После этих ее слов я оживленно закивал.

Мы погрузились в неловкое молчание.

– Уверена, Яаков, Норман поймет, – наконец сказала мама, обводя пальцем ободок своего бокала.

Отец отрешенно кивнул:

– Тогда я сдаю твой билет.

– Прости, аба, – проговорил я.

– Ты справишься один? – Мама сменила тему: дело решенное. – Хочешь, я попрошу Синтию и ты поживешь у Ноаха?

– Справлюсь. Будет время позаниматься.

Больше мы к этому не возвращались. Ужин закончился, отец взял свою тарелку и ушел на кухню мыть посуду.

– По-моему, он очень рассердился, – заметил я.

Мама протерла скатерть влажной салфеткой.

– Просто немного расстроился. Ничего, успокоится.

– Мне правда жаль, – неловко сказал я. – Я же понимаю, как это важно для него.

– А для тебя? – спросила она, не глядя мне в глаза.

– Бар-мицва Меира? Или съездить обратно?

– И то и другое.

Я покачал головой. Теперь мы оба старались не смотреть друг на друга.

Мама собрала оставшуюся посуду.

– Странно будет вернуться, – сказала она. – Не могу сказать, что жду этого с нетерпением.

* * *

Они заявились в пятницу поздно вечером. Я уже поел – мать боялась, что я останусь голодным, и наготовила мне гору еды – и валялся на диване в гостиной, сонно читал. Веки мои отяжелели – Кьеркегор сильнодействующее снотворное, – как вдруг в дверь постучали.

Я подскочил – сон как рукой сняло – и потер виски. Я решил не обращать внимания на стук, но они принялись трезвонить. Я распахнул входную дверь.

– Между прочим, сейчас шаббат! – прошипел я. – Не звоните в звонок.

– Извини, но долго ты собирался заставлять нас ждать? – Оливер вошел в дом, протиснулся мимо меня. – Это негуманно.

– Я надеялся, что вы сдадитесь, – раздраженно ответил я.

– Извини, Дрю, – следом за Оливером вошел Ноах, – мы думали, ты отключился.

– Нет, – возразил Эван. – Я так и знал, что ты нас игнорируешь.

– Можем ли мы винить его? – спросил Амир и последним вошел в дом.

Я запер дверь. Хорошо хоть Оливер никого с собой не притащил.

– Ну что, это и есть твое скромное обиталище? – Оливер с бутылкой “Джемесона” обвел взглядом мою гостиную. – Давно пора было позвать нас в гости.

– Я вас не звал, – ответил я.

– Какой ты гостеприимный, Иден, – сказал Оливер. – И это после того, как ты столько раз был у нас в гостях. После того как вы с Николь осквернили комнату моего бедного брата!

У меня вспыхнула шея.

– Больше никто не придет?

– Не боись, только четверо твоих любимых шмоков. – Оливер прошел на кухню. – Где у тебя стаканчики для виски?

– Умеешь устроиться, – заметил Амир.

Я застыл на пороге кухни, сунув руки в карманы.

– Зачем нам стаканчики для виски?

– Вот я дурак, – произнес Оливер, – я и забыл, что не у всех родители пьют столько же, сколько мои. – Он принялся демонстративно распахивать шкафчики и в конце концов над плитой обнаружил запыленные винные бокалы. – Годится. – Он выстроил их в ряд, изобильно налил.

– Нет, я не буду, – робко возразил я, когда Оливер указал на предназначенный мне бокал. – Я еще от того раза не отошел…

– Будешь, куда денешься. – Эван пододвинул ко мне бокал. – На счет три. Раз, два…

Все выпили. Я зажмурился, силясь не подавиться, схватил горсть чипсов, чтобы унять жжение. Мы снова и снова поднимали бокалы, каждый раз произнося скабрезные тосты. Я уже не отказывался. Вскоре кухня чуть накренилась.

– Я умираю от голода. У тебя есть что пожрать твоим милым пьяным друзьям? – Оливер добрался до холодильника и начал доставать оттуда все, что попадалось на глаза. Шницель. Картофельный кугель. Майонез.

Ноах тоже подтянулся к холодильнику и принялся подъедать остатки (их отыскалось немало).

– Слышишь этот звук, Дрю?

Амир с Эваном о чем-то громко спорили за столом. То ли об уголовных преступниках, вновь выпущенных на волю, то ли о правах, которые гарантирует вторая поправка к Конституции[179]. Я не прислушивался. Голова моя не то чтобы кружилась, но налилась алкогольным теплом.

Ноах выглянул из холодильника:

– Дрю?

– Слышу что? – Я потер глаза.

– Кто-то пришел. – Подбородок Ноаха был заляпан горчицей.

Оливер подошел к столу, налил себе еще виски.

Я схватил его за плечо:

– Ты же говорил, больше никто не придет.

Оливер нахмурился:

– Я так сказал? На меня не похоже.

– Оливер.

Снова стук. Оливер вытер губы тыльной стороной кисти и расплылся в пьяной ухмылке.

– Ну извини.

Ругаясь и хлопая себя по щекам, чтобы протрезветь, я поспешил из кухни к двери и осторожно посмотрел в глазок. На пороге, к моему изумлению, стояли Ребекка, Реми и София. Я сглотнул комок.

– Мы с подарками. – Реми протянула мне две бутылки водки “Смирнофф”, обогнула меня и пошла на голоса, доносящиеся из кухни.

Ребекка посмотрела мне в лицо и поежилась.

– Ты не знал, что мы придем, да? – спросила она. – О боже. Не убивай меня, Ари. Нас пригласил Ноах.

Из кухни вышел раскрасневшийся Ноах с дурацкой улыбкой.

– Оливер утверждает, будто ты именно это ему и сказала.

– Посмотри на себя. Уже напился? – Ребекка чмокнула меня в щеку, а Ноаху дала легкую пощечину. – Мог бы и подождать, неужели я так много прошу?

Последней вошла София. Дождалась, пока Ноах с Ребеккой уйдут, отвела меня в сторонку. Наши тела почти соприкасались. Я старался не думать об этом.

– Он тут, да?

– Кто?

Она устремила взгляд в коридор.

– Эван.

Ее прямота удивила меня, но выпивка приглушила это ощущение. Я кивнул.

– Не хочу его видеть, – сказала она.

Ее слова окрылили меня. Я мог пересчитать ее ресницы.

– Правда?

– Мы можем уйти. – Она вновь понизила голос. – Нас явно обманули, я могу увести их…

Ее шепот ухудшил мои мыслительные способности. Я покачал головой.

– Не волнуйся, я тоже не хочу его видеть, – сказал я. – Побудь со мной, все будет хорошо.

София задумчиво поджала губы, но в конце концов позволила мне увести ее на кухню, где Оливер продолжал разливать и требовал, чтобы девушки наверстывали упущенное. София обняла Амира. Обменялась кивком с Эваном.

– За нашего друга, за алкоголь, – объявил Оливер. Мы подняли бокалы. – Причину и решение многих наших проблем.

Мы перебрались в гостиную и, за исключением Софии, нашедшей прибежище на диване, продолжили прикладываться к бутылке. Оливер и Ноах предлагали тосты – за президентство Софии, за победу в субботнем матче, за намечающиеся отношения Оливера и Реми, за горящий куст, рассветный миньян и за то, что Ноах окрестил “бунтами с прибабахом”. Гостиная начала кружиться с пугающей быстротой. Я извинился, пошел в туалет и склонился над унитазом, намереваясь облегчиться рвотой. Но вышел, поплелся к себе в комнату и увидел, что на полу сидит Реми, прижав колени к груди.

– Реми?

Она мрачно взглянула на меня.

– Все в порядке? – спросил я.

– Просто отлично. – Она попыталась встать, завалилась на пол. – Это твоя комната?

– А то.

– Пустовато у тебя.

– Сам обставлял, спасибо.

Реми взяла с прикроватной тумбочки фотографию – я с родителями на выпускном в начальной школе, родители обнимают меня, я тупо таращусь в объектив, прижимаю к груди синий сидур.

– Ты не улыбаешься.

– Да, все время забываю.

– Ты в принципе не улыбаешься, – сказала она.

– Стараюсь как могу.

– Плохо стараешься.

– Приму к сведению, спасибо за совет. – Я переступил с пяток на носки. – Я это запомню.

– Или ты считаешь, у тебя нет повода улыбаться?

– Ого, – ответил я, – это уже слишком личный вопрос.

Она нахмурилась:

– Ты заигрываешь со мной?

– Нет, я… хотя не знаю. Но вроде нет.

– Я бы на тебя все равно не запала. – Реми пожала плечами.

– Меня это ничуть не обижает.

– Тебе бы побольше уверенности в себе.

– Не помешало бы.

– По крайней мере, у тебя красивые зубы.

И, не успел я помешать ей, Реми бросила снимок на мою кровать. Я попытался поймать его, но, к моему облегчению, он приземлился на подушки.

– Что там у Эвана, как думаешь?

Я пнул стопку книг на полу.

– Почему все вечно о нем заговаривают?

– А кто еще?

– Никто, – ответил я. – Не обращай внимания.

– Ясно. – Реми запрокинула голову, потом вернула в прямое положение. – Я искала его.

– Здесь?

– Наверное. Не знаю. Если честно, я совсем пьяная.

– Скорее всего, он в гостиной со всеми остальными. – Я протянул руку Реми, мне не терпелось выпроводить ее из моей комнаты. – Давай я тебя отведу.

Она взяла меня за руку, но с пола не встала.

– Ари.

– Что?

– Мы уже говорили?

– Вы с Эваном? Даже не сомневаюсь.

– Нет. Мы с тобой.

– А, – ответил я. – Э-э, в лучшем случае обменялись парой слов.

Она не отпускала мою руку.

– Ты не хочешь со мной дружить?

– Хочу, конечно.

– Ты так сильно стесняешься или так сильно задаешься?

– Ты же только что сама сказала, мне бы побольше уверенности в себе.

– Да, в плане общения. Но иногда кажется, что ты закрываешься. Как будто, я не знаю, считаешь себя умнее всех. Или ты выше всего этого, или тебе просто неинтересно.

– Вот как ты обо мне думаешь?

– Я хочу сказать, я имела в виду, не знаю, может, ты немного холодный и бесчувственный.

– Если честно, я не ожидал такой критики. – Меня поразило, что Реми провела достаточно времени, обдумывая мое существование, чтобы сформулировать мнение обо мне, но еще больше меня поразило, что другие, оказывается, видят во мне кого-то помимо неуверенного интроверта, который чувствует себя неуместным. Странно, подумал я, вновь ощутив, как нагрузился, что внешний мир диаметрально противоположен миру в моей голове.

– Когда я пьяная, я отличный психолог. Значит, нам с тобой надо разговаривать чаще, да?

– Ага, окей.

– Начни сейчас, открой мне душу. Тебе нравится София.

Я был такой пьяный, что даже не покраснел.

– Возможно.

– Хочешь, скажу секрет?

– Ты не обязана делиться со мной секретами. Но вообще… да.

– А это про Софию, – высоким пьяным голосом ответила Реми. – По-моему, она считает тебя симпатичным. Даже красивым.

Ее слова огорошили меня даже в теперешнем моем состоянии.

– Она сама тебе сказала?

– А ты считаешь ее красавицей. – Реми рассмеялась, отняла у меня руку. – Все так считают.

– Она и правда красавица.

Реми посмотрела на меня, осовелый взгляд ее прояснился, она потерла пальцем вздернутый нос.

– А что ты еще о ней думаешь?

Я не ответил.

Она задышала медленнее.

– А я вот кое-что думаю. Я думаю, она грустит. Не знаю почему, но это так. – Она сделала паузу. – Наверное, поэтому и почти не пьет. Одно время совсем не пила. Наверное, чтобы не терять головы. – Реми сонно моргнула, облизала губы. – Окей, что-то мне нехорошо. – Она запрокинула голову. Я проворно выхватил из-под стола мусорную корзину и отвернулся, пока Реми рвало. – Волосы подержи, – скомандовала она между рвотными позывами.

Я опустился на колени рядом с ней, взял ее волосы. Когда ей стало получше, она велела отвести ее в гостиную, но предварительно взяла с меня клятву: я никому не расскажу о том, что видел. В гостиной беззвучно шла “Игра престолов”. Дракон истреблял сотни людей, но никто не смотрел. Эван держал в руках томик Кьеркегора.

– Где ты это взял?

Книга была открыта, на титульной странице виднелись поблекшие инициалы “Л. Б.”.

Признаться, что я занимался с рабби Блумом, в моем теперешнем состоянии было все равно что признать поражение – сам не знаю, почему мне так казалось – или выдать тайну, которая однажды, быть может, мне очень пригодится.

– Нигде.

– Ясно. Ладно, чтобы ты знал, мне тоже как-то ее давали. – Он закрыл книгу, положил обратно на диван. – Передай ему, чтобы не забывал: утрата значит для развития личности больше, чем Бог.

Мне стало трудно фокусировать зрение. Ноах с Ребеккой улизнули на задний двор. Эван и Реми взяли бутылку и, как я выяснил впоследствии, заперлись в родительской ванной. Оливер с Амиром перерыли весь буфет, нашли жевательный мармелад и принялись его пожирать. Я мрачно стоял рядом с ними и гадал, как так получилось, что я живу в новом доме, в котором безумствуют пьяные чужаки.

– Гамлет! – София пощелкала пальцами у моего лица. – Все в порядке?

Я моргнул, фокусируя зрение. Сунул в рот пригоршню мармелада. Светло-синего, ярко-оранжевого.

– Разве я плохо выгляжу?

– Ты зеленый.

Я просыпал мармелад на пол.

– Пора завязывать с мармеладом.

Она вновь окинула меня взглядом. Меня вдруг ни с того ни с сего потянуло объяснить, что я представил ей неточную версию себя. Что на самом деле я не такой – вот что мне хотелось ей сказать. Я совершенно другой. Сам не знаю, что на меня нашло. Сам не понимаю, куда меня понесло.

– Ты выглядишь почти так же плохо, как тогда у Оливера.

– Неправда, – возразил я. – Просто пьяный.

– При всем уважении, позволь с тобой не согласиться.

– Как я выгляжу, когда пьяный?

– Грустный. Слезливый.

В животе моем бурлила тошнота.

– Я их не звал, – тихо признался я.

– Знаю.

Я подался к ней:

– Я рад, что ты пришла.

– Безусловно, и это знак, что тебе пора спать.

– Нет, – неразборчиво выдавил я. – На самом деле мне хочется…

Стоя на четвереньках, я изрыгал разноцветный поток. Эван хохотал, Оливер записывал видео на айфон, щеки мои липли к мокрым плиткам пола. Реми в знак солидарности держала меня за руку, потом я очутился в кровати, потолок завертелся, свет погас, голос Софии то звучал громче, то затихал.

* * *

Проснулся я почти в два, солнце било в окно, резало глаза. Я лежал на нетронутой простыне, полуодетый, чувствуя, как голова наливается нестерпимой болью; из мусорной корзины разило. Я умылся, переоделся, вышел на кухню и, к своему изумлению, увидел Софию, она пила кофе и читала “Болезнь к смерти”.

– Какая же тягомотина, – сказала она, не поднимая глаза. – Спасибо, что бросил меня на все утро с таким нудным чтивом.

Я сел рядом с нею, силясь понять, что она до сих пор делает в моем доме. Сердце мое заколотилось от надежды. Быть может, она вернулась утром проверить, как я тут? Или вообще не…

– Чтоб ты знал, я спала в гостиной. – София явно заметила мое смятение. – С Реми.

– Реми здесь?

Я заглянул в гостиную. Реми растянулась на диване, белокурые волосы закрывали ее лицо.

– Она была еще хуже тебя, – пояснила София. – Надо было или оставить ее валяться здесь, или тащить к Ноаху.

– Я был настолько… буйный?

– Ты выблевал дикое количество мармелада.

– Фу.

– И я вынуждена была раздеть тебя. Выбора не было. Ну, чтобы уложить тебя спать.

Я лихорадочно заморгал и отчаянно побагровел.

– Расслабься. Все было благопристойно.

Я обвел глазами кухню. Мне смутно помнилось, что Оливер написал свое имя кетчупом на столе, но сейчас на столе не было ни пятнышка, а в кухне – ни бутылок, ни беспорядка.

– Ты все убрала?

– А что мне еще оставалось? Любоваться на эту мерзость?

– Спасибо, – прохрипел я.

– С тебя причитается. – Она встала, чтобы приготовить еще кофе. – Видел бы ты этот ужас. Я нашла авокадо в раковине в ванной.

– Авокадо?

– На твоем месте перед приездом родителей я бы проверила и перепроверила весь дом. Обязательно убедись, что овощи не плавают где не надо. – Она протянула мне кофе. – Как ты себя чувствуешь?

– Как большой дурак, – признался я.

– Кажется, я и раньше это говорила, но ты не обязан идти у них на поводу.

Я поспешно отхлебнул кофе, и он обжег мне язык.

– Родители меня убьют.

– Жить будешь, они ничего не узнают. Я убрала все дочиста. – Она села рядом со мной. – Кстати, где твои богатые путешественники?

– Путешествуют по Бруклину.

– Как необычно.

– Полетели на бар-мицву к моему двоюродному брату.

– А ты не поехал?

– Сказал, что у меня слишком много дел. – Я отпил еще глоток, стук в голове чуть унялся. – Если честно, не хотелось.

– Почему?

– Сил нет туда возвращаться.

– Здесь тебе тоже плохо?

– Пока нет.

– Звоните в местные СМИ, – заявил холодный голос позади нас. – Я проснулась у Ари Идена. – На кухню вошла Реми и, со стоном потирая виски, продолжала: – Мне нужно выпить крепкого кофе, Соф. Щедро сдобренного водкой. Иден, чтобы никому ни слова, или я отправлю видео с прошлого вечера всем раввинам Бруклина. – Она взяла у Софии кружку, не обращая на меня внимания, села, не спеша отхлебнула.

Мы молча пили кофе. Я украдкой поглядывал на изгибы пальцев Софии, на уголки ее рта – она снова взялась за книгу. Наконец Реми стало легче, она решила уйти. Я снова поблагодарил Софию, проводил их до двери, вернулся в свою комнату и рухнул на кровать.

Ноябрь

…В нем точно И внутренний и внешний человек Не сходен с прежним. У. Шекспир. “Гамлет”[180]
Всю ночь перед экзаменом я ворочался в кровати, пытаясь предаться сну. В комнате было душно, я рассматривал красные цифры на часах, слушал жужжание вентилятора и остро чувствовал, как уходит время. Около половины пятого меня сморила неутоляющая дремота без сновидений.

В половине седьмого я сдался. Наскоро помолился – Господи, помоги мне, пожалуйста, шептал я всю “Шмоне-Эсре”, – принял горячий душ и попытался отжаться от кровати, чтобы разогнать кровь. Мать на кухне жарила яичницу. Пока я ел, мать гоняла меня по словарным словам – амазонка (всадница), фланировать (прогуливаться без цели), чичероне (проводник для осматривающих достопримечательности), – пока я не заявил, что это упражнение лишено смысла. Отец уже ушел на ранний миньян, его не волновало, что у меня сегодня экзамен, но мать не отставала, убеждала меня, что я подготовился как следует, и не желала слушать возражений. Я попрощался с ней, за мной заехал Ноах.

Мы прибыли в школу и увидели, что большинство учеников из нашей параллели нервно слоняются вокруг макета Храма. Донни спрашивал у Амира, как решается какое-то геометрическое уравнение. Ноах развлекал Ребекку и Реми пикантными словами, которые, уверял он, могут попасться в тесте. (“Знаете, что такое «сладострастный»”? Или вот: “Боже мой, небрежный вид Амира так возбуждает!”) Оливер отлучился выкурить косяк. Дэвис, склонившись над скамьей, что-то спешно набирал на калькуляторе и виновато озирался. Эван молча осматривал концы карандашей.

Во двор вышла вперевалку кашляющая доктор Флауэрс, от нее несло табаком. (“К сожалению для всех участвующих сторон, финансовое положение не позволяет мне отказываться от предложений побыть наблюдателем на экзамене”.) Она привела нас в сдвоенный класс на первом этаже и рассадила так, чтобы между соседями всегда оставалась пустая парта. Меня определила в правую часть кабинета. “Надеюсь, Иден, сегодня ты справишься лучше, чем на нашей прошлой контрольной”, – сказала она, и это замечание не на шутку меня встревожило, поскольку она так и не вернула нам работы.

Едва часы пробили восемь, она принялась мрачно расхаживать от парты к парте и бросать суровые взгляды на каждого, с кем встречалась глазами.

– Ну что ж, добро пожаловать на экзамен, который определит ваш реальный потенциал получить ту или иную оценку. Со мной так и было. В ближайшие четыре часа вам предстоит продемонстрировать, как вы умеете писать, понимать прочитанное и решать задачи. Экзамен всеамериканский, официально признанный… – скрипела она, дважды прерываясь из-за приступов жестокого кашля. Я заметил, что всякий раз, как она поворачивалась в другую сторону, Амир поглядывал на свой якобы запечатанный пакет. – Итак, – заключила она, – мне остается лишь пожелать вам удачи. Можете начинать.

Первым пунктом значилось сочинение:

Литература зачастую связывает страдание с развитием характера. Задание: связаны ли горе и духовный рост в повседневной жизни? Составьте план и напишите сочинение, раскрыв ваше мнение по данному вопросу. Обоснуйте свою точку зрения с помощью логических доводов, примеров из личного опыта, прочитанных книг и знаний, приобретенных во время учебы.


Я дважды перечитал задание. Мне пришли на ум последние строки стихотворения “Безумная Джейн говорит с епископом”: “О том и речь, что не сберечь души – другой ценой”[181]. Я вспомнил наш разговор с Эваном – о том, что несовершенство помогает некоторым людям устремляться к трансцендентному, убегать от одиночества и тоски, увлекаясь тем, что, безусловно, превосходит человека. “Мы, современные люди, – начал я, чувствуя, как сознание мое погружается в транс автоматизма, – живем без славы, без приключений и, в общем, без многого – в том, что касается формального смысла. Как же нам удается достигать настоящих высот? Мы разрушаем некие сущностные аспекты нашей личности”. Я продолжал в том же духе, гадая, верю ли в то, что пишу. Действительно ли мне доводилось сталкиваться с тем, что “иерархия страдания влечет за собой некий моральный соблазн”? Пожалуй, в случае с Эваном так и было: его боль, какой бы она ни была, в некотором смысле привела к катарсису, окружила Эвана ореолом скорбного величия. И действительно, разве не из-за его потери мы относимся к нему с таким почтением? Никто об этом не упоминал, но, по-моему, так и было: вопиющая очевидность, единственность, примечательность его несчастья наделила Эвана властью над нами. Правда, в моем случае социальные и религиозные недостатки были тем, чем были, то есть недостатками, а не источником достоинств.

Я быстро закончил. Довольный тем, что удалось вспомнить, я несколько минут перебеливал свою тайнопись в надежде, что проверяющие сумеют расшифровать мой почерк. А потом принялся ждать, слушая, как сидящий за мной Амир лихорадочно царапает ручкой бумагу.

Вскоре доктор Флауэрс вскочила из-за стола и крикнула: “Время!” Сидящая передо мной Ниман попыталась стереть кляксу, чем привела в ярость доктора Флауэрс.

– Но я же ничего не писала, – слабым голосом беспомощно оправдывалась Ниман. – Просто стирала.

– Нельзя, я же сказала: время! – прорычала доктор Флауэрс. – Экзаменационная комиссия признает твою работу недействительной, так и знай. А теперь выметайтесь!

На десятиминутной перемене мы собрались в туалете, чтобы тайком обсудить ответы, Амир бледнел всякий раз, как они с Эваном расходились во мнениях. Задание на слова оказалось простое, хотя я от волнения перепутал мавзолей с мораторием. А вот с математикой было непросто. Я наугад решил несколько задач по тригонометрии; очень хотелось есть, я совсем упал духом и уверился, что никуда не поступлю. Я старался успокоиться, про себя клял Бирмана за бесполезность и твердил себе: уже одно то, что я здесь, можно считать своего рода моральной победой, потому что мои бруклинские друзья никогда не будут сдавать этот экзамен. Но мысль эта была малоутешительна.

– Какой у нас низший балл? – спросил Оливер, когда мы уходили. – Просто интересно.

* * *

В понедельник мы с Ноахом ехали из школы домой, как вдруг у него зазвонил телефон.

– Детка, – слишком громко произнес Ноах в колонки. – Ты на связи с Дрю.

– О, привет, Ари.

Мне захотелось кашлянуть, словно чтобы подтвердить свое присутствие.

– Привет, Ребс.

– Вы еще едете?

– Ага, только выехали. – Ноах обогнал тихохода. – Что случилось?

– Вы разве не знали, что у нас сегодня?

– Э-э, я знаю, что сегодня не наша годовщина. – Мы с Ноахом стукнулись кулаками. – Так что я ни в чем не провинился.

Ребекка не засмеялась.

– Эван ничего не говорил?

Ноах сделал погромче.

– О чем?

Ребекка прочистила горло.

– Сегодня день рождения Кэролайн Старк.

Мы с Ноахом молчали.

– О, – наконец произнес Ноах и сбросил скорость.

– По-моему, лучше не оставлять Эвана одного, – продолжала Ребекка. – Ему не помешает ваша компания.

– Ага, я позвоню ему, – ответил Ноах. – Позову в гости или куда-нибудь еще.

– Думаю, он сейчас на Гроув-стрит.

Ноах нахмурился:

– На кладбище, что ли?

– Ага.

– И что ты предлагаешь? – спросил Ноах. – Чтобы мы просто взяли и приехали туда?

– Не знаю. Может, так будет лучше?

– Погоди, – вмешался я, – Ребс, а ты откуда об этом узнала?

– София сказала. Это была ее… идея. – Она примолкла – судя по звукам, попила. – Наверное, она это запомнила, или ей сказал Эван, или…

Мы нажали отбой, позвонили Амиру и Оливеру. Ни тому ни другому Эван ничего не говорил, но оба захотели поехать с нами. Ноах развернул машину, и мы отправились за ними. К нашему удивлению, Оливер ждал нас на крыльце с букетом орхидей.

По дороге мы почти не говорили. Солнце еще не село, но на улице стало ощутимо прохладнее. Кладбище находилось неподалеку. Машин на стоянке было мало – кажется, до закрытия оставалось недолго. В дальнем углу Амир заметил “астон мартин”, припаркованный настолько незаметно, насколько незаметен может быть “астон мартин”.

Кладбище было большое, заросшее Bucida buceras[182] и Ficus aurea[183]. На воротах было вырезано изречение на иврите:





Безоговорочно верю в то, что мертвые вернутся к жизни[184]. Мы шагали по кладбищу и наконец увидели Эвана, он что-то читал, повернувшись спиной к могильному камню. Мы медленно направились к нему, не стали его окликать, чтобы не напугать. Может, он не слышал нашего приближения, может, притворялся, будто не слышит, но не смотрел на нас, пока мы не подошли и не встали рядом.

– Привет, – сказал Ноах. – Мы решили, тебе не помешает компания.

Оливер подошел к могиле, возложил цветы. Надгробие было большое, но ничем не примечательное – темный гранит с изящно начертанным именем Кэролайн на иврите. Оливер сжал плечо Эвана и отошел к нам.

Эван обвел нас глазами. Взгляд ясный, и сам спокоен, не заметно, чтобы плакал. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но осекся и кивнул.

– Вы даже не представляете, как мне ее не хватает, – произнес он наконец, отвернувшись от нас. – Каждую… каждую минуту каждого дня.

Мы вчетвером сидели на скамье и молча смотрели на Эвана. Невероятно, но он, казалось, обрадовался нам. Говорить было нечего; меня ошеломило, что Эван, пусть на миг, обнаружил перед нами слабость; я понимал, что больше он нам ничего не скажет. Чуть погодя Эван вновь взялся за книгу, потрепанный томик сонетов Шекспира. Возле надгробия стояла фотография в рамке: Эван, лет пяти-шести, не больше, обнимал мать – у нее были точь-в-точь такие же ярко-голубые глаза. Я невольно думал о том, что порой лишь нечто истинное и неотменимое – как смерть – способно сорвать с нас маску. Я, не отрываясь, смотрел на фото, пока не защипало глаза. Тогда я сморгнул слезы и отвернулся.

* * *

Во вторник вечером я впервые за сезон вышел на площадку – в матче против “Плантации”. Игра была в одни ворота – точнее, в одно кольцо: Ноах уже к середине заработал двадцать очков. К началу четвертого периода мы вели с перевесом почти в тридцать очков, после такого выпускать наш стартовый состав было попросту невежливо, и Рокки, смерив меня скептическим взглядом и еле слышно выругавшись, отправил на площадку меня. Я ликовал, хотя меня и смутило, что игроки основного состава, к которым присоединились Эдди и Синтия, чересчур бурно приветствовали мое появление. Оливер, явно укуренный, демонстративно уступал мне мяч, и в итоге я показал лучший результат за всю свою короткую, ничем не примечательную спортивную карьеру: восемь очков за четыре броска из семи. После финальной сирены Рокки неохотно позволил Ноаху отдать мне мяч.

Мать в тот вечер на матч не приехала (хотя терпеливо высидела несколько игр, когда я вообще не выходил на площадку), у нее в школе было родительское собрание. Отец, насколько я знаю, вообще понятия не имел про сегодняшнюю игру. Но куда больше меня расстроило, что София, посещавшая лишь важнейшие наши матчи – из-за отсутствия интереса к баскетболу и серьезной внеклассной нагрузки президента, – тоже не пришла, а я надеялся наконец хоть чуточку щегольнуть перед ней спортивной сноровкой.