре на этот ритм наложился хриплый мужской голос, потом его перекрыл женский, и майор поймал себя на том, что в такт музыке прихлопывает ладонями по рулевому колесу. Музыкальные вкусы у него, в отличие от вкусов жены, были самые непритязательные, да к тому же он, как и многие другие, «заклинился» где-то в конце семидесятых и не признавал ничего, кроме Высоцкого, «Бони М» и «Аббы». Этот набор его вполне устраивал. Ведя машину, он предпочитал «Бони М»: обработанные на древнем синтезаторе африканские ритмы горячили кровь, заставляя слушателя чувствовать себя пилотом реактивного истребителя. В такие моменты он демонстрировал опасный, совершенно ухарский стиль езды — как раз такой, какой был ему нужен в данный момент, чтобы поспеть на место к условленному сроку. Теперь он понимал, что слишком долго любезничал с супругой.

Ему не хватало какой-то пары минут, но они условились совершенно определенно: если кто-то один опаздывал хотя бы на минуту, значит, что-то сорвалось и нужно срочно уезжать. Назначать новую встречу из-за такой чепухи, как невинный поцелуй в щечку, Постышеву не хотелось, и он гнал во весь дух, все время держась в крайнем левом ряду, чтобы притаившемуся у обочины гаишнику было труднее выдернуть его оттуда.

Проверенная тактика не подвела, и вскоре он без приключений вырвался за городскую черту, идя даже с некоторым опережением графика. Отъехав от города совсем немного, он свернул в дорожный «карман» и остановил машину. На развороте фары осветили стоявший с выключенными огнями потрепанный «фольксваген-гольф», имевший совершенно заброшенный вид.

Тем не менее, погасив фары, Постышев заметил мерно разгоравшийся и потухавший за лобовым стеклом «фольксвагена» красновато-оранжевый огонек сигареты: его деловой партнер прибыл на место заранее и, судя по всему, успокаивал никотином расходившиеся нервишки.

— \"Линкольн\" ему, — пробормотал майор Постышев, снова открывая бардачок. — Недоумок.

«Недоумок» выбрался из своей машины (выглядело это так, словно он стянул ее через голову, как свитер), отбросил далеко в сторону рассыпавшийся дождем красных искр окурок и, скрипя гравием, направился к машине майора. Постышев опустил стекло со своей стороны и, вынув из бардачка пистолет, положил его на колени, прикрыв полой плаща. У него возникло искушение закрыть все счета одним-единственным нажатием на спусковой крючок, но он сдержал этот порыв; в конце концов, пленка ведь могла оказаться испорченной, и тогда все пришлось бы начинать сначала.

\"Глупости, — возразил сам себе майор. — Начинать сначала в любом случае поздно. И потом, в крайнем случае, можно будет обойтись и без фотографий.

Материала должно хватить и так.., если, конечно, старый хрыч сделал все как надо.\"

— Здравствуйте, — наклонившись к открытому окошку, сказал Сапог. Голос у него подрагивал, и Постышев решил, что это добрый знак: он привык иметь дело с сильными противниками, но работать со слабаком, конечно же, не в пример легче.

— Принес? — не ответив на приветствие и даже не повернув головы, спросил он.

— Вот, — сказал Сапог и просунул в окошко фотоаппарат. — Пленку я не трогал, как вы велели. Она там, внутри.

— Ясно, что не снаружи, — по-прежнему глядя прямо перед собой, проворчал Постышев.

Левой рукой он взял аппарат, а правой повернул ключ зажигания. Двигатель «ауди» мягко зарокотал.

Постышев небрежно, двумя пальцами, передвинул рычаг переключения передач.

— Постойте, — хватаясь обеими руками за дверцу, сказал Сапог. — А деньги?

Постышев медленно повернул к нему голову. Лицо его, призрачно освещенное снизу зеленоватым мерцанием приборного щитка, было удивленным.

— Ты что, парень, — неторопливо, с расстановкой спросил он, — белены объелся? Какие деньги?

— Как какие? — Сапог даже задохнулся. — Сто тысяч, как договорились.

— Нет, ты точно не в себе, — с холодной издевкой сказал майор. — Думай, что говоришь. Ночь, темно, как у негра в ухе, ты мне суешь неизвестно что и требуешь сто штук. Я что, по-твоему, вчера родился? Поищи лоха где-нибудь на вокзале. Вот проявлю пленку, посмотрю, что получилось, тогда и поговорим. Не волнуйся, я тебя сам найду. Отпусти-ка дверцу.

— Так не пойдет, — настаивал Сапог. Его пальцы, сжимавшие край дверцы, напряглись так, что побелели суставы, Постышев отчетливо видел это в свете приборного щитка. — Помнится, мы договаривались по-другому.

— Так думать же надо, когда договариваешься, — ответил майор тем особенным тоном, которым разговаривают с умственно отсталыми детьми. — Ду-у-умать, понимаешь? Руки убери!

— Ах ты, козел! — вскипел Сапог и изо всех сил рванул на себя запертую дверцу. — Бабки давай, падла, пока я тебя здесь не урыл!

Майор сокрушенно вздохнул, пожал плечами и отпустил сцепление. «Ауди» стремительно прыгнула вперед, едва не оторвав Сапогу руки. Не успев вовремя выпустить край дверцы. Сапог не удержался на ногах и плашмя рухнул на колючий гравий обочины. Левое заднее колесо сверкающей лаком иномарки с хрустом прокатилось в нескольких миллиметрах от его правой руки.

Сапог вскочил, утирая сочившуюся из ободранной щеки кровь и выплевывая набившиеся в рот мелкие камешки. Как ни странно, голова его в этот момент была ясной и вдруг начала работать со скоростью хорошего компьютера. После длившегося какую-то долю секунды отбора вариантов обманутый охранник понял, что надеяться ему сейчас остается только на форсированный двигатель старенького «гольфа» спортивной комплектации да на лежащий в тайнике под сиденьем «ТТ». Деньги, конечно, плакали, но дерьмо из этого козла в кожаном пальто он выбьет. Как говорится, не догоню, так хоть согреюсь.., или, иначе говоря, двум смертям не бывать.

Он еще додумывал эту мысль, стоя на полусогнутых и плюясь гравием, когда отъехавшая совсем недалеко «ауди» вдруг резко затормозила. Сапог, как завороженный, смотрел, как вспыхнули рубиновым светом тормозные огни, и тут же на смену им загорелись белые фонари заднего хода. За секунду до того, как багажник «ауди» ударил его в живот, он подумал, что надо бы посторониться. Собственно, ему показалось, что он так и сделал, но это была иллюзия, хотя и очень стойкая: в тот момент, когда задние колеса машины, подпрыгнув, с хрустом переехали его грудную клетку, он был уверен, что бежит к своему автомобилю, — бежит, чтобы поскорее добраться до пистолета и вышибить из этого волка мозги.

С этой уверенностью Сапог провалился в темноту.

Майор не стал останавливаться, чтобы пощупать у Сапога пульс: он не видел в этом необходимости. Переключив передачу, он послал машину вперед и снова почувствовал, как задние колеса подпрыгнули, переваливая через распластанное на гравии тело. Ощущение было такое, словно он переехал через бордюр — в точности такое, с одним лишь отличием: бордюры не хрустят, потому что у них нет ребер.

«А ведь есть-таки, — подумал майор, скармливая магнитоле кассету „Аббы“. — Там, внутри, полно арматуры, так что ребра у бордюров, пожалуй, все-таки есть. Господи, что за чушь лезет иногда в голову!»