– Где ты был? – спросила Гунвор.

– Переночевал на крыше, в центре, – ответил я.

– Бросай пить, Карл Уве, – сказал Ингве, – мы за тебя переживали. Ясно тебе?

– Да, – ответил я, – простите. Сейчас мне бы поспать. А то я с ног валюсь.

* * *

Когда я проснулся, мы с Гунвор вышли поговорить. Я убеждал ее, что все, сказанное мною, – неправда, я не знаю, почему я вообще такое наговорил, просто я пьяный и я трезвый – два разных человека, она же знает; но я люблю тебя, я же люблю тебя, повторял я, и хотя мои слова, которых я даже не запомнил, так и повисли между нами, мы с Гунвор не расстались и дорожили этим, по крайней мере я. Я решил завязать с выпивкой, ведь это она порождает все мои проблемы, однако на следующий день снова пошел в бар, в свой последний вечер в Рейкьявике, – утром я собирался вернуться в Норвегию вместе с Ингве, Бендиком и Осе, а Гунвор – остаться еще на несколько недель; мы давно так договорились, и я считал это правильным, для меня жизнь здесь себя исчерпала, то, что прежде казалось чудесным, – огромное небо, продуваемые ветром улицы, бассейны и кафе, сочинительство по ночам, поездки за город по выходным, – словно стало заражено, опутано моим внутренним мраком, душевным несовершенством, и меня манил Берген, работа в Саннвикене и возможность снять с себя ответственность.

Гунвор и Осе рано ушли домой, Ингве и Бендик тоже засобирались, Ингве чуть ли не за руку меня тянул, но бары еще не закрывались, значит, и домой идти было глупо; да вы идите, я догоню. Что ты тут будешь делать один, спросил Ингве. Я, может, знакомых встречу, ответил я, кто знает, что будет.

Так оно и случилось. Заглянув в «Фильмбарин», я увидел у стойки Эйнара. Он помахал мне и улыбнулся, я подошел к нему, мы пили и болтали, пока бар спустя час не закрылся. Нас пригласили какие-то его знакомые, и вскоре мы уже сидели в квартире на чердаке, где кроме нас собралось еще человек пять-шесть, все с бокалом виски в руках.

Я закурил, а Эйнар, едва заметно улыбнувшись, склонился ко мне.

– У тебя хорошие рассказы, – сказал он.

Я уставился на него:

– Ты о чем?

– О твоих рассказах. Они хорошие. У тебя талант.

– А ты почем знаешь? – Я вскочил. – Ты что, читал их? Откуда…

– Я их скопировал, когда чинил ваш компьютер, – сказал он, – ты же никогда не говорил, чем занимаешься. Вот мне и стало интересно. Я увидел твой файл и скопировал его.

– Мразь! – завопил я. – Жалкое дерьмишко!

Я развернулся и выскочил вон с сигаретой в одной руке и бокалом в другой, выбежал во двор, где чуть было не швырнул бокал в стену, но опомнился, напился я не настолько, поэтому поставил бокал на трансформаторную коробку или что-то вроде того, на маленький шкафчик на стене, вышел на улицу и зашагал вниз, к зданию парламента, а оттуда вверх по холму, к нашему дому, где все крепко спали.

* * *

Спустя полгода жизни посреди Атлантики, на черном и почти голом острове, деревья под крылом самолета казались нереальными, а когда через несколько часов мы бродили по улицам Копенгагена, теплым и многолюдным, по пышным зеленым паркам и аллеям, это смахивало на рай, слишком красивый, чтобы быть настоящим, на мир, какого не бывает.

Я рассказал Ингве о странной истории с Эйнаром, Ингве покачал головой и ответил, что он хоть и видел Эйнара лишь мельком, тот ему не особенно понравился. Строго говоря, в том, что он прочитал мои рассказы, ничего страшного не было, и, уже выскочив во двор, я даже пожалел, что так обошелся с Эйнаром, – надо было, наверное, порасспросить его, выяснить, что он думает о рассказах. Но это не главное, главное в том, каким образом он добрался до них и почему он так сделал.

Кто копирует чужие личные файлы? И зачем он об этом сообщил?

Чего он вообще к нам прицепился?

Есть проблемы чисто географические, вот и эта тоже. Когда позже в тот же день мы через крутящиеся двери вышли из бергенского аэропорта и направились к остановке автобусов, в голове у меня уже не было ни Эйнара, ни Исландии. Конец мая в Бергене – это зеленые горные склоны, светлые вечера, веселые люди, жизнь во всем ее трепете. В такие вечера нельзя идти спать, нас тянуло на улицу, где воздух – теплый и прозрачный, где в кафе и ресторанах полно народа, а на едва потемневшем небе едва заметно мерцают звезды.

На другой вечер я постучался к Эспену. Я полгода его не видел, для меня это был долгий срок, ведь прежде мы общались чуть не каждый день. Я рассказал про Исландию, он рассказал, что происходило тут, он весь год изучал философию и писал.

– И как пишется? – спросил я.

– Закончил рукопись, – ответил он.

– Отлично! – обрадовался я. – Уже отправил?

Он кивнул:

– И ее приняли.

– Приняли? То есть тебя напечатают? – Почернев от зависти, я вымученно улыбнулся.

Эспен опять кивнул.

– Это же отлично! – воскликнул я.

Он улыбнулся и крутанул зажигалку на доске, которую использовал вместо стола.

– А какое издательство?

– «Октобер». И редактор мне достался очень хороший. Торлейв Грюэ.

– А название придумал?

– Думаю, «Медленный танец из горящего дома».

– Хорошо. Хорошее название. Когда выйдет. Осенью?

– Да, скорее всего. Там еще надо кое-что доделать.

– Да понятно, – сказал я.

На кухне зашипела кофеварка. Эспен встал, вышел и вернулся с двумя чашками дымящегося кофе.

– Ну, а сам-то, – начал он, – написал что-нибудь в Исландии?

– Чуть-чуть. Несколько рассказов. Не сказать чтоб особо удачных, но… По крайней мере, поработал.

– В «Виндюет» осенью будет номер для дебютантов, – сказал он, – я как узнал, сразу о тебе подумал. Может, отправишь туда? Я вот уже отправил.

– Хуже не будет, – согласился я, – лучше один отказ в руке, чем десять изданий в небе.

– Ха-ха.

Зависть грызла меня еще с час, и все это время я не желал ему добра, но потом она отступила, Эспен всегда занимал иное место, чем я, – еще когда я только с ним познакомился, он уже писал выдающиеся произведения; если кто-то из моих знакомых и заслуживает публикации, так это Эспен.

Ему двадцать один год, и его напечатают. Потрясающе. И ведь это он открыл для меня литературу. В нем напрочь отсутствует эгоизм, он ничего не приберегает для себя, не скрывает того, что пишет, не таит того, что открыл, Эспен не из таких, он всегда готов делиться, причем не для того, чтобы продемонстрировать щедрость, не для того, чтобы выставить себя в лучшем виде или сделать доброе дело, а оттого, что так устроен, он энтузиаст и готов делиться своим энтузиазмом со мной.

Так почему же не желать ему побыстрее издаться?

Я и желал ему этого от всего сердца. А если одновременно ощущал укол зависти, то оттого, что это отбрасывало тень на мою собственную жизнь.

– Какие планы на лето? – спросил он.

– Буду работать в Саннвикене. Еще, может, в Кристиансанн скатаюсь, навещу отца. Ну, и еще на несколько недель в Йолстер. А у тебя?

– Во всяком случае, съезжу в Осло. И надо подыскать новое жилье.

– Это еще почему?

– А ты разве не слышал? Нам велели съезжать. Дома сносят.

– Что-о?

– Да. До конца лета надо съехать.

– Вот дерьмище. Плохие новости.

– А может, вместе что-нибудь снимем?

– В смысле напополам квартиру?

– Ну да.

– Почему бы и нет? – согласился я.

* * *

В Саннвикене со мной оформили договор на месяц и, похоже, обрадовались мне – не пациенты, конечно, тем было все равно, а сотрудники, и я влился в рабочую обстановку, словно никуда и не уезжал. Рассказ о мужчине с чемоданом я распечатал и отправил в «Виндюет», хотя особых надежд и не питал, а нового ничего не создал: это отнимало чересчур много сил, да меня и не тянуло. Гунвор уехала подрабатывать в родную деревушку, поэтому в свободные вечера я в основном сидел дома и читал. Пару раз выбирался куда-нибудь с Ингве, изредка мы репетировали, но все это без огонька. За два года существования нашей группы мы дважды сыграли в «Хюлене», один раз – в «Гараже», записали демо и одну композицию в настоящей студии, песня вошла в сборник бергенских групп, и это было отлично, но если мы хотим добиться большего, то и выкладываться надо больше – вот только никому, похоже, особо не хотелось.

* * *

Однажды вечером мне не сиделось дома, на улице бушевало лето, сидеть в кресле и читать казалось почти кощунством, поэтому я вышел на улицу, пересек парк и заглянул в «Оперу». Там я наткнулся на Гейра, приятеля Ингве, которого я не знал, но который, пока я был в Исландии, жил у меня в квартире, я взял пива и сел вместе с ним и его друзьями. День был будний, народа было немного, но к нам подошли несколько знакомых девушек с факультета, я принялся болтать с ними, на одну из них, красивую блондинку, я давно положил глаз – замечая ее в читальном зале, я всегда радовался, хотя других причин, кроме ее красоты, вроде не имелось, и теперь, когда «Опера» закрылась, я, пребывая в прекрасном настроении, позвал почти всех к себе в гости, у меня еще оставались запасы купленной в аэропорту выпивки. Я пригласил Гейра, его друга, двух девушек и шестерых африканцев. С этими шестерыми я знаком не был, однако в «Опере» мы разговорились, и я подумал, что знакомых норвежцев у них, наверное, мало, возможно, они толком еще не привыкли к местной жизни, поэтому им я тоже предложил поехать ко мне – пить и болтать дальше. Тот, с кем я разговаривал, кивнул и улыбнулся. Однако сидя той теплой светлой ночью в такси, я думал не о них, а о блондинке, и она, расположившись на сиденье с противоположной стороны, наверное, тоже думала обо мне, потому что, когда мы приехали, я оплатил все три такси и мы уселись пить, – в «Опере» наша компания выглядела маленький, но в мою квартиру еле уместилась, сюда вообще хоть когда-нибудь набивалось одиннадцать человек? – девушка посмотрела на меня и принялась расспрашивать, чем я занимаюсь, как живу и что думаю о факультете и о них.

– О вас?

– Ну да. Просто ты с виду такой высокомерный.

– Я? Высокомерный?

– Ну да. Ты же еще Данте занимался и учился в Академии писательского мастерства. И кое-что соображаешь.

– Соображаю? Я же ничего не знаю.

Она рассмеялась, я тоже, мы пошли на кухню, девушка прислонилась к стене, я оперся на разделочный стол, мы болтали дальше, но слов я почти не слышал, а потом просто взял, наклонился и поцеловал ее. Подошел к ней, обнял ее, прижал ее к себе, мягкую, податливую и сговорчивую. Шепотом предложил ей пойти в соседнюю комнату. Там жил Юне, однако сейчас он уехал в Ставангер, и мы опустились на его огромный водяной матрас. О, какая же она была чудесная. Я навалился на нее сверху, она обхватила меня руками, но тут я уловил сзади какое-то движение и обернулся.

На пороге стоял один из африканцев. Он смотрел на нас.

– Выйди, – сказал ему я, – мы хотим побыть наедине.

Он не двинулся с места.

– Не стой тут, ты же понимаешь, – сказал я. – Will you please leave the room?[25]

Он не двинулся с места.

– Да не обращай внимания, – сказала девушка, – иди сюда.

Я послушался, и скоро все закончилось. Перевернувшись на спину, я увидел, как африканец выходит из комнаты.

– Быстро мы, – сказала она.

С издевкой?

Нет, она улыбнулась и погладила меня по щеке.

– Давно мне этого хотелось, – сказала она, – жаль, что быстро. Но мне пора. Уже поздно. Увидимся.

Она ушла, я заснул, а когда проснулся, в голове стучала боль, а в квартире никого не было. Исчезли две бутылки с выпивкой, а с ними и бумажник, который я оставил на полке для шляп.

В нем были все мои деньги.

Я сел и закрыл руками лицо.

Зачем я все это сделал?

Зачем? Зачем? Зачем?

* * *

Чувство вины не имело дна. Стыд сжигал меня с момента, как я просыпался, и пока вновь не засыпал. Мысль о содеянном не покидала меня. Она прилепилась ко мне намертво.

Вот что действительно ужасно. Когда чувства раздирают тебя на куски. И я сам виноват, сам это натворил.

Почему, почему, почему?

Мне же не хотелось. Мне хотелось вести тихую, спокойную и мирную жизнь с Гунвор, и все, ничего сложного, с этим любой справится. Гунвор – изменяет ли она мне? Делала ли она что-либо подобное?

Нет, разумеется, нет.

А приходили ли ей когда-нибудь в голову подобные мысли?

Нет, разумеется, нет.

Она честная, прямая, искренняя, добрая и хорошая.

Нельзя, чтобы она узнала.

Блондинка говорила, что летом собирается работать в отеле в Хардангере, и на следующий день я позвонил туда и попросил соединить с ней. Я боялся этого разговора, унизительного и недостойного, но неизбежного, деваться мне было некуда. Услышав мой голос, девушка обрадовалась.

– Привет! – сказала она. – Рада слышать!

– Я вот зачем звоню, – начал я, – у меня есть девушка. И знать о том, что произошло, ей нельзя. Обещаешь, что никому не скажешь? Что все останется между нами?

Она помолчала.

– Конечно, – сказала она наконец, – ты мне звонишь это сказать?

– Да.

– Ладно.

– Ладно?

– Пока.

– Пока.

* * *

Прошло много часов, прежде чем я позвонил Гунвор – мне хотелось, чтобы случившееся по возможности не омрачало наше общение.

Разумеется, она обрадовалась. Разумеется, она по мне скучала. Разумеется, с нетерпением ждала встречи со мной.

Я знал, что недостоин ее. И все же изворачивался. Я врал, и мы отдалялись друг от друга, хотя она этого и не понимала. Я ненавидел себя, мне следовало порвать с ней, не ради себя, а ради нее, она заслуживает лучшей участи.

Почему же я этого не сделал?

Я почти решился и все же не смог.

На следующее утро я сел в автобус и поехал в Саннвикен, находя в этом утешение – даже в больничном запахе, даже в неутешительном зрелище, которое представляли собой эти люди, сданные сюда на хранение, было утешение. В этом жизнь, и в том, что я делаю, тоже жизнь. Мне от нее не увильнуть, мне придется ее принять. Что сделано, то сделано. Сейчас я раздавлен, и это будет продолжаться несколько недель, однако время все сглаживает, даже самое ужасное, образуя прослойку, минута за минутой, час за часом, день за днем, месяц за месяцем, и оно такое огромное, что события в конце концов растворяются и исчезают. Они никуда не деваются, но от них тебя отделяет время, минуты, часы, дни и месяцы, так что события больше не ощущаются. А важны как раз ощущения, а не мысли или воспоминания. Я медленно освобождался, все время цепляясь за мысль, спасительную мысль: если Гунвор не знает, то ничего не было.

Ничего и не было – она вернулась, и сперва во мне всколыхнулся стыд, я лжец и изменник, плохой и злой человек, несколько недель, когда она была рядом, я ни о чем другом и не думал, а потом все утихло, превратившись в неотступное, но усмиряемое ощущение где-то на границе сознания.

От ее улыбки мне делалось больно; когда она говорила, что любит меня и что я лучшее, что с ней случилось, – мне делалось больно. А потом боль прекратилась.

* * *

Мы с Эспеном чуток поискали квартиру, посмотрели парочку, ни одна не понравилась, и в итоге мы разъехались – Эспен снял квартиру за городом, я въехал в коллективное жилье в Нёстете, где прежде жил Асбьорн.

Однажды мне пришло письмо из «Виндюет». Остановившись возле почтовых ящиков, я наспех вскрыл конверт и пробежался глазами по строчкам. Они получили свыше тысячи пятисот текстов, выбрали из них тридцать, в том числе и мой.

Что-то не сходилось, и я снова перечел письмо.

Да, так и есть. Мой рассказ приняли для номера дебютантов.

Я спустился в свое новое жилище, уселся в кресло и опять прочел письмо.

Где-то ошибка. Видимо, им наприсылали крайне некачественных текстов. Но полторы тысячи? От полутора тысяч авторов? Неужели все они настолько плохи?

Нет, вряд ли.

Значит, спутали меня с кем-то. Каким-нибудь Крамсгором, или Кнутсгором, или еще кем-нибудь.

Я расхохотался.

Меня приняли!

* * *

Через несколько дней меня призвали на альтернативную службу. В конце осени мне предстояло поехать в Хюстад, а оттуда отправиться куда-нибудь на шестнадцать месяцев. Меня это устраивало, два с лишним года в Саннвикене – более чем достаточно, а учиться не тянуло.

Я по-прежнему работал в больнице и писал рецензии на книги для «Студвеста», а еще Ханс предложил мне делать интервью, в первую очередь с писателями, ведь это как раз моя сфера, но также с учеными и другими интересными для студенческой газеты людьми. В остальном с газетой я дела не имел – только забегал туда, брал маленький диктофон, записывал интервью, дома набирал его на компьютере и относил в редакцию. Ханс считал, что получается у меня хорошо, и, по его словам, многие другие тоже так думают.

Прямо перед отъездом в Хюстад я получил по почте два экземпляра дебютантского номера. Я открыл на странице с моей новеллой, рядом с заголовком «Дежавю» разместили мою фотографию, увеличили маленький паспортный снимок, в колонке с информацией об авторе стояло мое имя, год рождения и профессия, в качестве которой я указал «безработный». Смотрелось неплохо, я не рисуюсь, не выделываюсь, вот уж нет, и почти ничего о себе не рассказываю.

О дебютантском номере написали во всех крупных газетах, во многом потому, что в предыдущем аналогичном номере, выпущенном в 1966-м, напечатали тексты писателей, впоследствии прославившихся, – Эйстейна Лённа, Эспена Ховардсхолма, Кнута Фалдбаккена, Хьерсти Эрикссон, Олава Ангелла и Тура Обрестада, поэтому, когда сейчас, спустя двадцать шесть лет, «Виндюет» вновь решился на подобный номер, многие надеялись, что подрастающее поколение такое же сильное. Большинство, однако, пришло к выводу, что надежды не оправдались. Во всех рецензиях упоминались наиболее перспективные авторы; моего имени среди них не было. Оно и неудивительно – мой рассказ в числе слабейших, его, наверное, вообще зря выбрали. Когда я долетел на самолете до Молде, а там сел в автобус до Хюстадвики, я отстранился от всего этого. Мне скоро двадцать четыре, несколько лет жизнь моя никуда не двигалась, я не развивался ни в каком направлении, не делал ничего нового, существовал по инерции, которая сложилась в первые месяцы моего пребывания в Бергене.

Сейчас, глядя по сторонам, я не видел ни единого просвета, повсюду было более-менее одно и то же. Поэтому альтернативная служба представлялась мне подарком. Она позволяла отложить все на шестнадцать месяцев. Больше года за меня будут все решать, лишат ответственности за собственную жизнь, по крайней мере за ту ее часть, что связана с учебой, работой и карьерой.

* * *

Как-то раз рано утром кто-то из персонала постучался ко мне в комнату и, разбудив, попросил подойти к телефону. Было всего шесть утра, значит, что-то случилось, я поспешил к телефонной будке в конце коридора и поднес к уху трубку.

– Алло? – сказал я.

– Привет, это мама.

– Привет.

– Карл Уве, боюсь, у меня плохие новости. Дедушки не стало. Сегодня ночью.

– О нет.

– Он умер по дороге в больницу. Вечером позвонила Хьеллауг, она вызвала скорую, а Юн Улав поехал к нему. Он был там, когда дедушка умер. Думаю, дедушка не мучился. Все произошло быстро.

– Хоть это хорошо, – сказал я.

– Да, – согласилась мама.

– Он был уже старенький.

– Это да.

Похороны предполагались примерно через неделю, я попросил отпуск, мне его дали, и через несколько дней я полетел в Берген, оттуда мы с Гунвор на катере добрались до Рюшедалсвики, мама встретила нас и по омытым дождем ноябрьским ландшафтам повезла через маленький горный район до Офьорда, где дедушка прожил всю жизнь. Он родился в 1908-м, в бедной семье, каких в те времена было немало. Матери лишился в раннем детстве. Отец строил дома и ловил рыбу. Впоследствии отец женился снова, у него родилась дочь, а когда однажды зимой в тридцатые годы вышел в море ловить рыбу и почувствовал себя плохо, а вскоре умер в больнице Флурё, дедушка потребовал себе дом, в котором жила мачеха с маленькой дочкой. Возбудили судебный иск, и дедушка дошел до самого Верховного суда и выиграл дело. Мачехе и единокровной сестре пришлось покинуть дом, дедушка поселился в нем сам и прожил там до конца жизни. В 1940 году он женился на Кирсти Ордал, с 1942-го по 1954-й у них родилось четверо детей, дедушка с бабушкой тащили на своих плечах крохотную ферму, он работал шофером, разводил норок и пчел, выращивал ягоды, держал нескольких коров и кур. Дети, кроме младшего, разъехались, дедушка вышел на пенсию, его старшая дочь стала учителем средней школы, средняя – преподавателем на курсах медсестер, младшая – психологом, а единственный сын – судовым сантехником и поэтом. Так все было, так все стало, а теперь все закончилось.

Мы подъехали к дому, распахнули дверцы и вышли из машины. Шел дождь, и пока я открывал багажник и доставал из него пакет с костюмом и маленький чемоданчик, ноги у меня успели увязнуть во влажном гравии.

На крючке в прихожей висели дедушкин комбинезон и его черная кепка с маленьким козырьком. На полу стояли его сапоги.

Из гостиной доносились голоса, я оставил вещи и вошел внутрь. Там меня встретили Хьеллауг, Ингунн, Морд и Хьяртан, они поздоровались, спросили, как нам с Гунвор живется в Бергене. А Ингунн спросила, не голодные ли мы. В гостиной витала радость, как всегда, когда они встречались. Вот кого он оставил после себя, подумал я. Хьеллауг, Сиссель, Ингунн и Хьяртана. Их мужей – Магне, Кая Оге и Морда. Их детей – Анн Кристин, Юна Улава, Ингрид, Ингве, Карла Уве, Ингвиль, Удина и Сёльве. Завтра мы его похороним. А сейчас будем ужинать и разговаривать.

* * *

Плотные хлопья тумана ползли над густым, темно-зеленым, почти черным ельником на склоне холма за озером. Было девять утра, мама попросила меня набросать на дорогу у ворот еловых веток. Такова старая традиция. Под дождем я дошел туда, положил ветки на гравий, взглянул на дом, на светящиеся этим серым утром окна. Я плакал. Не от смерти и холода, а от жизни и тепла. Я плакал от того, что существует доброта. Плакал, потому что видел в тумане свет, плакал по живым в доме умершего и думал, что нельзя тратить жизнь впустую.

* * *

В церкви Юн Улав должен был произнести речь, но так рыдал, что не выдавил ни слова. Он попытался, но не смог, едва открыв рот, он принимался всхлипывать. По окончании службы мы вынесли гроб из церкви и погрузили его в катафалк. Мы сели в мамину машину и медленно проехали по деревне, мимо дома, к кладбищу на холме над фьордом, где дожидалась готовая могила. До нее мы несли гроб на плечах. Мы пели, и бескрайнее пространство вокруг удивительно откликалось на наше пение. Под нами виднелся фьорд, серый и тяжелый, на противоположном берегу отвесно уходила в воду скала, словно обернутая в тучи и туман. Священник бросил на гроб горсть земли. Из земли взят, в землю и возвратишься. Мама на миг остановилась перед могилой. Она склонила голову, и меня вновь накрыли слезы, последний приступ, потому что оттуда мы поехали в дом культуры, где все угощались горячим мясным супом, и настроение улучшилось, все осталось позади, жизнь продолжается уже без дедушки.

* * *

Вернувшись в Хюстад, я стал обзванивать организации в Бергене, где требовались альтернативщики, и меня сразу же пригласили на студенческое радио: у меня имелся двухлетний опыт работы на городском радио, так что, заехав на Рождество к маме в Йолстер, я через несколько дней явился в студенческий центр, чтобы провести свой первый день на альтернативной службе. Дверь в помещение на втором этаже, где находилось студенческое радио, газета «Студвест» и разные другие студенческие организации, была заперта, поэтому я ждал редактора внизу, расхаживал туда-сюда, читал объявления, смотрел на книги в книжном магазине «Студия», потом сел и закурил; я прождал почти час – что же случилось, неужели я перепутал день?

Редактор появился спустя полтора часа после назначенного времени.

Как, неужели это он?

Ко мне направлялся жирный длинноволосый парень в очках. На нем были джинсы, джинсовая куртка, на ногах – высокие желто-черные футбольные ботинки с резиновыми застежками, мы такие носили в детстве, пока из нас не собрали футбольную команду и не выдали нормальные бутсы. Три года назад я как-то раз побывал у него в гостях – я тогда еще напился и курил траву. Передо мной словно разверзлись ворота ада. Он – редактор? Как такое возможно?

– Привет-привет, – сказал он.

– Привет, – ответил я, – это ты редактор студенческого радио?

– А то.

– Я однажды у тебя дома напился, помнишь? Давно дело было.

– Конечно. Ты совсем тогда с катушек слетел, да?

– Я нет. А вот ты слетел!

Он тихо, заливисто рассмеялся. Смех казался его частью, окружал его точно облаком, парень смеялся почти на каждом слове. А потом вдруг посерьезнел.

– В тот вечер что-то произошло, мы и сами поняли, что перегнули палку. По-моему, мы еще пару раз напились и завязали. Пер Рогер уехал за границу, и когда вернулся, взялся за ум. А я – ну, сам видишь, где я работаю! Ну ладно, пошли, покажу тебе тут все. – В руках у него звякнула большая связка ключей.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Помещение радио находилось в самой глубине. Три письменных стола, мягкий уголок, шкафы вместо перегородок.

– Вот твой стол, – он кивнул на ближайший. – Я сижу вон там. А все остальные пользуются оставшимся. Но основная движуха в студии. Ты там был?

Я покачал головой.

– Ты в основном будешь работать там. Твоя главная обязанность – забивать названия архивных пластинок в компьютер.

– Серьезно? – спросил я.

Он расхохотался.

– Еще архивировать расписание программ. Документы по авторским правам. Вести учет бобин. Если будет время, можно перекидывать их на цифровые аудиокассеты. Варить кофе. Покупать кофе. Так, что еще? Ходить на почту. Почты у нас целая куча. Ха-ха-ха! Итак, есть у нас что-нибудь скучнее? Наверное, вести протокол на планерках? Прибираться в студии. Пылесосить. Ксерить флаерсы. Ксерить документы для планерок. Мы так рады, что у нас тут появился альтернативщик, что аж не верится. Ты – на самой нижней ступеньке иерархии. Ты будешь вместо собаки! Вот твои должностные обязанности – быть вместо собаки! Будешь, как собака, исполнять все мои указания. Тут все зависит от меня. – Он улыбнулся, я улыбнулся в ответ.

– Ладно, – согласился я, – с чего начинать?

– Все начинается с кофе. Сваришь, или как?

Я занялся кофе – сходил в туалет за водой, насыпал в фильтр кофе и включил кофеварку, пока Гауте работал. Кроме нас двоих в редакции никого не было. Я сел за свой стол, посмотрел, что там в ящиках, обошел кабинет, изучая содержимое шкафов, выглянул в окно – оно выходило в парк, где деревья тянули к небу черные ветки. Когда кофе сварился, я налил две чашки и поставил одну перед Гауте.

– Чем занят? – спросил я.

– «Вольфенштейном», – ответил он.

– «Вольфенштейном»?

– Ага. Действие происходит в бункере Гитлера. Задача – подняться вверх по этажам. Сам хозяин на верхнем этаже. Но повсюду нацисты, так что это непросто. И чем выше поднимаешься, тем сложнее.

Я встал у него за спиной.

Снизу на экране двигалось из стороны в сторону дуло ручного пулемета. Впереди виднелся лифт. Внезапно дверь распахнулась, и из нее высыпали одетые в белое солдаты.

– Опаньки, – обронил Гауте.

Они заметили «его», раздались выстрелы, солдаты стояли за углом, парочка свалилась на пол, но затем приехал еще один лифт с солдатами, Гауте ранили, и экран окрасился кровью.

Было неприятно, потому что коридор, заполненный солдатами, ты видел словно вживую, и я подумал, что смерть как раз такова: глаза заливает кровью, game over.

– Я в нее раньше пару раз только играл, – сказал он, – на твоем компьютере она тоже установлена. И еще Doom. – Он потянулся. – Ну что, сворачиваемся на сегодня?

Я посмотрел на него:

– Предполагается, что мой рабочий день составляет восемь часов. К этому очень внимательно относятся. Мне надо всякие отчеты писать и прочую лабуду, а ты должен будешь подписывать.

– Кому надо? Я тут больше никого не вижу.

– Ну ладно, – сказал я, – но, может, хоть кофе допьем?

Позже выяснилось, что в случае с Гауте внешность обманчива. Мне он показался халтурщиком, лоботрясом и прогульщиком, но я ошибся. Амбициозный, он фонтанировал идеями о том, как улучшить радио, и за время моей работы там успел провести реорганизацию, так что оно стало более профессиональным как в плане подбора музыки, так и с точки зрения технического оснащения, и пленка, которую я резал в первые месяцы работы, поскольку программы редактировались вручную, спустя шестнадцать месяцев вообще исчезла из обихода, уступив место «цифре». В «Вольфа» он рубился лишь в отсутствие работы, а я, в отличие от него, совершенно помешался и нередко уходил домой в два часа ночи, без остановки играя с четырех часов вечера, порой я приходил рано утром и, когда остальные являлись к утреннему выпуску, уже сидел там и играл. Мы проводили и групповые игры, в которые, похоже, я втянулся еще больше, все свободное время выкупая и перепродавая игроков и проводя игру за игрой, пока моя команда не выиграла Кубок Европы, на что ушло несколько недель. После подобной двенадцатичасовой сессии голова у меня делалась холодной и пустой, это была бессмыслица, возведенная в систему, но бросить я был не в силах, я подсел.

На радио я познакомился еще с одним явлением, неведомым мне прежде, – интернетом.

Он тоже вызывал зависимость. Перескакивать с сайта на сайт, читать канадские газеты, смотреть дорожные сводки из Лос-Анджелеса в режиме реального времени или на моделей из «Плейбоя», которые медленно появлялись передо мной, сперва нижняя часть снимка, на которой могло быть что угодно, а потом сама девушка медленно заполняла экран, словно вода стакан: вот ноги, а вот… охренеть, она вообще, что ли, без трусов? А потом появлялась грудь, плечи, шея и лицо, они воссоздавались на экране компьютера в помещении студенческого радио, посреди ночи, на пустом этаже. Рейчел и я. Тони и я. Сьюзи и я. Интересно, у «Хастлера» тоже есть своя страничка? А Рильке – писал ли кто-нибудь о «Дуинских элегиях» Рильке? И есть ли в интернете фотографии Трумёйи?

* * *

После Рождества вернулся альтернативщик, которого я замещал, и мы с ним вместе пересмотрели мои рабочие обязанности. Он удивился, узнав, что я не умею резать пленку, не работаю звукорежиссером, да на самом деле вообще ничего не умею. На кристиансаннском радио был свой звукорежиссер, от меня требовалось только говорить в микрофон либо в студии, либо там, где я брал интервью. Все остальное делал он. Здесь все было иначе. Он изумленно уставился на меня, узнав, что я записываю все, что мне предстоит сказать, даже простейшие реплики, например «Вас приветствует студенческое радио», а не импровизирую, как сам он и все остальные, кто там работал. Зато я быстро учился. На каникулах альтернативщику приходилось вести эфиры, то есть работать в одиночку, включать микрофон, ставить джингл-радио и джингл-программы, объявлять программу, если я запускал повтор, или ставить записи и болтать, возможно, вызванивать кого-нибудь и проводить интервью, все это нравилось мне все сильнее, делать эфир самостоятельно – это адреналин, и чем сложнее оказывался эфир, тем больше адреналина он мне приносил. В обычное же время эфиров я не вел, кроме разве что коротенькой сводки студенческих новостей, которую передавали ежедневно и на подготовку которой у меня уходило все утро: в поисках студенческих новостей я просматривал газеты, потом все записывал и зачитывал. Помимо этого, я готовил материал для программ по культуре, проводил интервью с писателями и читал в эфире книжные рецензии, каждый день благодаря случай за то, что попал на радио, а не, например, в Саннвикен или другую больницу. Я звонил Улаву Ангеллу, переводчику «Улисса», и задавал ему вопросы про перевод. Фредрик Вандруп резко раскритиковал Уле Роберта Сунде, и тогда я позвонил Вандрупу, а после Сунде, прочел несколько комментариев и объединил все это вместе. Когда в Берген приехал Даг Сульстад, я отправился к нему в гостиницу и взял интервью. Впервые в жизни я занимался тем, что по-настоящему мне нравилось. И я был такой не единственный – работали здесь с энтузиазмом, но атмосфера при этом оставалась расслабленной, студенческое радио не привлекало тех, кто стремился вперед и вверх, наоборот, и в студии, и в офисе сотрудники целыми днями ничего особенного не делали, только пили кофе, курили, болтали, иногда просматривали только поступившие пластинки, листали газеты и журналы. Первые недели я молчал, кивал, приветствуя тех, кто пришел, работал как можно усерднее, если выдавались свободные пятнадцать минут, вбивал в компьютер названия пластинок или бегал на почту и обратно. На планерках я помалкивал, только записывал все, что говорят другие. Со временем я стал узнавать всех в лицо и даже запомнил имена. Я единственный сидел на месте все время, поэтому все знали, кто я, и со временем у меня вошло в привычку перекидываться с каждым парой слов, иногда я мог и анекдот рассказать. Как-то посреди планерки Гауте внезапно повернулся ко мне и спросил: «А ты что скажешь, Карл Уве?» К собственному удивлению, я понял, что все остальные с интересом смотрят на меня, словно и впрямь полагая, будто мне есть что сказать.

В начале следующего семестра к нам пришли новые сотрудники. Гауте попросил меня придумать флаерс – первое настоящее задание, и я боялся, что не справлюсь, весь вечер бился над заголовком, в итоге, остановившись на «Студия для студентов» и пожертвовав своей любимой гравюрой Доре к «Божественной комедии», я вырезал из книги самую последнюю, где они видят Бога, свет последний и первый, наклеил на листок, который размножил в двухстах экземплярах, и весь следующий день раздавал флаерсы в вестибюле студенческого центра, кишащего новыми студентами. Через несколько дней на общее собрание явилась толпа народа. Большинство стояли или сидели, молча слушая Гауте, но некоторые задавали вопросы, и среди них я заметил молодого парнишку с бритой головой и в очках в стиле Адорно – я обратил на него внимание еще и потому, что на столе перед ним лежал роман Уле Роберта Сунде «Конечно, она позвонила бы». Это был знак и сигнал, код для посвященных, немногочисленных и оттого особенно ценных. Он читает Сунде, значит, и сам пишет.

Через несколько дней после собрания начались собеседования. Мы с Гауте, расположившись в кабинете для совещаний, задавали вопросы одному соискателю за другим, а я делал пометки. Роль мне досталась странноватая, ведь я ничего не умел, во всяком случае, не больше их, и тем не менее они прилежно сидели передо мной, ерзали на стуле и старательно отвечали на вопросы, а от меня ничего подобного никто не требовал. Потом мы смотрели списки кандидатов, обсуждали впечатления, и то, что мне разрешалось выбирать, тоже было странно. Три девушки показались мне особенно красивыми, одна, с голубыми глазами и черными накрашенными ресницами, смотрела на нас испуганно, длинные светлые волосы, высокие скулы – ее непременно надо принять. Вторая – брюнетка с длинной косой – постоянно чуть шевелила губами, таких красивых губ я еще не видал, она сидела, выпрямив спину и положив руки на колени, с невероятным изяществом, и, когда она сказала, что играет на ударных, я пропал. Ее тоже надо принять. Гауте расхохотался и добавил, что у нее к тому же есть опыт работы на радио и кандидат она достойный. Парня с книжкой Сунде тоже берем, и прилизанного типа из Школы экономики, чтобы разбавить богему, и совершенно точно – девчонку, которая шарит в классической музыке…

Прошло еще несколько недель, штат был укомплектован, а я потихоньку освоился и больше не тревожился каждый раз, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Наоборот, я бежал на работу с радостью. На радио у меня впервые за все мое пребывание в Бергене появился собственный круг общения, раньше все мои контакты строились через Ингве или Гунвор, а теперь нет, это было здорово, хотя и создавало свои сложности. В моей жизни началось нечто новое, вне наших с Гунвор отношений, хотя сами отношения не изменились, – мы встречались уже почти четыре года, были друг дружке лучшими друзьями, ничего не скрывали, кроме самых ужасных моих поступков, которые по-прежнему жили во мне, но не в ней, она ни о чем не подозревала и смотрела на меня как на хорошего человека. Правда, когда она заходила ко мне на радио, это было неправильно, мне делалось не по себе, словно я предаю ее одним тем, что здесь нахожусь. Я понимал, что между нами все кончено, но сказать не мог, не хотелось причинять ей боль, не хотелось разочаровать ее, не хотелось разрушить что-то в ее душе. Кроме того, наши жизни переплелись и иным образом: она стала частью нашей семьи, особенно для мамы, которая очень привязалась к Гунвор, и для Ингве, которому она очень нравилась, и для более дальних родственников, например маминых сестер и брата, а я, соответственно, стал частью семьи Гунвор. Мало того – в прошлом году она познакомилась с Ингвиль, они сдружились, и Гунвор въехала в коллективное жилье, где жила Ингвиль, в тот самый дом, где в былые времена обретался Флёгстад, в последние годы там жили в основном арендальцы, то есть друзья Ингве.

Хватит ли у меня сил разорвать все эти связи?

Нет.

Я слишком слаб.

Вот я и вел своего рода двойную жизнь, выстроив стену между двумя ее частями, и надеялся, что все решится само собой.

* * *

Парня, который принес на собеседование роман Уле Роберта Сунде, звали Туре, он приехал из Ставангера, а на планерках каждый раз придумывал что-нибудь новое. Однажды утром мы с ним разговорились. Я спросил, как ему Сунде, он ответил, что от безысходности запустил его книжкой в стену и что пишет об этом эссе, которое позже постарается пристроить в какой-нибудь журнал.

– Ты его вообще читал? – спросил он.

– Этот роман – нет. Одолел только двадцать страниц. Но я читал про Одиссея. Не помню, как он называется.

– «Полифоническое», – подсказал он.

– Да, точно. Я курсовую про Джойса писал. Так что мне эта традиция вообще интересна.

– А я больше по Беккету.

– Тебе секретарь нравится больше хозяина?

Он улыбнулся:

– Как-то ты неуважительно про него. А ведь Беккет офигенный.

– Это да.

– Вообще-то я как раз работаю над романом прямо под Беккета. Хотя под Беккета – это я загнул. Ну, по крайней мере, он абсурдистский.

– Ты пишешь роман?

– Ага. Весной, глядишь, буду в издательства рассылать. А потом, как обычно, отказы посыплются. Мол, интересно и все дела, но, к сожалению, и все такое прочее. У меня уже шестнадцать штук накопилось.

– Шестнадцать отказов?

– Ага.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать. А тебе?

– Двадцать четыре. У меня всего один отказ.

– Ты, значит, тоже пишешь?

– Да… Вернее, не совсем.

– Так пишешь или нет?

– Зависит от того, как понимать…

– В смысле «как понимать»? Ты либо пишешь, либо нет. Здесь, насколько я могу судить, третьего не дано.

– Ну, тогда пишу. Но ничего особенного.

– А издавался где-нибудь?

– Один рассказ напечатали. В дебютантском номере «Виндюет».

– Правда? – Он покачал головой. – Шестнадцать-один по отказам в мою пользу и один-ноль по изданиям в твою.

– Ну да, – согласился я, – звучит, может, красиво. Но рассказ, который напечатали в «Виндюет», довольно так себе.

– Мы три минуты с тобой разговариваем, а ты уже дважды успел себя поругать. Вижу тут определенную закономерность. Свойство характера.

– Нет, на самом деле это правда. Характер ни при чем. Это объективный факт.

– Ну да, ну да. – Он взглянул на часы: – Мне пора на занятия. Может, выпьем потом пива? Ты во сколько заканчиваешь?

– В полпятого.

– Давай тогда в пять в «Опере»?

– Давай, почему бы и нет? – сказал я.

Он прошел по коридору мимо перегородок и скрылся на лестнице.

* * *

Когда я вечером пришел в «Оперу», он сидел за столиком один. Я взял пиво и уселся напротив.

– Я прочел твой рассказ, «Дежавю», – улыбнулся он. – Хороший.

– Прочел? Прямо сегодня? Где ты его взял-то?

– В библиотеке. Там от Борхеса много, согласен?

– Да. Или от Кортасара.

Я смотрел на него и улыбался. А он из тех, кому и впрямь до всего есть дело. Стал бы я заморачиваться и искать в библиотеке рассказ какого-то малознакомого парня, с которым собираюсь выпить пива? Да ни за что на свете. А вот Туре заморочился.

Невысокий и невероятно деятельный, он производил впечатление открытого и приветливого, такие то и дело посмеиваются, поглядывают по сторонам, отпуская реплики и не боясь, что их неправильно истолкуют, – но в то же время я замечал в нем некую замкнутость, она проявлялась после того, как он окунался в общение: Туре вдруг выпадал из действительности, взгляд его делался пустым, что бы вокруг ни говорили, он ничего не слышал, продолжалось такое лишь несколько секунд, со стороны было почти незаметно, однако я увидел это еще на первых планерках, и мне стало любопытно.

– Ты давно тут живешь? – спросил он, глядя на меня поверх пивной кружки.

– Четыре с половиной года, – ответил я. – А ты?

– Всего полгода.

– Что изучаешь?

– Литературоведение. А потом собираюсь философией заняться. А ты?

– До второго курса доучился, тоже литературоведение. Но давно. В моей жизни три года ничего не происходит.

– Уверен, что происходит, – сказал он.

Он словно не желал знать о том, что обстоятельства могут быть плохими. Но я ничего не сказал, пил пиво, глядел в окно: на улицы, холодные и серые, на прохожих в пальто и плащах, один даже был в толстом пуховике. Я снова посмотрел на Туре. Он улыбнулся, улыбка и последовавший за ней смех точно приподняли его и пододвинули вперед.

– В Ставангере я играл в группе, – сказал он, – в той тусовке все друг дружку знают. В старших классах я познакомился с чуваком, у которого собственная студия звукозаписи и маленький магазин пластинок в Ставангере. Его зовут Юне. Он уехал на год в Берген, учиться. И рассказывал, что снимает квартиру пополам с одним психом. Этот псих играет на ударных, читает книги и собирается стать писателем. И больше ничем не занимается. Там у него все книгами завалено, сосед совсем на них помешался. Ну, типа, романы Достоевского в буфете на кухне, а в туалете – собрание сочинений Сандемусе. И еще он в группе играл, тоже студенческой.

– И как же она называлась? – спросил я.

– «Кафкаварка», – ответил он. – Знаешь их?

Я кивнул:

– Да. Я там на ударных играл.

Туре откинулся на стуле и уставился на меня:

– Так это ты? Это ты – сосед Юне?

– Да. Ты же поэтому все это мне и рассказал? Ты сразу догадался, что это я?

– Нет. Нет. Конечно нет.

Он помолчал.

– Какова вообще вероятность, – спросил он наконец, – что им окажешься ты?

– Не сказать чтоб ничтожная, – сказал я. – Берген – город маленький, ты и сам это скоро поймешь. А Юне передавай привет и скажи, чтобы он не заливал. Все со мной было в порядке. Книги я читал, это верно, но по всей квартире они не валялись. Хотя, может, Юне так и показалось, он не из тех, кто любит литературу.

– А правда, что у вас были крысы?

– Да. – Я рассмеялся.

Каких еще, интересно, небылиц наплел Юне? Я представил, как он стоит в своем магазинчике, а вокруг топчутся старшеклассники: «В Бергене, парни, там чего только нету».