Однажды я лежал на песке в унынии от такой посредственности, как вдруг одна из девочек нашей группы крикнула что-то еще более пронзительно, чем другие, заставив меня приоткрыть один глаз. Неведомая сила приказала мне выпрямиться.
Она приближалась к нам так элегантно. Ничего общего с остальными. Особая походка, посадка головы, загадочный взгляд сквозь ресницы и легкая улыбка, прячущая робость.
Это была уже не обычная девчонка.
Это была женщина.
Настоящая, единственная.
Откуда она появилась? Может, меня опутали чары? Я внимательно всматривался в ее тело, руки, фигуру. Внутри разгорался огонь, дыхание сбивалось.
Кто-то из парней хлопнул меня по спине и хихикнул: “Она как раз для тебя, ее ничего, кроме пианино, не интересует”.
До ее прихода на пляж я ощущал себя непробиваемым. Я тогда посмеялся над собой. Мои губы сами собой сложились в ироническую ухмылку, адресатом которой был только я. Глубоко погрузившись в мечты, я не сразу сообразил, что Она меня рассматривает.
Наши взгляды встретились.
Моя судьба была решена.
Настало утро. Ее дом пробуждался.
Сколько продлится эта пытка: видеть ее живой, оставаясь без Нее!
– Папа?
Я слышал звуки, но не понимал их.
– Папа?
Натан положил руку мне на плечо, я вздрогнул.
– Чего тебе? – в моем голосе звенел металл.
– Ты снова всю ночь следил за домом напротив?
Я резко сбросил его руку.
– Почему ты так одержим этой хибарой?
– Оставь меня в покое, Натан, – устало попросил я.
Он тряхнул головой, моя реакция раздосадовала и обидела его.
– Мне надоело, папа… Оставайся в своем дерьме, а я пойду гулять.
Он ушел, не обернувшись, и со злостью хлопнул дверью.
Если так будет продолжаться, он скоро устанет от моих вечных перепадов настроения и покинет меня, причем окончательно.
Я снова провалился в бездну, из которой он уже почти вытащил меня.
Глава восемнадцатая
На западной стороне пляжа
Я пролежала все утро, мне требовалось восстановиться, потому что ночь была не из легких.
Не то чтобы я себя плохо чувствовала.
Но мне приснился сон.
Сновидений у меня не было уже много недель, чтобы не сказать месяцев: обычно лекарства оглушали меня, и я проваливалась в тяжелое искусственное забытье. Однако в эту ночь подсознательная власть памяти пересилила. Сны словно готовили меня к продолжению моей исповеди Лизе и возвращали в тот момент, когда Он вошел в мою жизнь.
В то лето я приехала вместе с Софи немного позже, чем в прошлые годы, а сестры должны были присоединиться к нам в августе. После приезда, спускаясь по лестнице к пляжу, я сразу заметила чужака.
Это мне не понравилось: теперь все будет по-другому, расстановка и равновесие сил нарушатся. Я всегда терялась, если происходили какие-то перемены и мои ориентиры сбивались. Одна из девочек громко приветствовала меня. Ее выкрик вызвал у меня раздражение, и мне сразу же захотелось уйти с пляжа, потому что я ненавидела быть в центре внимания.
А потом…
Он повернулся ко мне.
И все мое миропонимание опрокинулось.
Дальше я продолжила путь как будто в невесомости, поздоровалась со всеми, кроме него; ко мне подходили, чмокали в щеку, я вертелась во все стороны, до меня дотрагивались, ко мне обращались, я отвечала или отмалчивалась, но, главное, не отводила от него глаз. Боялась, как бы это чудесное видение не исчезло. Его взгляд гипнотизировал. В нем была сила, которая притягивала и одновременно пугала. Он был не таким, как остальные мальчики в компании. Все в его поведении, в его позе убеждало меня в том, что он отличается от них.
Особенный и неповторимый.
Уникальный.
Он рассматривал меня. Я почувствовала себя обнаженной, совсем обнаженной, и мне не было неловко. Подростком я была стыдливой и неуверенной в себе, но тогда мне это понравилось. Его губы изгибались в улыбке, которая могла показаться высокомерной, но я прочла в ней приглашение перевернуть свою жизнь.
Реальность, как позже выяснилось, была куда как серьезнее.
Воспоминание об этих минутах повторялось всю ночь и к утру оставило меня совершенно измочаленной.
Мне удалось выбраться из постели только к обеду. Лиза сама поняла, что в ожидании продолжения истории нужно проявить терпение. Хорошее настроение быстро вернулось к ней, как только я подсказала, где лежат старые альбомы с фотографиями.
Значительную часть второй половины дня она комментировала снимки и временами громко смеялась. Я вяло подавала реплики, устроившись в низком кресле у окна; мой взор был все время устремлен на восток – сегодняшний яркий сон постоянно напоминал о себе, продолжая преследовать меня.
– Дождь перестал! – радостно воскликнула Лиза.
Я вырвалась из оцепенения, сообразив, что она стоит рядом со мной. Лиза была права: конечно, погоду хорошей не назовешь, но небо явно посветлело, и улица выглядела гораздо привлекательнее. По крайней мере, для нее.
– Воспользуйся случаем, прогуляйся по пляжу.
– Я не оставлю тебя одну, мама!
– Я уже взрослая девочка, а ты далеко не уйдешь. Возьми с собой мобильный, я позвоню, если что. Я не смогу и дальше рассказывать тебе о здешних местах и обо мне в здешних местах, пока ты хоть раз не прогуляешься по песку!
Лиза выглянула в окно, и уголки ее губ тронула слабая улыбка.
– Ты права!
Я любовалась ее юностью и энергией: сама того не подозревая, она делилась со мной крохами своих сил.
– Оденься потеплее, – посоветовала я.
Она нежно поцеловала меня, надела пальто и вышла через французские двери прямо на нашу частную дорожку к пляжу.
На восточной стороне пляжа
Палец повторяющимся движением наугад нажимал на басовые клавиши, самые мрачные, по мнению простых смертных. И самые мои любимые во всей гамме. Только на них я смогу играть, пока горит свет напротив. Я ненавидел себя за свое поведение с Натаном. Он уже начал принимать меня за безумца и был близок к истине. С каждой минутой я ухудшал собственное положение. Усталость от сражений и ожиданий навалилась на меня. Я прикрыл веки, чтобы искусственно создать вокруг себя тьму и хоть немного передохнуть. Ладонь упала плашмя на клавиатуру. Никто, кроме меня, не распознал бы мелодию в раздавшемся звуке. Мое тело превратилось в статую, и эта статуя снова дожидалась только одного: быть разрушенной. Я не хотел причинять страдания сыну.
За завесой опущенных век я мысленно созерцал свой большой прыжок. На губы наползла улыбка. Я довольно редко замечал или чувствовал ее. И почти никогда не наслаждался ею.
Все, я пришел к финалу.
Порыв ветра ударил меня по лицу. Дверь, что ли, осталась открытой? Или я перепутал ее стук с грохотом шквального ветра? Я открыл глаза. Взгляд зацепился за силуэт на пляже. Я встал из-за рояля и приблизился к окну. На этот раз моя рука хлопнула по стеклу, попыталась за него ухватиться, но тщетно.
Может, я уже прыгнул, но упустил этот момент? Наверное, смерть возвращает в прошлое? Почему я не подумал об этом раньше? Я ошибался, смерть – не пустота. Смерть избавляет от бремени. Приносит облегчение. Она, конечно же, забирает все страдания, стирает их. А заодно и переносит тебя в то время, когда ты был самым счастливым. И возвращает тебе тех, кого ты любишь.
Там, по пляжу шла Она. Наверное, ей холодно, на нее льется дождь. Я представил себе бусинки капель на ее лице. Я снова видел ее такой, как она была, когда покинула меня. Ее длинные волосы порхали на ветру. Изысканная, элегантная походка.
Она. Это могла быть только Она. Как бы я хотел притронуться к ней в последний раз, пока все не закончилось.
Холод, исходящий от окна, и влажный налет на стекле от моего прерывистого дыхания доказывали, что она явилась ко мне в воображении.
Я не совершал прыжок. Мой разум нафантазировал ее появление, ее движение ко мне. В ярости я стукнул кулаком по стеклу. На секунду мое видение пропало. Она исчезла.
На западной стороне пляжа
Небо снова потемнело. Вот-вот наступит ночь. Передышка была краткой, ветер и дождь скоро возобновятся, а Лиза все еще на улице. Она ушла больше часа назад. Я отвыкла оставаться одна. Вместо того чтобы без толку нервничать, я приготовила нам две большие чашки чая. Слишком горячие, чтобы сразу пить, но поднимающийся от них пар создавал иллюзию чьего-то присутствия. Я велела себе подождать, пока чай остынет, и только после этого начинать паниковать. Если Лиза не вернется, когда ее чай будет еще теплым, значит, с ней что-то случилось. Какие у меня основания для волнения, интересно?
Никаких, убеждала я себя. Просто я хочу, чтобы она вернулась.
Пара становилось меньше. Я пригубила чай, и он показался мне не слишком горячим. Сердце заколотилось, пальцы сжались на мобильном телефоне, я собралась звонить Лизе. Как вдруг услышала ее голос. Я перевела дух. Входная дверь открылась. С кем она разговаривает? Мне удалось подняться с кресла, и я подошла поближе.
– Спасибо, что проводил меня, – обратилась
Лиза к кому-то за спиной, а потом повернулась ко мне. – Извини, мама, я заблудилась.
– Добрый вечер, мадам.
Мне пришлось опереться о стену, чтобы не упасть.
Мое прошлое стояло передо мной.
– Джошуа… – я выдохнула это имя, и мой шепот прозвучал как призыв.
Джошуа в двадцать лет. Разлохмаченная каштановая шевелюра, светло-голубые глаза. Я сошла с ума, у меня начались галлюцинации. Может, я заснула незаметно для себя? Неужели мне опять снится сон? Получается, в отличие от меня, Джошуа не постарел?
Молодой человек смотрел на меня в упор и широко улыбался. Это не он, Джошуа улыбался редко и только если для этого была веская причина, но никогда из вежливости.
– Ой, нет, я Натан, его сын…
Надо было что-то сказать этому приветливому парню, который, наверное, принял меня за сумасшедшую, однако меня заклинило, слова завязли и отказывались выходить наружу.
Лиза подошла ко мне, я отшатнулась, не в состоянии оторвать от него взгляд. Его появление и ошеломляющее сходство оживили давние переживания, запретные, но не забытые воспоминания, которые вопреки всему навсегда сохранились в самых глубинах моей души.
– Натан, тебе, пожалуй, лучше уйти.
– Тебе виднее… Я живу с отцом на другом конце бухты, что бы тебе ни понадобилось, всегда обращайся.
Что он говорит? Он живет здесь? Со своим отцом? Получается, у Джошуа есть сын. Но это невозможно. Значит, Джошуа выкупил дом своей матери. Когда? Зачем? Нет, невозможно.
– Спасибо тебе, Натан.
Она закрыла за ним дверь и подошла ко мне. Ее лицо исказилось.
– Мама, хочешь, я вызову врача? Извини, что заставила тебя беспокоиться…
Слова, застрявшие у меня в горле, никак не могли высвободиться. Все, что я, как мне казалось, знала, вдруг разлетелось в клочья. Все расплылось. Я утратила ощущение реальности.
– Поговори со мной.
Я развернулась и пошла к окну, движимая удивительным приливом энергии. Лиза последовала за мной. Следовало ей ответить, вымолвить что-то, неважно что, пусть даже сейчас с ней заговорит другая женщина, а не я. Ведь Лизина мать просто обязана была произнести какие-то слова, вот только женщина, которая сейчас жила во мне, перестала быть матерью, она снова превратилась в Мадлен двадцатилетней давности.
– Все в порядке, не волнуйся. Просто короткое затмение, извини… Я рада, что ты вернулась.
– Не понимаю, почему ты так отреагировала? Ты знакома с его отцом? С другой стороны, он пианист, по словам Натана…
Мой живот свело так, что я чуть не заорала от боли. Пианист.
То есть это не галлюцинации.
Джошуа здесь, Джошуа вернулся.
Я даже познакомилась с его сыном пару минут назад.
И теперь ничего, кроме этого дома на восточной стороне бухты, в котором я могла передвигаться с закрытыми глазами, больше не существовало. А он был погружен во мрак.
Дом никуда не делся, стоял на месте, прямо напротив меня. И в моем воображении всплыла картинка: Джошуа за роялем. Играет ли он сейчас? Сев за фортепиано, он забывал включить свет, поскольку был слишком поглощен музыкой и не обращал внимание на то, что стемнело.
И вдруг окно гостиной осветилось.
Его сын – у Джошуа есть сын, я не могла опомниться, но при этом была счастлива за него – вернулся.
В их общий дом.
На восточной стороне пляжа
Неожиданно вспыхнул свет. Я не шевельнулся, отчаянно дожидаясь возвращения своей галлюцинации. Ждал, чтобы Она снова появилась передо мной.
– Ну и паршивая погода! – заорал Натан.
Он уже забыл, каким тоном я с ним разговаривал и как он разозлился в ответ.
– Слушай, я тут встретил новых соседок. Девушка, Лиза, думаю, моя ровесница. Там была и ее мать, она какая-то странная. Ты наверняка знаешь ее… Она приняла меня за тебя.
Пелена окутавшего меня тумана разорвалась. Я снова стал мыслить ясно.
– Пойду приму душ, – продолжил сын. – Папа?
Я не ответил, я вообще не собирался ничего отвечать. Распахнув стеклянную дверь и не закрыв ее, я вышел на террасу.
– Папа! Ты свихнулся?
Я махнул рукой, чтобы он оставил меня в покое, и побежал по лестнице к пляжу. Бьющий по лицу ливень подтвердил, что я жив. У нее есть дочь. Дочь, которую я принял за нее. Иными словами, мне ничего не почудилось. Она здесь… Я должен ее увидеть.
Убедиться в том, что я не умер.
На западной стороне пляжа
На террасе дома напротив выросла фигура, и я сосредоточилась, чтобы получше ее рассмотреть. Он ли это? Дыхание зачастило. Мне показалось, что он взволнован и торопится. Я двинулась вдоль окна, чтобы не потерять из виду слишком хорошо знакомый силуэт. Я бы ни с чем не спутала его манеру спускаться по вырубленным в скале ступеням, не задумываясь об опасности и не держась за перила, чтобы поберечь руки.
Это был он. Джошуа.
Он спрыгнул с последних ступенек и приземлился на песок.
На восточной стороне пляжа
Мои ноги погрузились в песок. Мне потребовалось сколько-то секунд, чтобы все осознать и поразмыслить. Руки понемногу переставали дрожать. По-моему, я уже давно не рассуждал так здраво. Я был сейчас самим собой, постоянная взвинченность покинула меня. Могу ли я помчаться на противоположную сторону бухты? Такой вопрос не стоял. Пора положить конец ожиданию. Ноги понесли меня к ней.
На западной стороне пляжа
Он заколебался, идти ли. Нет! Он обязан прийти. Я должна снова быть с ним. Увидеть его. Попросить прощения. Я подхватила с кресла шерстяную куртку и вышла на террасу.
– Что ты делаешь, мама? Там дождь! Это неразумно. Ты слишком слаба!
Я подошла к ней, взяла ее лицо в ладони и осторожно сжала.
– Я вернусь, Лиза, не беспокойся. Оставайся в тепле.
Я отпустила ее и упросила свое тело потерпеть и дать мне достаточно сил. Я прошла так быстро, как только могла, к калитке вверху перед лестницей. Щеколда воспротивилась и не поддавалась. Я с яростью встряхнула калитку, пытаясь не зарыдать от бессилия. Щеколда наконец-то подчинилась. Я вытерла мокрое от дождя лицо.
Что это, подарок перед последним вздохом?
Я застыла на середине лестницы, ветер принес голос Лизы, ошеломленной моим поведением. Она звала меня. Я крикнула, чтоб она не волновалась, я знаю, что делаю. Потребовала, чтобы она доверяла мне.
Я не могла повернуть назад, забаррикадироваться за ставнями и забыть, что Джошуа здесь, совсем рядом.
Глава девятнадцатая
На полпути между западной и восточной сторонами пляжа
Спускающаяся ночь укутывала их, скрывала, защищала.
Мадлен наконец-то добралась до песка. Ей пришлось бороться с головокружением, которому она приказала не приближаться, оставаться на расстоянии. Джошуа больше не нужно было спешить, бежать к ней. Она перестала быть миражом. Он обрел покой. Она всегда его успокаивала. Ему стало ясно, что теперь он не совершит прыжок.
Мадлен поискала Джошуа взглядом, ей мешал дождь. Пютом она его увидела. Сердце забилось быстрее – настолько, что она подумала: сейчас ее тело растает под натиском эмоций. Она не ожидала, что все будет так отчаянно сильно. У него по-прежнему есть эта власть над ней, но как такое возможно?
Джошуа сделал еще несколько шагов, потом остановился. Она должна возвратиться к нему. Присоединиться к нему. Ее задача – вернуть его. Их последнее неудавшееся свидание должно наконец-то состояться. Поэтому он подавил порыв первым преодолеть расстояние между ними. Он убедил себя быть сдержанным, сохранить голову холодной и заранее насладился победой над собой, одновременно любуясь женщиной, лихорадочно устремившейся к нему. Он чувствовал, что она потрясена. Он выиграл.
Мадлен замедлила шаг, убеждая себя, что все еще возможно. Вдруг она не умрет. Или развернется, забудет, что он здесь, и вернется домой. Ей захотелось рассмеяться. Над злой выходкой судьбы. Над собственной слабостью и глупостью. Как ей пришло в голову, что она найдет силы бороться с этим влечением? Она смаковала каждый миг на пути к нему. Не будет двух встреч после разлуки. Будет только одна, и ее они переживают сейчас. На последних метрах ноги едва несли ее.
И вот она стоит перед ним. Наконец. Джошуа запретил себе следовать их ритуалу. Не взял Мадлен за руку, не погладил ладонь большим пальцем, как делал это всегда, когда они встречались после слишком долгой разлуки. Он не хотел ее пугать. Как и раньше, он возвышался над ней. Она не выросла. Эта мысль вызвала у него улыбку. Она постарела, была как будто уставшей, измученной, но от этого стала еще красивее. Ее красные губы, морщинки вокруг глаз, сами глаза такого необычного цвета – зеленая радужка с тонкой золотой каймой. Ее хрупкая шея, открытая, невзирая на холод. Ему нравилось класть на нее ладонь. Обнимать ее. Защищать.
Рядом с Мадлен Джошуа, как и прежде, казался еще выше, а она с ним по-прежнему ощущала себя слабой и ломкой. Ничего не изменилось: его жесткий и беспокойный взгляд заставлял ее, как когда-то, считать, что она для него открытая книга. Он постарел, но возраст лишь усилил его харизму. Он был еще более усталым и мрачным, чем когда-то. И в результате еще более привлекательным. В прежние времена ее любимым занятием были попытки разгадать его тайну. Он и тогда сильно волновал ее, и сейчас почти сразу, через несколько мгновений после встречи, она почувствовала то же самое. Он притягивал ее, придавал ей уверенности. С ним она жила. Была живой. Живой и выбитой из равновесия самим его присутствием. Она была счастлива, хотя не должна бы.
– Мадди… ты вернулась…
Мадди… Так ее называл только он. Это было их личное имя, никто больше никогда его не произносил. Как только она услышала этот низкий голос, у нее из глаз брызнули слезы.
Они наблюдали друг за другом, словно загипнотизированные противники.
Он запаниковал. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ему надо убедиться. Его рука поднялась и невероятно медленно потянулась к лицу, о котором он грезил и днем и ночью. Она не отрываясь смотрела на приближающиеся к ней пальцы, усмиряя себя, не давая себе двинуться навстречу его прикосновению, о котором столько лет мечтала. По которому тосковала с того момента, как он в последний раз до нее дотронулся.
И он наконец коснулся ее, узнал нежность ее кожи, которую так и не забыл. Она задрожала. Его холодная, сильная и нежная рука. Мадлен зажмурилась от удовольствия.
– Ты настоящая.
Она прижалась к его ладони щекой, его пальцы гладили ее и стирали стекающую слезу.
Он был настоящим. И этот жест был реальным. Излишне реальным.
Она глубоко втянула воздух, ощутила его аромат и отступила, открыв глаза.
Он склонил голову набок, и в этом движении было удивление. На его лице появилась лукавая улыбка, которую она тогда, давно, так любила. Она робко ответила ему такой же улыбкой. И сразу пожалела об этом, пораженная воспоминанием об их встрече: так она улыбнулась ему, когда их взгляды встретились впервые и она в ту же секунду влюбилась в него.
– Мне пора возвращаться, Джошуа. Моя дочь будет волноваться.
Ее нежный хрипловатый голос не изменился. В нем звучала самая красивая гармония, которую ему когда-либо доводилось слышать.
Он снова улыбнулся ей. Она улыбнулась ему.
Потом она развернулась и пошла к своей лестнице, стараясь не спотыкаться.
Она была пьяной. Опьянела от вопросов, от потрясений. И от чувства вины. Ужаса. Сожалений.
А он был пьян от счастья.
Глава двадцатая
На западной стороне пляжа
Я должна вернуться домой и не упасть у него на глазах. Не дать головокружению унести меня, пока я иду по пляжу. Он не должен увидеть меня такой. Я не допущу, чтобы он все понял. Скрою свою боль, свое изнурение. Когда я подошла к первой ступеньке лестницы, мне представилось, будто меня ждет восхождение на вершину горы. Подъем был нескончаемым, а ноги – такими тяжелыми и слабыми, как никогда раньше. В конце концов я добралась до террасы. Увидев меня, Лиза бросилась навстречу. Я жестом остановила ее. Она застыла, ничего не понимая. Я посмотрела вниз и вдаль. Я была права: Джошуа так и стоял на пляже. Как когда-то давно, в молодости. Тогда он тоже ждал, пока я скроюсь в доме, и только потом уходил. Каждое расставание, пусть на несколько часов, было мукой для нас обоих. Мое истерзанное болью тело помнило о том, как ему было тяжело вдали от Джошуа.
Уходи, Джошуа. Умоляю тебя, уходи.
Чтобы подойти к дочке, я пыталась почерпнуть силы из ресурсов, которых у меня больше не осталось. Когда я все же очутилась рядом с ней – там, где он уже не мог ничего разглядеть, – я протянула ей руку. Лиза поймала меня в объятия и быстро увлекла внутрь дома, в безопасность. Я повисла на ней.
– Мама… Зачем ты довела себя до такого состояния? Что тебе пришло в голову?
– Прости, – всхлипнула я, коря себя за зрелище, которое устроила для дочери.
Я не думала о ней, не принимала в расчет ее переживания и страхи. Не ценила ее жертву: она поставила на паузу собственную жизнь, чтобы получить удовольствие от того маленького отрезка моей, который еще оставался. Я беспокоилась только о себе. Мне стало стыдно за свое отношение к дочке. Лиза заботилась обо мне, делала все, чтобы я меньше страдала, а я уничтожала то, чего она добивалась, как если бы совсем не считалась с ней.
Джошуа всегда вырывал меня из реальности, и через столько лет ничего не изменилось.
Лиза, поддерживая, отвела меня в ванную и помогла сесть на край ванны.
– Хочешь, помогу тебе принять горячий душ? Тебе обязательно нужно согреться. Могу остаться с тобой, если хочешь.
Я отказалась, мотнув головой. Не надо окончательно превращать ее в сиделку. Она принесла мне сухую одежду и бесшумно закрыла за собой дверь, не произнеся ни слова.
Горячая, почти обжигающая вода текла по моей заледеневшей коже. Отчего я дрожала на самом деле? От холода, ветра, дождя? Нет. Они тут ни при чем. Это шок от новой встречи с ним. Невероятно. Раньше я бы даже не попыталась, пусть на несколько секунд, представить себе ее возможность. Такое допущение причинило бы мне слишком сильную боль. Зачем позволять той щемящей тоске, с которой я прожила столько лет, еще больше разрастаться?
Только что все изменилось: он здесь, совсем рядом.
При самой мысли об этом сердце начинало колотиться. Я снова и снова прокручивала в памяти, как бежала к Джошуа. В тот момент никто и ничто, даже рыщущая поблизости смерть, не помешали бы мне приблизиться к нему. Чего я стремилась добиться? Хотела ли все же насладиться свиданием, на которое не явилась и которое скрепило наше расставание? А чего ожидал Джошуа, идя ко мне, на что надеялся? В его взгляде, устремленном на меня, был прежний накал. Он боялся, как бы я не оказалась галлюцинацией. Он не забыл меня. Ему нужно было коснуться меня. И ко мне вернулось единственное желание: пусть он дотрагивается и дотрагивается до меня. Мне так хотелось снова пройти по пляжу и продолжить нашу встречу. Но как такое возможно через столько времени?
С того дня, когда я его покинула, прошло больше двадцати лет. Я упрятала Джошуа в самые дальние тайники своей души.
А теперь я вновь обрела его, и неистовая сила потянула меня к нему.
Да, я обрела его, когда умирала.
Лиза, не прерывая моего молчания, заставила меня съесть тарелку супа. Я согласилась, не возражая. Я не была голодна, но мне надо было восстановить силы, да и просто прийти в себя. За ужином Лиза наблюдала за мной, ждала, когда я заговорю и все объясню.
– Мне пора ложиться, – объявила я, когда она убрала со стола.
Лиза напряглась.
– Мне надо лечь, пойдем со мной, и можешь задавать любые вопросы.
Ее плечи расслабились, напряжение схлынуло. Перед тем как идти в спальню, я направилась к окну. Напротив горел свет, я различала за окнами движение, значит, он пришел домой и теперь наблюдает на расстоянии за мной, как делал это раньше, если каждый из нас был у себя. Я положила руку на стекло, словно посылая ему знак.
– Можешь погасить свет, Лиза, я сейчас.
Я не разрешила ей затворять ставни и задергивать занавески, что она проделывала каждый вечер перед сном. Я не закрывала окна с того дня, когда мы с сестрами перестали ночевать в общей спальне и каждая из нас обзавелась собственной. Я любила, чтобы меня будил свет дня, летнее солнце, ветер, дождь. Эта привычка окончательно закрепилась после встречи с Джошуа – так, думала я, я буду ближе к нему. Ну или не так далеко, во всяком случае.
Этим вечером я вернулась к себе прежней.
К Мадди.
Лиза уселась по-турецки в ногах моей кровати и нервно мяла руки.
– Тот, с кем ты встретилась на пляже…
– Джошуа.
– Отец Натана.
– Похоже на то…
– Он связан с летом, когда тебе было шестнадцать?
– Да, и со всеми последующими годами, вплоть до моих двадцати трех. Но перед тем как продолжить… я должна попросить у тебя прощения.
Она нахмурилась.
– Извини за риск, который я на себя взяла. Я за это заплачу, и ты за это неизбежно заплатишь.
Она печально кивнула.
– А еще, – тяжело вздохнув, продолжила я, – извини за твоего отца.
– Почему ты заговорила о папе? Не вижу связи.
– Скоро поймешь. Он очень много для меня значит, на этот счет у тебя не должно быть сомнений. Я любила твоего отца. Я и сейчас его люблю, тебе это известно, но…
– Мама, у тебя была первая любовь, с какой стати мне на тебя обижаться?!
– Джошуа гораздо больше, чем первая любовь. Он самая большая моя любовь и останется ею до моего последнего вздоха. Моя единственная и самая главная любовь… Его никто не смог превзойти, даже лучший из мужчин, даже твой отец.
У нее изумленно расширились глаза.
Какое же облегчение – наконец-то произнести это вслух, повторить еще раз. Моя любовь к Джошуа возвращалась из изгнания. Я больше не обязана ее замалчивать, как если бы ее не существовало. Как если бы Джошуа не был частью моей жизни.
– Ты больше никогда его не видела?
– Нет… ни разу с тех пор, как уехала отсюда.
– И Сюзанна с Анитой не знали, что он здесь живет?! С ума сойти.
Я невольно улыбнулась.
– Джошуа умеет, когда надо, сделаться невидимкой… Тенью… Подозреваю, что ему не очень-то хотелось встречаться с твоими тетями.
– И что ты почувствовала, поняв, что он здесь?
– Это невозможно описать… Мне трудно тебе об этом рассказывать, я боюсь обидеть твоего отца.
– Не волнуйся, мама… я привыкла к тому, что вы не вместе… Я уже большая девочка. Вы с ним очень близки… но в то же время я всегда удивлялась, почему ты не начала новую жизнь? Наверное, поэтому? Из-за него?
– Но и твой отец не построил ничего нового!
– Он женат на агентстве путешествий!
Мы обе громко и растроганно расхохотались.
– Но что он, Джошуа, сказал тебе на пляже? Он так же потрясен, как и ты? Думаешь, он все еще тебя любит?
Похоже, моя дочь настроена романтично. Ее горящие глаза это подтверждали.
– Мне кажется… и для него ничего не изменилось. И… и он назвал меня Мадди.
– Мадди?
– Он всегда называл меня только так.
Пока он не появился, я не знала, что такое любовь. Хотя мне было уже шестнадцать, ничего похожего на влечение я не испытывала. Несколько дней после нашей первой встречи мы сохраняли изрядную дистанцию и не перекинулись ни словом, а только часами пожирали друг друга глазами. Он скользил взглядом по моему телу, и я открывала для себя желание – резкое, мучительное. Ожидание его прикосновения причиняло боль, мне нужны были его рот, губы, руки, все его тело. Я терялась, не понимая, что со мной происходит. Мы были только вдвоем среди остальных, которые перестали для нас существовать. А потом однажды утром, когда я встала раньше всех, потому что сон меня покинул из-за Джошуа, занимавшего все мои мысли, я пошла на террасу встречать восход солнца. Он стоял у подножия лестницы. Ждал меня. Нисколько не раздумывая, полураздетая, я босиком сбежала к нему. Он улыбнулся и протянул мне руку, помогая спуститься с последней ступеньки. Мы наконец дотронулись друг до друга. Он просто шепнул: “Здравствуй, Мадди”.
– Потрясающая история, мама.
– Я не уверена в этом, Лиза… Я ведь не прожила всю свою жизнь с ним… потому что наш роман… Я ушла от него, Лиза, я ушла от него… И я не готова снова причинить ему боль. Если он все еще любит меня, как я его, то когда он услышит, что я вот-вот умру… – мой голос надломился.
– С ним случится то же, что с нами со всеми, мама, он будет раздавлен.
Мы бесконечно долго смотрели в упор друг на друга. Я протянула к ней руку, она изо всех сил вцепилась в нее.
– Сегодня вечером, мама, мы не имеем права плакать. Это прекрасная история, как бы ты к ней ни относилась… Расскажи мне о вас. Расскажи мне о нем… Я хочу познакомиться с ним…
Лиза унаследовала благородство своего отца и сейчас еще раз доказала это.
– Как же рассказать тебе о Джошуа?
Где взять слова, которые будут на уровне раскаленности наших отношений? Нас обоих унесло волной.
Восхитительной и разрушительной волной.
С ним я была надежно защищена и одновременно в опасности. Я шла по непрочной и не кончающейся проволоке. Моя метаморфоза совершенно сбивала с толку родителей и сестер. Все представления моих родных обо мне в одночасье разлетелись в клочья. До Джошуа я была маленькой девочкой, а после нашей встречи перед ними предстала женщина, мгновенно превратившаяся во взрослую, отчаянно влюбленная, страдающая без сердца и тела любимого, если его не было рядом. С другой стороны, им оставалось только принять эти перемены, поскольку они понимали, что я – пока еще – это я, пусть и освободившаяся от всех пут и признаков робости. С Джошуа я самоутверждалась, верила в будущее, в себя, в него, в нас.
Между нами все развивалось очень быстро, очень мощно, на очень высоком уровне. Наши тела притягивало друг к другу, словно намагниченные, наша музыка вела перекличку, наши души перетекали одна в другую от единственного взгляда в лихорадочной тишине. Мы делали друг друга сильнее, восполняли все, чего другому не хватало, и одинаково пылко восхищались друг другом. У меня была власть над ним. У него была власть надо мной. Мы зависели один от другого, и каждая разлука между школьными каникулами переживалась нами как пытка, от которой наше взаимное притяжение становилось лишь мощнее. Все, в чем мы нуждались, – это всегда быть рядом, играть вместе на рояле и окончательно стать единым целым. Даже расставаясь, мы продолжали быть недосягаемыми для внешнего мира. Несокрушимыми в нашей любви. Сюзанна и Анита все время пробовали воззвать к моему разуму, заставить спуститься с небес на землю, но в результате я только отдалилась от них. Я не допускала никакой критики, противилась любой попытке поставить нашу любовь под вопрос, отметала самые невинные замечания и уж тем более сомнения.
Я закончила школу, мне исполнилось восемнадцать лет, и я приняла радикальное решение, никому не позволив остановить меня: я ухожу из семьи, чтобы жить с Джошуа. Он же просто поставил свою мать перед фактом.
Несмотря на слезы, крики, драмы, в конце концов разлучившие нас, это были самые прекрасные годы моей жизни, посвященные двум нашим страстям – любви и музыке. Благодаря своей фамилии, Джошуа к тому времени был уже вхож в музыкальную среду, и он сделал так, чтобы мою игру услышали. Но при этом скрывал нашу связь, пока я не заслужила признания. Он не сомневался, что я отвергну любые поблажки, которые могло бы обеспечить имя его отца. И он уважал меня за такую позицию. Благодаря Джошуа, я стала гордой и наконец-то согласилась признать за своим эго право на собственное место. Я сумела пройти крещение огнем. Очень скоро мой талант оценили по достоинству, и вовсе не из-за моей связи с Джошуа. Я существовала как независимая величина. И тогда стартовала наша карьера профессиональных пианистов, хоть мы и были еще очень юны. Мы всегда выступали в одних и тех же местах, чтобы никогда не расставаться, и часто играли дуэтом. На сцене два наших рояля объединялись, словно две части единого целого: музыка уносила нас в наш собственный мир, мы играли, не отрывая друг от друга взглядов.
– С ума сойти, мама, просто потрясающе… Ты действительно выступала с концертами? Где?
– Да всюду… Свое первое кругосветное путешествие я совершила не с твоим отцом, а с Джошуа.
– У тебя что-то осталось с тех времен? Фотографии? Видео? Покажи мне.
– Я избавилась от всего… было слишком тяжело… я никогда бы из этого не выбралась, будь у меня хоть малейшая возможность снова все увидеть или услышать. Я прежняя исчезла. Вычеркнула себя из мира музыки и из жизни Джошуа. Именно потому я больше никогда сюда не возвращалась и, главное, ни разу не коснулась пальцами клавиш. Ты не можешь себе представить, как глубоко я провалилась, какую тяжелую травму нанесла твоим бабушке и дедушке, твоим теткам. Мне понадобилось десять лет, чтобы вынырнуть на поверхность и перестать быть собственной тенью…
Я вернулась домой к родителям, уничтоженная и полная стыда. Разрушенная страстью, от которой сбежала. Сломленная мощью отношений, от которых сама отказалась. Мама и папа были чудесными людьми, идеальными родителями: они простили мне и мое отдаление, и безумие влюбленности, они распахнули передо мной дверь своего дома, были терпеливы, лечили меня своей деликатной любовью, ни о чем не спрашивая и не пытаясь доискаться, кто вынудил меня совершить немыслимое. Что до Сюзанны и Аниты, они потребовали, чтобы я все объяснила, хотели услышать о событиях, заставивших меня оставить Джошуа. Они хорошо относились к нему, но всегда сомневались в его цельности и опасались его слабостей. Поэтому они, не колеблясь, расковыряли рану. Со временем я начала их понимать, они хотели спасти меня от этой одержимости, излечить от невероятной и болезненной страсти, грызущей меня. Правда, они очень быстро поняли, что так я уже никогда больше не полюблю и что мне будет невероятно трудно, если не невозможно, еще раз поддаться чувствам.
Единственным человеком, которому я описала эту историю, был Васко. Как я говорила Лизе, Васко был в курсе всего, вплоть до мельчайших подробностей. Когда стало очевидным, что между нами что-то зарождается, меня с умноженной силой настигли воспоминания о Джошуа. Его лицо, запах, голос преследовали меня, стоило Васко ко мне приблизиться. Чтобы избавиться от этого бремени, быть честной с Васко и предоставить ему возможность осознанно сделать выбор, остаться со мной или отдалиться, я все ему рассказала. И он ответил с присущей ему восхитительной простотой: “Никогда не слышал о такой любви, какую пережила ты. Я не потребую и не буду ждать от тебя такой же”.
– Почему ты бросила его, мама?
При воспоминании о той фатальной минуте и последовавшем за ней мучительном решении я едва не завопила.
– Ты услышала красивую, невероятную, потрясающую часть истории страсти… Но у нее есть и мрачная сторона. Ия прошу тебя оставить мне право на этот секрет. Секрет моего расставания с Джошуа. Пожалуйста…
– Всего один вопрос.
Я сдалась и кивнула.
– Это он виноват, он сделал тебе больно? Из-за этого между вами все было кончено?
– Джошуа категоричен и бескомпромиссен, но никогда-никогда, клянусь тебе, он не поднимал на меня руку. Нам причинил зло, много зла, один человек. В особенности ему, Джошуа, ты даже не можешь себе представить, каким большим было это зло. И тем лучше, что не можешь.
– То есть, покинув его, ты все потеряла?
– Не согласна, ведь у меня есть вы – ты и твой отец.
– Мы же не говорим обо мне и папе, мы говорим о тебе! Ответь мне, мама.
– Я похоронила все – и Джошуа, и музыку – в глубинах своей души. Я отказалась от той, кем была, и стала другой – чтобы выжить.
– Это нечестно.
– Это жизнь… Я сделала выбор и несу за него ответственность. Ия была счастлива. Ты моя самая большая радость.