– Да, именно так.

– Как он выглядел? Вы можете описать его внешность?

– В этом-то все и дело. Он ни разу не посмотрел мне в глаза, пока я его обслуживала. Высокого роста, одет был в черное пальто, такое ужасно мятое и пыльное. Он выглядел так, будто не брился, по крайней мере, пару дней. Бóльшую часть его лица закрывала потрепанная широкополая черная шляпа, которая была низко натянута на глаза. Помню, подумала даже: «Как он может видеть то, что я ему показываю?» Сейчас-то я догадываюсь, что он просто не хотел, чтобы я видела его лицо.

– Вам не показалось, что у него были недобрые намерения?

– Что он хочет нас ограбить? Ну да, такая мысль мелькнула. Но он был слишком спокоен. Он говорил тихим низким голосом. У него была правильная речь образованного человека, что никак не соотносилось с его внешним видом. Хотя, возможно, его одежда и была очень дорогой, пока была новой.

– Он говорил по-чешски или по-немецки?

– По-чешски, но, если не ошибаюсь, со слабым немецким акцентом. Но я не ручаюсь.

– Мадам Петрашова видела его?

– Нет, она в это время общалась с другим клиентом. Я собиралась рассказать ей о нем позже, но было столько работы, что забыла об этом. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда… Я должна была рассказать ей… – лицо Магды исказилось в гримасе от ужаса. – Как вы думаете, это был он? Если бы я рассказала мадам… Хотя бы намекнула… О боже, вы думаете, я могла бы спасти ее?

– Нет, Магда, – ответил Смолак успокаивающим тоном. – Нет никаких оснований полагать, что он замешан в убийстве. Но даже если бы был замешан, рассказали бы вы о нем мадам Петрашовой или нет, это не имело бы никакого значения. Вы ничего не могли изменить.

– Честно?

– Честно, Магда, – кивнул Смолак.

Но стоило ему выйти из квартиры на улицу, как желудок сжался от одной только шальной мысли о том, что все могло сложиться иначе, и Анна Петрашова была бы сейчас жива. Важно было, что описание незнакомца в точности соответствовало описанию, которое дал Тобар Бихари, рассказывая о человеке, вышедшем из тени около пивнушки, о человеке, который подкинул ему идею воспользоваться украденными ключами, чтобы проникнуть в квартиру Марии Леманн.

Именно в этом заключалась самая мрачная догадка Смолака: Бихари говорил правду. В доме убитой действительно был кто-то еще.

Значит, теперь у Смолака есть описание Кожаного Фартука, а это уже немало.

10

Виктор и Юдита всю дорогу держались за руки, и только когда они подошли к воротам замка, отпустили руки и даже отошли друг от друга. Почему-то было понятно, что свои отношения они должны держать в секрете. Но стоило попасть на территорию замка, они нашли укромный уголок и поцеловались.

Виктор собрался было идти, но Юдита вдруг не ожиданно схватила его за руку.

– Сегодня, как только закончишь сеанс, приходи ко мне в комнату. – Выражение ее лица было очень серьезным.

– Хорошо, – ответил Виктор. Он собирался сказать что-то еще, но Юдита резко развернулась и зашагала в сторону корпуса для персонала.

Перед сеансом с Павлом Зелены Виктор решил повидаться с профессором Романеком, чтобы рассказать ему о проделанной работе. В тот момент, когда он проходил мимо кухни, рядом с ним пробежали три здоровенных санитара в белых куртках. В ту же секунду Виктор услышал пронзительный женский крик из столовой и тоже бросился бежать.

Он ворвался в столовую сразу же за санитарами. Михал Мачачек сидел в углу, сжимая что-то в окровавленных руках. Рядом с ним стояла молодая медсестра, обеими руками схватившись за щеку. Между пальцев текла алая кровь.

Санитары пробежали через зал, с грохотом роняя стулья, скрутили Мачачека и уложили его на пол лицом вниз. Из его рук выкатился разбитый стеклянный стакан, скользкий от крови. Он взвыл, безуспешно пытаясь вернуть свое сокровище.

Убедившись, что Мачачек под контролем, Виктор бросился к медсестре. Он запомнил ее с первой встречи. Ее звали Марта Хоракова. Она была очень красивой девушкой, на вид ей было около двадцати. Как Виктор ни уговаривал, она не убирала руки от лица. Когда ему все же удалось разжать ее пальцы, стало ясно почему. Кровь пульсирующими струями еще сильнее полилась из уродливой рваной раны на правой щеке, тянувшейся от губ до глаза. Сквозь плоть виднелась кость скуловой дуги. Рана, конечно же, заживет, но останется шрам. А из-за сильно поврежденной мышцы смеха улыбка девушки будет кривой всю жизнь. Если, конечно, она найдет в себе силы улыбаться.

Виктор вынул из кармана чистый носовой платок и заставил испуганную медсестру прижать его к ране.

– Я отведу вас в лазарет, – сказал он твердо, но нежно, как говорят детям. – Мы вас вылечим. – Через плечо он обратился к санитарам, державшим Мачачека. – Пациент не сопротивляется?

– Нет, доктор, – рявкнул самый крупный из них, прижимая коленом тщедушного Мачачека к полу.

Тот жалобно хныкал, но не от страха или боли, а от отчаяния: он не мог вернуть себе трофей, его взгляд все еще был прикован к разбитому стакану. Виктор заметил лужу крови, ореолом растекавшуюся вокруг его руки, – он тоже поранился стеклом.

– Наденьте на него смирительную рубашку и отведите обратно в палату, – распорядился Виктор. – Вколите ему пятьдесят миллиграммов амитала натрия, подождите шестьдесят секунд, а затем введите вторую дозу в пятьдесят миллиграммов. Когда он успокоится, пусть им займется доктор Платнер.

Виктор приобнял медсестру одной рукой, убедился, что она крепко прижимает платок к ране, и осторожно повел ее из столовой в сторону лазарета. Ее трясло, и он переживал, что девушка в любой момент может упасть в обморок.

– Расскажите, что случилось, – попросил Виктор.

– Не знаю. Он был смирным. Я привела его в столовую. Все было в порядке. У нас никогда не было никаких проблем с ним, поэтому он мог обедать вне палаты. Я отошла, чтобы принести ему попить, а когда вернулась, увидела у него этот стакан. Понятия не имею, откуда он взялся. Сотрудники могут пользоваться стеклянной посудой, но нас всегда строго проверяют. – Ее затрясло еще сильнее. – Но я не уверена, что это наш стакан. Наши стаканы выглядят иначе. – Она застонала.

– Мы почти пришли, – успокаивающе сказал Виктор. – Потерпите немного.

– Он сидел, держал в руках стакан и рассматривал его, как драгоценность. Я спокойно попросила его, чтобы он отдал стакан мне, а он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Потом я попыталась отнять у него… – Она замолчала, ноги у нее подкосились. Виктор подхватил девушку и понес ее на руках.

В лазарете их встретили две медсестры, доктор Платнер и Кракл. Виктор коротко рассказал, что произошло.

– Мы позаботимся о ней. Я сам зашью ей рану, – сказал Платнер и кивнул на одежду Виктора. – Вам надо привести себя в порядок, коллега.

Виктор опустил глаза и увидел большое кровавое пятно, растекшееся по рубашке и рукавам пиджака. Он на мгновение застыл, испытывая странное чувство.

– С вами все в порядке? – спросил Платнер.

– Да, я в порядке, – ответил Виктор и медленно покачал головой. – Профессор Романек прав, иногда мы забываем, насколько больны и насколько опасны наши пациенты.

– Я никогда не забываю об этом, – сказал Платнер. Его лицо было серьезным.

11

Виктор наблюдал, как розовая вода из белой эмалированной раковины уходит через сливное отверстие в канализацию. Затем зачерпнул ладонями немного холодной воды из-под крана и намочил лицо.

Случившееся выбило его из колеи. Несмотря на преступления, совершенные ранее Коллекционером Стекла, он никогда не проявлял агрессии по отношению к персоналу клиники. Предстояло расследовать, как стеклянный стакан попал в руки пациента. И, конечно же, надо будет понять, какое событие или какое действие могло вызвать изменения в поведении Мачачека.

Промокнув полотенцем лицо, Виктор надел чистую рубашку и галстук. Затем аккуратно сложил испачканный кровью пиджак, упаковал его в бумагу и перевязал бечевкой, чтобы отнести в прачечную клиники. Возможно, там смогут вернуть ему былой вид.

Он взглянул на себя в зеркало над умывальником, откинув густые черные волосы со лба. У него были такие же темные круги под глазами, как у Юдиты.

«Может быть, – подумал он, – все дело в этом месте. Может быть, этот чертов замок, пропитанный безумием, выжимает из человека всю энергию. Но Юдита чувствует себя здесь в безопасности, потому что настоящее безумие творится снаружи, за пределами этих стен и этих лесов».

Как бы там ни было, его ждала работа. Он хотел доказать, что аспект дьявола существует. Только здесь, в замке, где заключены самые изощренные преступные умы, он мог справиться с этой задачей.

До сеанса с Павлом Зелены, Дровосеком, он решил посетить лазарет. Платнера не было, Виктора встретил неулыбчивый Кракл.

– Я пришел спросить, как поживает медсестра Хоракова, – сказал Виктор. – Могу ли я увидеть ее?

Кракл пожал плечами.

– Да, пожалуйста. – Он взялся проводить Виктора до палаты пострадавшей. – Мы дали ей успокоительное. Герр Платнер промыл и зашил рану. Он очень хорошо провел операцию. Хоракова так переживала из-за своей внешности. Глупая женщина.

– Глупая?

– Если бы удар пришелся на шесть дюймов ниже, была бы повреждена сонная артерия, и тогда бы ей не пришлось беспокоиться о своей внешности.

Виктор собрался было возразить, что для женщин внешность очень важна, но они свернули из коридора в палату. Свет был выключен. Молодая медсестра лежала на кровати, но не спала, ее взгляд был прикован к потолку. На щеку была наложена повязка, но было видно, что лицо сильно отекло.

Она повернулась на звук шагов и попыталась улыбнуться, улыбка получилась однобокой. Виктор боялся даже предположить, каким теперь будет ее лицо. Он взял ее за руку и спросил, как она себя чувствует.

– Спасибо, я в порядке, – ответила девушка и поблагодарила Виктора за все, что он сделал.

Он сказал, что благодарить надо не его, а доктора Платнера, так как, по словам доктора Кракла, он проделал свою работу на высочайшем уровне.

Девушка взглянула на Кракла, и ее глаза на мгновение стали холодными.

– Как вы думаете, мое лицо будет безобразным?

Виктор проигнорировал вздох Кракла за спиной.

– У вас останется шрам, но не стоит особо переживать по этому поводу. Вы наверняка сможете замаскировать все косметикой. – Он обманул ее: рану он видел собственными глазами. – А сейчас вам нужно отдыхать и поправляться.

– Еще раз спасибо. Не знаю, что бы я делала, если бы вы не…

– Я не сделал ничего особенного. А вам сейчас нужно немного поспать.

Виктор вышел вслед за Краклом в коридор и попрощался, объяснив, что он должен идти на очередной сеанс.

– Раньше у нас никогда не возникало проблем с ним.

– Что? – Виктор развернулся к Краклу.

– С Михалом Мачачеком. Мы считали его тихоней.

– Возможно. Но как профессор Романек не единожды повторял, ни на секунду нельзя терять бдительность. Здесь нет пациентов, которых нельзя назвать непредсказуемыми.

Кракл пожал плечами.

– Все, что я знаю, – у нас никогда не было проблем с Мачачеком до вашего так называемого сеанса наркосинтеза.

Виктор недоверчиво покачал головой.

– Вы хотите сказать, что это нападение спровоцировано сеансом? Или, может быть, вы хотите сказать, что я не способен контролировать клиническое состояние пациента?

– Все, что я хочу сказать, что вы, возможно, расшевелили в нем что-то такое, что раньше сдерживалось, ваши сеансы могли стать кнопкой для его агрессивного поведения. На мой взгляд, это самое логичное объяснение того, что случилось.

– Со всем уважением, доктор Кракл, но вынужден заметить, что ваши слова свидетельствуют о глубоком непонимании того, как работает мой метод, а также о непонимании целого пласта психиатрии, связанного с проникновением в бессознательное, и я бы даже сказал, психиатрии в целом.

– О, я понимаю это лучше, чем вы думаете. – В голосе Кракла слышалось открытое презрение. – Попытка излечить неизлечимое. Куча терминов вместо того, чтобы обозначить проблему одним словом: безумие. Бессмысленное разглагольствование, слишком усложняющее простой факт: иногда люди рождаются неполноценными. Некоторые с физическими дефектами, другие с психическими. И, конечно же, из этих теорий всегда можно извлечь свой шекель, ведь неслучайно отец вашего направления, доктор Фрейд, еврей. И психиатрия, и психология – это не просто лженаука, это еврейское хитроумное изобретение для зарабатывания денег.

– Ну, если вы действительно так считаете, то почему вы работаете в сумасшедшем доме, друг мой? И я, между прочим, юнгианец, а не фрейдист. И то, что, черт возьми, Зигмунд Фрейд еврей, вовсе не имеет отношения к моим исследованиям.

– Я работаю здесь, потому что это необходимо. Я работаю здесь, потому что безумцев нужно изолировать от тех, кто в здравом уме. Их нужно держать взаперти до тех пор, пока не будет найдено решение получше.

– И доктор Платнер разделяет эти взгляды?

– Это мои взгляды. Доктор Платнер верит в то, что важно для него. В любом случае, раз уж мы с вами говорим откровенно, я считаю, что все эти фокусы-покусы, которыми вы балуетесь, не имеют положительного эффекта. Я действительно считаю, что ваши сеансы потенциально опасны и что таких атак, как с Мачачеком, будет больше, если вы не прекратите заниматься этой ерундой.

Виктор смотрел на Кракла, худого и высокого, похожего на ястреба, и с трудом подавлял желание немедленно ударить его кулаком по лицу.

«Если этот тип и есть представитель “высшей расы”, – подумал он, – то да поможет Бог всем нам».

– У меня нет времени слушать ваш бред, – сказал Виктор вслух, повернулся к Краклу спиной и вышел из лазарета. – Мне пора показывать фокусы-покусы.

12

Виктор пришел в башню заранее, чтобы настроить оборудование, посидеть, собраться с силами и расслабиться перед сеансом. Он был потрясен, причем причин для потрясения было две: происшествие с медсестрой, которое еще раз подтвердило опасения доктора Романека, и разозливший его до крайности Кракл.

Горькая правда крылась в том, что Виктор понимал: агрессивное поведение Коллекционера Стекла действительно могло быть спровоцировано сеансом. От этого становилось не по себе. Что, если он нечаянно выпустил наружу того самого «дьявола», который прятался в подсознании пациента? А Кракл… Всякий раз, когда Виктор думал о его отношении к душевнобольным и, надо полагать, к евреям, судя по тому с каким презрением он относился к Юдите, у него сжималось сердце.

Виктор сидел один, в полной тишине, размышляя обо всем этом, а потом его мысли приняли другое направление. Он подумал о жестоком владельце замка, о котором сложено столько легенд. Подумал о том, что легенды не возникают на пустом месте, и здесь еще столько неразгаданных тайн. Он разволновался, мысли хаотично перескакивали с одного на другое. И вдруг понял, что не может совладать с собой. Это испугало его больше всего.

В дверь постучали. На пороге стоял профессор Романек, лицо его было хмурым.

– Я просто хотел зайти поблагодарить вас, – сказал он. – То, что случилось сегодня, результат чудовищной ошибки в организации мер безопасности.

– Пожалуйста, проходите, профессор.

Романек обвел взглядом комнату, кушетку и письменный стол в центре с магнитофоном на нем.

– Я знаю, что у вас назначен сеанс, поэтому задержу вас буквально на минуту. Вы молодец, оказали помощь бедной девушке и взяли на себя ответственность в этой крайне неприятной ситуации.

– Я не сделал ничего особенного, – пожал плечами Виктор. Он понимал, что настоящая причина визита Романека сокрыта в чем-то другом. – Скажите, профессор, удалось выяснить, откуда он взял стакан?

Романек нахмурился еще сильнее.

– В том-то и дело. По осколкам, которые мы собрали, стало понятно, что таких стаканов нет и никогда не было ни в столовой, ни на кухне. Сине-зеленое стекло, скорее декоративное, чем функциональное. Получается, что сам Мачачек каким-то невероятным образом пронес его с собой в столовую… Не знаю, как такое может быть. Наш недосмотр, что тут говорить.

– Но где он мог его взять?

– Вот это и остается загадкой. – Романек на мгновение смолк. – Доктор Косарек, как по-вашему, мог ли сеанса наркосинтеза спровоцировать Мачачека на такой поступок?

Виктор сдержал вздох. Ах вот в чем дело… Профессор Романек хотел поделиться той же догадкой, что и Кракл, но в отличие от Кракла он высказал свои опасения более дипломатично.

– Нет, ручаюсь, – твердо ответил он. – Сеансы наркосинтеза действуют на пациентов успокаивающе, а не разжигают психозы. Агрессивное поведение Мачачека стало для меня таким же потрясением, как и для вас. А что насчет этого полицейского, который хочет поговорить с Коллекционером Стекла? – спросил он.

– Я разберусь с этим. Встречу необходимо отменить. Или, по крайней мере, отложить. С кем у вас сегодня сеанс?

– С Павлом Зелены, силезским Дровосеком.

Романек пристально посмотрел на Виктора.

– Очень хорошо. Еще раз спасибо, доктор Косарек.

13

Павел Зелены был простым лесорубом из Силезской Моравии. О Чешской Силезии Виктор знал только то, что это родина Зигмунда Фрейда. Ему ни разу не доводилось побывать в этих краях, но дело не в этом – он беспокоился, сможет ли разобрать ляшский диалект, на котором говорили многие силезийцы[38]. В документах Зелены указывалось, что образования у него практически не было, то есть он так и не научился ни читать, ни писать. А вдруг он не может свободно говорить по-чешски?

Привели Зелены. На нем был костюм с белой рубашкой – скорее всего, одежду ему выдали в больнице: откуда такому взяться у простого лесника. Крупный, крепко сложенный мужчина, чисто выбритый, но заметно, что щетина у него отрастает очень быстро.

Когда Виктор впервые встретился с ним, внешность Дровосека его смутила. В этом человеке не было ничего, что могло бы выдавать в нем сельского жителя, кроме, конечно, крепкого телосложения. Черты лица у Зелены были тонкие, а ярко-изумрудные глаза вообще поражали. Глядя на него, можно было подумать, что в материалы личного дела закралась какая-то ошибка.

Дровосек был совершенно спокоен и не сопротивлялся, пока его вели к кушетке и пристегивали, однако Виктор отметил, что на этот раз пациента сопровождали не два, а четыре санитара. Зелены, в отличие от Мачачека, уже не раз нападал на персонал клиники, а силы у него было немеряно. Виктор задал несколько ничего не значащих вопросов, и оказалось, что на чешском Зелены говорит достаточно хорошо, хотя и с акцентом.

Он ввел ему лекарственный коктейль, немного подождал и включил магнитофон.

Наркотики подавили волю Зелены очень быстро, быстрее, чем это происходило у других пациентов, как будто его психика была соткана из более тонких нитей. Он отвечал на вопросы совершенно спокойно, а голос был удивительно мягким.

Дровосек коротко рассказал свою историю.

– Мы были счастливы. Я и моя жена, мы были счастливы. Шарлотта была хорошенькой девушкой, и она была счастлива со мной. Мы двое, ну, мы были как две стороны одной медали, если вы понимаете, о чем я. Четыре года все так и было. Четыре счастливых года.

– Что же случилось потом? – спросил Виктор.

– Родились дети, мальчики-близнецы, и все вдруг поменялось. Но вообще-то все начало меняться еще до детей. Шарлотта стала хитрой. Она уже не была такой открытой, как раньше. И она стала лгать мне.

– Вы с ней пытались поговорить?

– Шарлотта во всем обвиняла лес. Она говорила, что он ее пугает. Я смеялся над этим. Я всю жизнь жил и работал в лесу. Как дровосеку мне был положен дом. Отличный дом, большой, но находился он в самой чаще леса. Шарлотта беспокоилась, что детям будет сложно добираться до школы, когда придет пора, – от нашего-то дома до деревни три километра. Ближайшим соседом был управляющий, но и его дом стоял почти в двух километрах от нашего.

– Может, ей было скучно одной? – спросил Виктор.

– Да, думаю так. Но она говорила об этом по-другому. Она говорила, что во всем виноват лес. Что он пугает ее, что она постоянно видит что-то в темноте между деревьями. Она говорила, что там полно призраков, духов. В детстве ей рассказывали о демонах, феях и лесных ведьмах, которые живут в лесу. Я попытался объяснить, что это просто игра теней: солнце движется по небу и его лучи рисуют всякие картинки. Она не поверила и все твердила: в лесу полно того, что мы не понимаем. Я ничего не мог поделать – она никак не успокаивалась. Уехать мы не могли, лес – моя работа.

– А как насчет вас? Судя по вашим словам, в лесных духов вы не верите? – спросил Виктор.

– Я такого не говорил. Это я только Шарлотте говорил, что не верю в них, но вы же знаете, я всю свою жизнь прожил в лесу, а если вы хотите жить в лесу, то должны понимать, чего лес хочет.

– И чего же он хочет?

– Лес – он живой. Я не имею в виду деревья, всякие там растения, животных – это всё части леса, как, скажем, руки, ноги или волосы – это части нас. Я имею в виду лес целиком. Лес – это великий всесильный ум, который охватывает всё. Он наполнен тенями и светом. И более того, он видит сны. Сновидения о всевозможных вещах. О хороших и плохих вещах.

– А лесные духи?

Зелены вяло кивнул, движения его замедлились из-за действия лекарств.

– Духи являются частью сновидений. Видите ли, сны леса и сны людей часто переплетаются и запутываются. Знаете, как корни молодого дерева прорастают между корнями старого и переплетаются с ними. Если вы пробудете в лесу достаточно долго, то начнете видеть демонов, ангелов и духов в тенях между деревьями. Я думаю, с Шарлоттой что-то такое и начало происходить. Она, наверное, начала видеть духов, но не поняла, что к чему.

– Значит, вы думаете, что у нее были галлюцинации? Я имею в виду, она видела что-то, чего на самом деле не было?

– О, они-то были. С ними все в порядке. Они, духи, как будто играют с нами. «Тот, кто прячется за спиной» – есть такая игра. Может, вы знаете – кто-то наблюдает за вами, идет по вашим стопам, но прячется за деревом, как только вы поворачиваетесь. А в тех краях, где мы жили, как раз находится дом лесного великана Краконоша, которого немцы называют Рюбецаль[39], еще там обитают лесные духи-мужчины, которых называют Лески[40], и лесные ведьмы Вилы[41]. Черный демон Чор тоже там, и, конечно, сам великий Велес, дух леса… Лес – их дом, потому что они – сны леса. Только эти сны наяву.

– Но вы не рассказывали жене ни о чем таком?

– Она бы еще больше испугалась. Я надеялся, что она со временем привыкнет. Когда долго живешь в лесу, со временем привыкаешь к духам. Думаю, она все-таки привыкла к ним. – Зелены вздохнул. – Шарлот та изменилась. Я хочу сказать, она снова изменилась. И на этот раз очень сильно. Она перестала жаловаться на лес. Она не вылезала из леса. Все гуляла и гуляла, и детишек с собой брала. Но она перестала обращать на меня внимание. Не хотела быть со мной. – Зелены остановился, чтобы подобрать слова. – Она не хотела, чтобы я выполнял свой супружеский долг.

– У нее были на то причины? – спросил Виктор.

– Нет. Она говорила, что просто устала. Но я знал. Я знал правду. Она спала с другим. Кто-то другой был ей мужем.

– Как такое могло произойти? Вы сказали, что жили в уединении.

– Она встретила кое-кого в лесу. Я выяснил, что у нее был любовник из леса, он приходил к ней, пока я работал в лесу. У меня были и другие доказательства. – Зелены снова заторможенно кивнул. – Дети начали смотреть на меня странно. Они отказывались проводить время со мной, совсем перестали общаться. Они втроем, моя жена и дети, все чаще стали уходить куда-то в лес. А однажды близнецы играли на заднем дворе. Помню, что это было в воскресенье, так как я не работал. Они не знали, что я их слышу. А я слышал их. Я хорошо их слышал.

– О чем они говорили?

– В том-то и дело, что я не знаю, о чем они говорили. Я не понял ни слова из того, что они говорили. Они разговаривали шепотом, как будто не хотели, чтобы их кто-нибудь услышал, и язык такой странный, я раньше никогда ничего подобного нигде не слышал.

– Немецкий?

Зелены покачал головой.

– Я не говорю по-немецки, но понимаю, что это немецкий, когда кто-то говорит на нем. Нет, это был не немецкий. Это был не немецкий или чешский, и не польский, и не русский. Люди на таком языке не говорят. Слова странные, совсем не похожие на слова, а больше похожи на мурлыканье, щелчки и рычание. Это язык не нашего мира, понимаете, о чем я? В общем, я понял: надо что-то делать с этим. Мне необходимо было найти доказательства, но это было нелегко. Хозяйство, в котором я работал, заставляло меня работать все больше. У меня была норма, которую нужно было выполнять каждый день, прежде чем управляющий приходил с лошадьми за древесиной. Это означало, что на работу нужно было идти задолго до рассвета. В это время лес только начинает оживать, и у меня просто не было времени на слежку. Однажды небо потемнело перед надвигающейся грозой, стало почти черным, и управляющий сказал мне, что не приедет на погрузку, и я мог вернуться домой немного раньше обычного. Но я решил не идти домой сразу, а сошел с тропы в лес и спрятался в кустах. Оттуда я мог видеть все, что происходило. Мне было важно поймать их. И у меня все получилось. Я видел его.

– Кого вы видели?

– Сначала я услышал их. Они были в доме. Я слышал голос жены. Моя жена стонала, как шлюха, а в это время наши дети играли на улице. Через некоторое время он вышел. Серый Человек. Он был высокий. Он был выше и худее, чем обычный человек. И он был серым. Он вышел из дома, и я увидел, что он – не человек. У него был длинный, острый нос и огромный рот, будто он все время улыбается, но это было не так. Его рот просто перекосило, потому что у него было очень много зубов, которые не влезали в рот. Очень-очень много зубов: сто или больше длинных острых зубов, похожих на иголки. У него все было острым, не только зубы: его лицо было угловатым, а взгляд был, как бурав, и глаза блестели, как бриллианты. И вместо того чтобы пойти по тропинке, он сразу направился в лес, в непроходимую, густую и темную чащу. Он просто растворился в тени, как будто растаял. Но я смотрел на него достаточно долго, чтобы понять, кто он такой. Я знал, кто такой Серый Человек. Я знал это очень хорошо.

– Так кто же он такой? – спросил Виктор.

Зелены понизил голос. Он практически шептал.

– Я знал, кто он такой. Это был Кощей, понимаете. Вы ведь знаете, кто он? Бессмертный демон леса. Злой демон. Я понял, что моя жена была лесной ведьмой и демонической шлюхой. Все это обрело смысл, понимаете? Шарлотта была подстилкой для демона, а может быть, даже не одного. Моя Шарлотта стала болотной демоницей, которая соблазняет мужчин и крадет детей, чтобы заменить их на своих. Вы, наверное, слышали, эту демоницу называют Дзивозона. Я понял это. Я прозрел. Я видел все так, как это было: Шарлотта, или Дзивозона, ходила в лес, чтобы искупаться в топи и потрахаться с Кощеем. А дети? Теперь я точно знал, что они не мои: мои дети были мертвы, и Шарлотта заменила их на одмианцев[42] – подменышей. Эти дети были кощеевым отродьем, а язык, на котором они говорили, был лесным языком. Они вели разговоры о древесных демонах и подземных духах.

– Вы все еще верите в это, Павел? – спросил Виктор.

– Конечно верю. Это все чистая правда. Почему бы я сделал то, что сделал, если бы все это не было правдой?

14

– Но этот Серый Человек, которого вы видели, – продолжил Виктор, – разве вы не понимаете, что он не мог быть Кощеем? Кощей – это всего лишь персонаж славянских сказок. Его не существует, как не существует ни одмианцев-подменышей, ни болотных демониц. Это все банальные суеверия. Старые сказки.

– О да, но Кощей был настоящий. Вот поэтому я знал, что делать. Видите ли, я не мог убить Кощея, потому что он и в самом деле бессмертен. Его смерть заперта далеко-далеко, за семью печатями. Наверняка вы слышали легенду, согласно которой Кощей отправился на волшебный остров Буян, чтобы запрятать там свою смерть. Он превратил ее в серебряную булавку, булавку положил в яйцо, яйцо – в утку, утку – в зайца. Зайца запер в железный сундук, а сундук закопал под волшебным дубом зеленым. И пока булавка запрятана, никто – ни вы, ни я, ни кто-либо другой – не может убить Кощея. У него есть дар возвращать к жизни умерших: он дует в уста мертвых и заставляет их очнуться, но оживают они уже без душ. Вот почему я должен был провернуть все так, как сделал. Это было тяжело и противно, но я знал, что должен сделать это.

– Вы должны были убить свою жену и детей? Зарубить их топором? – переспросил Виктор.

– Да, – бесстрастно ответил Зелены. – Более того, я должен был сделать кое-что еще. И вообще, они не были моими детьми, Шарлотта не была моей женой, они не были моей семьей. Это была семейка демонов: ведьма и кощейские одмианцы-ублюдки. Зарубить их топором недостаточно, не так ли? Если бы Кощей нашел их тела, то вернул бы их к бездушной жизни.

Виктор заглянул в материалы личного дела пациента. Полицейские фотографии было трудно воспринимать с профессиональным беспристрастием. На них просто невозможно было смотреть.

– Вы же понимаете, почему я должен был сделать то, что я сделал, именно так? – спросил Зелены. – Я должен был порубить их тела на очень мелкие кусочки, чтобы разбросать их по лесу. Я все сделал для того, чтобы Кощей не смог их вернуть к жизни. И я, конечно же, должен был найти тайники для голов. С детьми было проще, потому что их головы были маленькими.

Виктор вздохнул. Внезапно он почувствовал всю тяжесть безумия Зелены. И осознал нелепость своего стремления найти так называемый аспект дьявола. Неграмотный дровосек просто сошел с ума, жесточайшее параноидальное заблуждение привело его к расправе над женой и детьми. У него явно не было никакого расщепления личности, никакого сложного, не поддающегося объяснению нарушения психики. В его случае теория дьявольского аспекта терпела полный крах.

Зелены затуманенным взором смотрел на врача, не выказывая ни малейшего раздражения. Внезапно Виктор принял решение. Он схватил шприц, наполнил его лекарством и, повернувшись к магнитофону, громко назвал дозу.

– Что? – спросил Зелены.

– Ничего, Павел, – ответил Виктор. – Я сказал это не вам. А вам я собираюсь сделать еще одну инъекцию. Это еще больше расслабит вас, но может вызвать сонливость, поэтому постарайтесь не засыпать.

– Хорошо, – ровным голосом произнес Дровосек.

Через некоторое время после укола Зелены впал в бессознательное состояние. Он не спал, но и не бодрствовал.

– Я хочу поговорить с Серым Человеком, – сказал Виктор и почувствовал, как сердце забилось быстрее в груди. Введенная им дополнительная доза была на пределе допустимого, а если честно, чуть превышала ее. Он знал, что рискует жизнью пациента, преследуя свои научные интересы.

– Я хочу поговорить с Кощеем, – сказал он торопливо. – Вы там? Вы дремлете внутри Павла Зелены?

Ответа не последовало.

– Кощей? Вы там?

В комнате по-прежнему было тихо. Виктор заметил, что дыхание Зелены стало менее глубоким, интервалы между вдохами увеличились. Это были явные признаки опасной гиповентиляции от передозировки.

– Павел? Павел, вы меня слышите?

Зелены не отвечал.

– Павел?

Почувствовав, что дыхание пациента опасно угнетено, Виктор одной рукой нащупал шприц, а другой – ампулу пикротоксина. Вдруг ампула выскользнула из его пальцев и покатилась по столу. Он попытался схватить ее, но не успел.

Виктор вскочил, обошел стол и увидел, что ампула разбилась, а ее содержимое растеклось блестящими каплями по серым каменным плитам пола.

– Черт!

Это была единственная ампула антидота, которую он принес с собой.

В отчаянии он бросился к пациенту, схватил его за плечи и начал трясти.

– Павел?

Виктор тряс Дровосека снова и снова, но тот не реагировал. Тогда он попытался привести его в сознание при помощи болевого стимула, сильно скручивая кожу на груди пациента.

Бесполезно. Зелены оставался неподвижным, его глаза были закрыты, дыхание едва заметно.

Виктор бросился к столу, чтобы нажать на кнопку вызова санитаров: пусть принесут из аптеки еще пикротоксина.

Вдруг за его спиной послышался глубокий вздох. Виктор обернулся и увидел, что Зелены внимательно наблюдает за ним. Взгляд его был совершенно осмысленный.

Виктор на мгновение растерялся. То, что Зелены после передозировки как ни в чем не бывало пришел в себя, пусть и не сразу, выглядело фантастикой. И этот его взгляд… Такого просто не может быть.

– С вами все в порядке, Павел?

Зелены молчал, продолжая внимательно рассматривать Виктора ярко-зелеными проницательными умными глазами.

Когда он заговорил, его голос был иным: низким, хорошо поставленным.

– Вы можете звать меня мистер Хоббс, – сказал он на английском языке.

15

– Вы никогда не рассказывали мне о своем брате, доктор Бартош. – Смолак предложил доктору сигарету, и тот не отказался. – Складывается впечатление, будто бы вас совсем не волнует случившееся с ним.

– Нет, это не так, – ответил Бартош.

Маленький и помятый, он сидел через стол от Смолака и разглядывал обстановку в кабинете детектива. Она была исключительно рабочей: папки с документами, сборники законов и нормативных актов. И ни намека на личные вещи.

В кабинете было только одно окно, но оно было огромным, и через него беспрепятственно лился свет – здание напротив – одноэтажное, а кабинет находился на третьем этаже. Получив этот кабинет, Смолак сразу же переставил стол, чтобы сидеть спиной к окну. Благодаря этому его лицо было в тени, в то время как лицо человека, сидящего напротив, ярко освещено. Это был трюк, о котором он вычитал в одной исторической книжке: Карл IV Люксембургский, король Германии, король Чехии и император Священной Римской империи, установил свой трон в зале для аудиенций в замке Карлштейн, что юго-западнее Праги, между двумя высокими, от пола до потолка, окнами. Выражения его лица невозможно было разглядеть, в то время как его вассалы на ярком свету были как на ладони. Детектив был согласен с императором, что свет лучше всего обнажает ложь.

– Но я полагаю, об этом говорят все, – спокойно сказал Бартош. – О том, что я устроился на работу в полицию из-за брата. Потому что, мол, я хотел понять, что его толкнуло на преступления.

– А это так?

Маленький неповоротливый доктор издал горький смешок, затем затянулся сигаретой.

– Мы имеем дело с убийцами каждый день, для нас факт смерти – банальность. Не мне вам говорить, что почти каждое преступление совершается в среде малообразованных и малообеспеченных групп населения, выходцами из этой среды. Разве на таком материале я могу понять мотивы моего брата? Убийства, которые совершил Доминик, – это исключение из общего правила. Знаете, в нем все было исключительным: его разум, его амбиции, его безумие. Если бы я действительно хотел разгадать его тайну, я бы стал психиатром, а не полицейским врачом.

– А у вас никогда не было подозрений относительно его психического состояния? – спросил Смолак.

Лицо Бартоша омрачила глубокая скорбь.

– Мой брат был самым нежным человеком, которого я когда-либо знал. Для Доминика этот мир, эта вселенная была полна чудес. Чудеса, которые мы можем видеть, и чудеса, которые нам еще предстоит открыть… Вот почему он стал ученым: чтобы открывать удивительное. Как физик, он посвятил свою жизнь пониманию скрытой механики Вселенной. Это так называемая квантовая механика, где абсолютно все, что мы знаем, все, что мы принимаем как непреложную истину, перевернуто с ног на голову. Я в свое время получил неплохое образование, но не понимаю этого. Перевернутый, нелогичный мир, который требует здравого рассудка, если вы собираетесь его исследовать. Полагаю, здравомыслие Доминика было недостаточно сильным. Где-то там он нашел чудо, которое так тщательно искал, но оно оказалось страшным, темным чудом. Слишком страшным для его разума. Он искал разум и науку, но вместо этого нашел безумие и оккультизм.

Смолак кивнул.

– Ваш брат не несет ответственности за свои действия, не так ли? Ведь он находился во власти своего безумия. Вы понимаете это?

– Я понимаю… – Бартош, казалось, засомневался на мгновение. – Да, понимаю.

– Тем не менее вы до сих пор ни разу не навестили его.

– Наверное, потому что я все-таки виню его. То, что он сделал, чудовищно. Я знаю, что Доминик, будь он здоров, никогда бы не нанес вреда ни одной живой душе, но… То, что он сделал, заставляет смотреть на него другими глазами.

– Но сейчас вы хотите увидеться с ним?

– Когда я услышал, что вы едете в Орлиный замок…

– Боюсь, визит придется отложить еще на некоторое время, – прервал его Смолак. – Пациент, с которым я хотел поговорить, напал на сотрудника клиники.

– Но вы все же поедете? – нахмурился Бартош.

– На следующей неделе. И если вы не передумаете…

– Я поеду с вами.

Повисла пауза. Бартош снова задумчиво затянулся сигаретой.

– Я видел портрет подозреваемого, – сказал он, прервав молчание. – Наш художник нарисовал его со слов продавщицы магазина.

– Да. Высокий небритый мужчина в потертом черном пальто и шляпе. Я отправил копии в «Лидове новины» и в «Прагер Тэгблатт». Большинство других газет тоже опубликовали его портрет. Это, черт возьми, может очень помочь в расследовании.

– Боюсь, это может навредить, – скептически заметил Бартош.

– О, каким же образом?

– Неужели вы верите, что кто-то сможет идентифицировать его по этому портрету? К тому же побриться и переодеться – это все, что нужно сделать убийце, и, вероятно, он уже сделал это, если читает прессу…

– Да, пожалуй, вы правы, – нахмурился Смолак, а Бартош продолжил:

– Джек Потрошитель, мы все время возвращаемся к нему. Преступник потрошит женщин, и это, конечно, не то, что следует держать в голове, но слухи делают свое дело – о преступнике складывают легенды. Именно так и произошло в Лондоне, и, боюсь, именно это происходит и здесь, у нас. Пресса раздувает огонь, делая преступника безликим упырем. Он больше связан с фольклором, чем с реальностью. Люди наслаждаются острыми ощущениями, но эти острые ощущения точно такие же, что дарит нам чтение мифов. Реальность слишком пугает, поэтому от нее отстраняются. Возможно… возможно, именно так и появились мифы.

Какое-то время Смолак наблюдал, как полупрозрачный сине-серый сигаретный дым дрейфует по кабинету в солнечных лучах.

– Доктор Бартош, вы помните наш разговор о Тобаре Бихари? Я спросил вас, считаете ли вы, что сумасшествие может полностью изменить человека. Что кто-то, находясь во власти безумия, может совершать убийства, но даже не подозревать об этом.

– Да, помню. Но Бихари мертв, а убийства продолжаются. А если вы имеете в виду моего брата, то с ним это было не так.

– Я говорю в общем, не имея в виду исключения. Но, возвращаясь к тому нашему разговору, вы ведь, кажется, согласились с тем, что существует такое явление, как раздвоение личности?

Доктор Бартош пожал плечами.

– Я читал о таких случаях.

– Бывает ли так, что одна личность совершенно не осознает, что делает другая? Даже если совершает убийство?

– Думаю, что это не редкость. Бывает, что одна часть личности может свободно исполнять свои самые потаенные желания, не соотносясь с другой или другими частями. Это избавляет человека, в котором одновременно сосуществуют несколько личностей, от чувства вины.

– Но почему происходит это разделение? – спросил Смолак. – Люди рождаются такими? И эти личности-антагонисты растут и развиваются вместе с ребенком?

– Об этом лучше спросить у экспертов при встрече, когда мы приедем в клинику. Но, насколько я знаю, обычно к расколу личности приводит детская травма. Часто случается, что у человека есть некий темный секрет, о котором он даже не догадывается, потому что этот секрет хранит другая его часть. Он не помнит того, что с ним случилось что-то ужасное или что он сделал что-то ужасное, потому что это случилось не с ним, а с другим человеком, живущим в нем.

Смолак покачал головой в изумлении.

– Давайте вернемся к Кожаному Фартуку. Есть ли шанс, что он совершает убийства и не помнит их?

Бартош задумался.

– Думаю, нет. Кожаный Фартук скорее всего не такой случай. Полагаю, он точно знает, кто он и какова его миссия. Но, тем не менее, в теории возможен и такой вариант. Но будем надеяться, что это не так.

– Почему же?

– Убийцы обычно делают все, чтобы скрыть факты совершения преступления от других: уничтожают улики, заметают следы, – рассуждал Бартош. – В случае диссоциативного расстройства идентичности – кажется, так это называется в медицине – убийца все равно будет скрывать свои преступления – от другой части или частей своей личности. Понимаете, мы говорим не об одном человеке – мы говорим об одном теле, но двух или более личностях. Каждая действует независимо, и большую часть времени пребывает в полном неведении о том, что совершает другая или другие.

– Но должны же оставаться хоть какие-то следы, – возразил Смолак. – Хоть намеки, что-то вроде отпечатка пальца, оставленного в уме.

– О каких следах вы говорите?

Смолак на мгновение задумался.

– О снах, – решительно сказал он. – Как вы думаете, может ли воспоминание о преступлении проявиться в сновидениях?

– В сновидениях? – Бартош подумал немного и кивнул. – Да, действительно. Это была бы наиболее вероятная форма такого проявления.

16

Первое, что сделал Виктор, – взглянул на записывающее устройство. С глубоким облегчением он убедился, что катушки магнитофона все еще вращаются.

Он глубоко вздохнул и спросил:

– Кто вы?

– Я же сказал, – снова английский. – Вы можете называть меня мистер Хоббс.

– Но… мой английский… – В голове Виктора творился хаос. Мысли сменяли друг друга со скоростью света. Он никак не мог смириться с абсурдом ситуации: неграмотный силезский дровосек владеет языком лучше него. – Мой английский… не так хорош, как ваш. Где вы выучили язык?

– Я выучил его много лет назад. Я говорил на нем, как на родном, очень долго. Я говорю на многих языках, ношу их, как пальто, на протяжении какого-то времени. Если вам сложно понимать английскую речь, я могу перейти на французский, немецкий, чешский, польский, русский…

Виктор разглядывал Павла Зелены так, будто видел его впервые. Это невозможно. Бред какой-то…

Он снова покосился на магнитофон. Катушки вращались с мерным стуком, и это успокаивало.

– Так вы бы предпочли, чтобы я говорил по-чешски или по-немецки? – спросил Зелены уже по-немецки, и Виктор обратил внимание на отсутствие малейших признаков акцента.

– Да, давайте по-немецки, – ответил он. – Вы – Кощей?

– Кощей? – Зелены рассмеялся от всего сердца, хохот эхом отозвался в стенах башни. – Зачем же будить древних демонов? Простите, но это слова колдуна, а не доктора, занимающегося врачеванием человеческого разума. Вы же сами сказали пациенту: Кощей – это персонаж сказки, мифологическое существо. – Он на мгновение остановился. На красивом лице сияла ослепительная улыбка, но взгляд оставался хмурым. – Однако в некотором смысле, полагаю, меня можно назвать Кощеем. У нас с ним много общего, поскольку мы оба бессмертны.

– Павел, – обратился к пациенту Виктор. – Мне нужно, чтобы вы объяснили, как у вас получается говорить на нескольких языках. Где вы их выучили? И почему ваш голос так изменился?

Собеседник усмехнулся.

– Я не Павел Зелены. Но вы уже и сами об этом догадались. Я что-то иное. Что-то, что за пределами вашего понимания. В этом замке я обитаю очень-очень давно. Гораздо дольше, чем этот дурень лесоруб, через которого я говорю с вами. Я видел здесь такие жуткие вещи. Вы даже представить не можете…

– Кто вы?

Виктор почти кричал.

– Я отвечал на этот вопрос уже дважды. Можете называть меня мистер Хоббс.

– Я хотел спросить не ваше имя, а кто вы.

– Мой дорогой доктор Косарек, вы уже узнали меня, но не осмеливаетесь в это поверить. – Зелены обвел взглядом толстые стены комнаты, затем деревянные балки на потолке. – Самая большая опасность в поиске дьявола, доктор, в том, что вы действительно можете найти его.

– Вы хотите сказать, что вы – дьявол? – уточнил Виктор. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Э, да вы, похоже, отправились навстречу открытиям без достаточной подготовки. Вы предприняли попытку найти нечто, что живет и в поврежденном, и в здравом уме, внутри других и, конечно же, внутри вас. Но вы не нашли время подумать над тем, что вы можете обнаружить.

– А что я обнаружил?

– Вы обнаружили меня.

– Расскажите о преступлениях, совершенных Зелены, об убийстве его жены и детей. Вы были там? Это вы их убили?

– Жена лесоруба уходила в лесную глушь. Она искала демонов, духов и элементалей в темных непроходимых чащах. Она охотилась за тем, чего боялась больше всего. Это ее и сгубило. Она нашла, что искала. Она нашла меня. И теперь, мой дорогой Виктор, вы бродите по точно таким же темным лесам. Вы сейчас заблудились в чаще ума. Вам надо позаботиться о том, чтобы это и вас не сгубило.

– Можете ли вы указать мне путь?

– К свету? – Зелены красиво и злорадно улыбнулся со своей кушетки. – И что же должно послужить в качестве света? Уж не рай ли вы имеете в виду? Но я не поведу вас туда, нет. Доверьтесь мне, мой дорогой доктор Косарек, и я поведу вас во тьму за пределами вашего воображения. Но это подождет, пожалуй. Сейчас я должен идти.

– Почему? – спросил Виктор.

– Ваш пациент умирает от передозировки наркотика, который вы ему вкололи. Но не волнуйтесь, мы еще пообщаемся.

С этими словами Зелены закрыл глаза.

– Павел?

Пациент снова перестал реагировать. Его дыхание опасно замедлилось. Виктор нажал на кнопку тревоги, и санитары сразу ворвались.

– Принесите мне пикротоксин из аптеки, – закричал Виктор. – Три ампулы. Немедленно!

Он навис над пациентом, вновь пытаясь привести его в сознание при помощи болевого стимула. Но Павел Зелены лежал неподвижно, постепенно уходя из жизни.

«Так вот, – подумал Виктор, – где скрывается дьявол».

На грани смерти.

17