Уже въехав на парковку торгового центра, она вдруг поняла, что совершила ужасную ошибку, в сравнении с которой покупка солонки и перечницы – пустяки. Сегодня суббота, неучебный день. Автомобилей на стоянке было немного; машин со школьной парковки Грейс не заметила, но от этого тугой узел, в который скрутило ее внутренности, не ослаб. В последнюю свою встречу с одноклассниками Грейс врезала одному из них по морде, и сейчас ей не очень хотелось повторять тот опыт. Если мама нарочно все подстроила, чтобы заставить дочку выползти на улицу, Грейс ее убьет.

Надев темные очки, она прошмыгнула через парковочную площадку и, дабы не идти мимо затейливых фонтанов с аттракционами-«поливалками» для малышни, скользнула в торговый центр через вход, расположенный с торца. Грейс просто не смогла бы смотреть на плещущуюся в фонтанах и восторженно визжащую детвору, без того чтобы не вспомнить о Персик, не попытаться представить, как бы она выглядела в этом возрасте. Стоило Грейс увидеть на телеэкране младенца, и она тут же переключала канал. Казалось, в ее сердце раз за разом вонзается кинжал необъятной любви, и, независимо от источника боли, справиться с ней Грейс не в силах.

В «Уноси скорей» покупателей почти не было (видимо, субботним утром выбор кухонных принадлежностей не относился к самым популярным занятиям). На кассе Грейс встала за женщиной, которая расплачивалась чеком – чеком! Она бы не удивилась, если бы снаружи ту дожидалась телега, запряженная осликом. Как раз в тот момент, когда подошла очередь Грейс, в магазин вошли две девушки. Их имен она не помнила, но лица узнала: обе учились в ее школе. Несмотря на то что они не сделали ей ничего плохого, Грейс вдруг захотелось нырнуть в кроличью нору, подобно Алисе, провалиться сквозь землю и исчезнуть в Стране чудес, прежде чем кто-нибудь ее увидит. Сердце замерло и гулко ухнуло, как стартовый пистолет перед соревнованиями, потом еще и еще, приказывая ей спасаться бегством.

Побежать она не побежала, но вышла из очереди и с нелепой поспешностью направилась в глубь магазина, к отделу уцененных товаров, рядом с которым иногда проводились мастер-классы по кулинарии. Здесь было совсем пусто и прохладно. Встав под вентилятор, Грейс попыталась перевести дух.

Господи, до чего глупо. Они ее даже не знают, а если и знают, какая разница? Она ведь не устроила вооруженное ограбление, так? Умом Грейс все это понимала, но бестолковое сердце соображало медленнее, чем мозг.

– Могу ли я вам чем-то… Ох. Привет.

Грейс обернулась, приготовившись сказать продавцу-консультанту, что в помощи она не нуждается, просто смотрит, – брякнуть что угодно, лишь бы отвязаться от него, и только тогда сообразила, что перед ней стоит Рейф, паренек из того жуткого, пропахшего формалином туалета. Ну конечно, ты, подумала она, кто же еще.

– Привет, – выпалила она. – А я тут… В общем… пришла оформить возврат.

– Отлично, – сказал он, не двинувшись с места. Форменный зеленый фартук подчеркивал глубокий карий цвет глаз Рейфа, а может, виновато было освещение. Или отблески от стеклянной витрины с посудой «Тефлон». Да, наверное, дело в витрине.

– Ага, – кивнула Грейс. Суперумное замечание. Самая интеллектуальная беседа за всю ее жизнь. – Ты, гм, здесь работаешь? – Срочно выдайте ей золотую медаль за лучшее интервью!

– Нет, просто люблю носить фартуки, – ответил Рейф так серьезно, что Грейс растерянно заморгала. Может, она нечаянно завела разговор с психом, помешанным на выпечке? Рейф улыбнулся. – Шутка! Извини, окружающие не понимают моего юмора. Да, я здесь работаю. Но фартук мне на самом деле нравится. Только никому не говори.

Грейс кивнула, прикидывая, как бы поскорее развязаться и с этим типом, и с поручением.

– Вижу, он с карманами, – любезно сказала она. – Это всегда удобно.

– Точно. – Рейф сунул руку в передний накладной карман и слегка оттянул его. – Тайник для всех моих секретов. Прости, я опять пытаюсь шутить. Ну, если ты не поняла.

Его манеру общения Грейс оценила бы как нечто среднее между раздражающей и обаятельной. Нравится он ей или просто вызывает жалость? Трудно сказать.

– На этот раз поняла, – проговорила она.

– Так, значит, ты хочешь оформить возврат? – уточнил он.

Ладно, Грейс готова признать: нелегко поддерживать разговор с девчонкой, которую в прошлый раз видел плачущей на полу в туалете после того, как она врезала по носу другому парню, да еще когда в этом туалете стоит жуткая вонь, потому что в кабинете за стенкой дохлых зверюшек кромсают на куски во имя науки.

– Да. – Грейс показала пакет. – Мама попросила. Она страдает бессонницей и по ночам часто покупает что-нибудь через интернет, а потом возвращает все назад.

– А-а. Ну, с этим я могу помочь. Я про возврат, не про бессонницу.

Грейс обернулась.

– А нельзя ли сделать это прямо здесь?

Рейф посмотрел в том же направлении, затем снова перевел взгляд на нее.

– В торговом зале крутится какой-то гнусный покупатель? Или от кого-то плохо пахнет?

– Нет, там… знакомые из школы.

– Ясно. Видишь их физиономии пять дней подряд, а они продолжают лезть тебе на глаза даже в субботу.

– Типа того, – кивнула Грейс, хотя улыбка Рейфа заставила ее предположить, что ему, возможно, известна настоящая причина.

– Рад встрече, – сказал он, ведя ее к дальней кассе. – И уже не в облаке формалина.

– Я тебя предупреждала, ты не слушал.

– Да, ощущения были своеобразные. – Не глядя на Грейс, он взял у нее пакет. – Что это?

– Солонка и перечница. Говорю же, мама не спит. Бессонница в три часа ночи заставляет делать странный выбор.

– Не могу решить, симпатичные они или уродливые.

– Вот-вот, и я тоже сомневалась! – воскликнула Грейс. – Папа сказал, что это страхолюдство, так что…

В заднем кармане завибрировал мобильный, но она не ответила.

– Ита-а-ак, – протянул Рейф, войдя в компьютерную программу, – кого еще ты поколотила за это время? Тебе ведь необходимо поддерживать форму. Ниндзя тренируется постоянно.

– Я не ниндзя.

Пальцы Рейфа забегали по клавиатуре.

– Откуда ты знаешь?

– Разве для этого не нужно… подтверждение? Какой-нибудь сертификат или удостоверение?

– Понятия не имею. Вечно не успеваю у них спросить.

Грейс невольно улыбнулась.

– Никого я больше не поколотила. Это была разовая акция.

– И родители посадили тебя под домашний арест до скончания веков?

– Нет, – покачала головой Грейс, наблюдая, как Рейф пробил квитанцию на возврат, а потом ловко подбросил керамическую яичницу на сковородке, будто жарил ее по-настоящему. – В последнее время родители ходят вокруг меня на цыпочках.

– Правда? – Он оторвал взгляд от экрана. – Почему? Опасаются, что ты и им зарядишь?

– Тебе ничего не рассказывали? – наконец отважилась спросить Грейс. – Серьезно? – Телефон в кармане снова зажужжал, и она снова не ответила.

– О чем? – Рейф протянул ей квитанцию. – Все, деньги вернулись на счет твоей мамы.

– Погоди, погоди, ты на самом деле не знаешь, из-за чего я стукнула того урода?..

– Видишь ли, это одна из тех противных ситуаций, с которыми сталкивается в школе новичок. Нет друзей, которые посвятили бы во все грязные сплетни.

У Грейс упало сердце. Неудивительно, что Рейф так охотно с ней общается – просто ничего не знает.

– Считай, тебе повезло.

– Есть идея получше. У меня сейчас как раз перерыв. Может, возьмем замороженный йогурт или еще что-нибудь, и ты выложишь все, что мне положено знать? Выступишь в роли моего личного TMZ?[11]

Грейс не ела замороженный йогурт с начала беременности. Одна мысль о сладком ягодном вкусе вызвала у нее тошноту, но сейчас самым ужасным было не это. Угощаться замороженным йогуртом в компании с кем-то – совсем другая история. Вот это звучит ужасно.

– Послушай, я должна тебе кое-что сказать. – Она посмотрела на Рейфа в упор. В последнее время Грейс не могла заставить себя смотреть людям в глаза: голова как будто наливалась тяжестью и, чтобы сохранить равновесие, взгляд приходилось опускать или отводить в сторону.

– Так. Эта фраза обычно ничего хорошего не предвещает.

– В общем… Я сейчас не готова спать с кем-то или просто встречаться, понимаешь? Я этого не хочу.

– Стоп-стоп-стоп! – Вскинув ладони, Рейф беспомощно огляделся, словно Грейс нацелила на него дуло пистолета и потребовала всю выручку из кассы. – Кто говорит про «спать» или «встречаться»? Я сказал, йогурт. Эти слова даже не рифмуются! – Он снова заставил Грейс улыбнуться. Макс тоже это умел. Когда-то. – Я люблю замороженный йогурт и просто подумал, может, ты тоже его любишь, – продолжал Рейф. – В любом случае, перерыв у меня всего пятнадцать минут, так что свидание вышло бы дешевеньким. И вообще, не рекомендую со мной встречаться, я в этом полный лох.

– Ты такой странный, – помолчав, заметила Грейс.

– Мои братья и сестры давно выросли, – пожал плечами Рейф, – так что меня можно назвать единственным ребенком в семье. Я часто разговариваю сам с собой.

– Меня тоже можно, – сказала Грейс и вдруг осознала, что называть ее так уже неправильно. – Ну, почти. Длинная история.

Рейф вздернул бровь, но расспрашивать не стал.

– Замороженный йогурт?

– Ладно, – согласилась Грейс, – только я плачу за себя сама.

– А то! Я работаю в магазине посуды – думаешь, много мне платят?



Отсутствие очереди у стойки с йогуртом порадовало Грейс. Она сама не знала, как бы повела себя, если бы увидела знакомых по школе. Или Джейни. Или Макса. От этой мысли у нее на спине выступил пот.

Рейф, стоявший впереди, выбирал топпинги.

– Что бы взять? Йогуртовые чипсы?

Грейс помотала головой.

– Не надо, они застревают между зубами.

– Умно, весьма умно. – Он посыпал свою порцию йогурта фруктовыми хлопьями, а сверху добавил мармеладных мишек.

Грейс взяла гранатовые зерна, потянулась к клубнике и неожиданно сообразила, что автоматически выбирает здоровую пищу, полезную для Персик. Когда все вышло из-под контроля, единственное, что могла Грейс, – ради ребенка заботиться о своем здоровье, поэтому она много чего узнала об антиоксидантах, жирных кислотах класса омега-3 и фолиевой кислоте.

Клубнике она предпочла дробленое печенье.

– Между прочим, тут в составе сырое яйцо, и можно подхватить сальмонеллез и…

На этот раз Грейс посмотрела Рейфу прямо в глаза. И закинула в рот песочную крошку.

– Ладно, – вздохнул он, – едем дальше.

На кассе Грейс протянула купюру в двадцать долларов, которую ей дала мама.

– Стой, мы же договорились – это не свидание! – возмутился Рейф. – Ты не должна за меня платить.

– Угощение за счет моей мамы, – сказала Грейс. – И ее бессонницы.

– Мило, – кивнул Рейф. – Передавай ей спасибо. Жалко, я не взял побольше мишек.

– Ты ведь не против? – Грейс забрала сдачу. – Мой предыдущий парень всегда за все платил сам. – Она повела Рейфа к столику подальше от окон.

– Какой молодец. Он тоже учится в нашей школе?

Грейс кивнула.

– И он – твой бывший?

Снова кивок.

– Кстати, я обожаю шарады. Подсказка для первого слова?..

Грейс улыбнулась и вытащила ложку изо рта.

– Тип, которого я ударила? Его лучший дружок.

Глаза у Рейфа расширились от удивления.

– Ну ты даешь!

– Он это заслужил. – Грейс проводила взглядом молодую мамочку, торопливо катившую за окном коляску.

Рейф принялся размешивать в стаканчике с йогуртом фруктовые хлопья, превращая разноцветную массу в радужный водоворот.

– Так ты расскажешь мне, за что врезала лучшему другу бывшего парня, почему родители тебя за это не наказали и почему ты больше не ходишь в школу?

– Откуда ты знаешь, что не хожу? – Телефон в кармане Грейс коротко прожужжал – пришло уведомление.

– Я же не слепой, – пожал плечами Рейф.

– Тебе вправду интересно?

Он кивнул.

Грейс набрала полную грудь воздуха и опять взглянула в окно. Мамаши с коляской уже не было.

– Месяц назад я родила ребенка. – Слова сорвались с ее губ, как будто давно просились наружу.

Рейф часто-часто заморгал.

– У тебя есть ребенок?

– Был. Была. Девочка. Я отдала ее на удочерение. – Грейс с трудом заставила себя произнести это. – Она сейчас в очень, очень хорошей семье. – Острая, нестерпимо жгучая боль любви пронзила ее грудь.

Рейф задумчиво кивнул. Он продолжал размешивать йогурт, который уже начал приобретать розовато-серый оттенок.

– А. Ого. Вот это да.

– Парень, которого я стукнула, – Адам, лучший друг Макса, моего бывшего. В первый день после моего возвращения в школу он включил на телефоне запись детского плача. – Грейс пожала плечами, как будто такое сплошь и рядом случается с обычными, нормальными, порядочными людьми. – Я просто сорвалась.

– Как ее зовут?

Грейс подняла взор. Никто и никогда не задавал ей этого вопроса. Никто не расспрашивал о Персик, ни разу со дня рождения.

– Милли, – сказала она. – Амелия. Но я называю ее, гм, Персик. То есть про себя, мысленно.

– Скучаешь по ней?

Грейс кивнула и сунула в рот ложку йогурта, чтобы Рейф не заметил, как задрожал ее подбородок.

– Постоянно.

– А твой бывший?

– Даже слышать ничего не хотел. Его родители тоже. Он подписал отказ от прав буквально через пару секунд после того, как узнал о ребенке.

– И это тот парень, который за все платил на свиданиях? – Когда Грейс кивнула, Рейф откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. – Что ж, благородства официально более не существует. Кому нужен парень, готовый купить тебе замороженный йогурт, но не готовый позаботиться о ребенке?

– Ты даже йогурта мне не купил, – заметила Грейс.

– Согласен. В наше время ни на кого нельзя положиться. – Сказано это было мягко, без ехидства – Грейс это поняла. Она научилась тонко чувствовать разницу в интонации, с которой ей говорили: «О, ты беременна!» или «О, ты беременна…»

Рейф закинул в рот кусочек печенья, который стащил из ее стаканчика.

– Правильно сделала, что врезала тому чуваку. Твоему бывшему тоже стоило бы навалять.

– Точно! – Грейс вскинула пластмассовую ложку, и Рейф победно стукнул по ней своей. – В следующий раз так и сделаю.

– И тебе сейчас… мутно? После того как…

Грейс воткнула ложку в йогурт.

– Ты всегда задаешь незнакомым людям такие вопросы? – Даже родители не спрашивали ее об этом. По большому счету ее вообще никто ни о чем не спрашивал. С другой стороны, это вполне логично. В эту минуту Рейф, можно сказать, рубил топором плотину, которая сдерживала гигантскую стену воды, грозившую затопить все вокруг.

Впрочем, он лишь пожал плечами.

– А ты всегда так отвечаешь незнакомым людям?

Грейс настолько истосковалась по разговорам, что сейчас охотно ответила бы даже на вопрос продавщицы из соседнего отдела косметики, спроси ее та про фильтр в сушилке для одежды.

– Не то чтобы мутно, просто теперь все по-другому. У меня больше нет друзей, родители ведут себя тише воды ниже травы, мне даже сообщения никто не пишет.

– В самом деле? А по-моему, твой телефон прямо разрывается.

– Да это, наверное, мама. Или Майя, моя… сестра. – Еще одно непривычное слово. – Тоже длинная история.

Рука Рейфа с ложкой замерла на полпути ко рту.

– Люблю длинные истории.

– Майя – моя биологическая сестра. Я совсем недавно с ней познакомилась. И с нашим братом Хоакином.

– Био… Ух, ничего себе! – Рейф рассмеялся. – Послушай, Грейс, не знаю, какие у тебя планы на следующий год, но, чтобы побить рекорд этого, тебе придется сделать что-то невероятное. Например, совершить затяжной прыжок с парашютом в реку, кишащую пираньями.

– Учту, – сказала Грейс. Несмотря на то что Персик уже покинула ее чрево, от йогурта все равно было как-то нехорошо. Она подвинула свой стаканчик к Рейфу. – Майя – единственная, кто пишет мне сейчас.

– Ни друзей, ни эсэмэс. Твоя жизнь очень похожа на мою.

– Жалкое зрелище.

– Угу. – Рейф откусил голову мармеладному мишке и вздохнул. – Даже пару для свидания найти не можем. Жуть.

Грейс не сдержала улыбки.

– Так, – Рейф бросил взгляд на свой телефон, – до конца перерыва ровно четыре минуты, потом я должен вернуться в магазин и отметиться. Не желаешь меня проводить?

Грейс притворилась, что обдумывает предложение.

– Дам примерить фартук, если захочешь.

– Неа, – сказала она, а потом встала и пошла следом за Рейфом.

Он придержал для нее дверь. Макс тоже так делал.

Телефон Грейс взяла в руки только после того, как села в машину, заперла двери и подняла стекла. Внутри было жарко и душно, закрытые окна приглушали доносившиеся снаружи звуки. У Грейс сдавило горло. Сообщение было от мамы. Тебе кое-что пришло по почте.



Грейс тащилась со скоростью улитки, если представить такую улитку, которая получила водительские права и очень не хочет возвращаться домой. Грейс знала, что пришло по почте, так же как с самого начала знала, что не сможет оставить Персик у себя.

Мама была на кухне. На столе лежал небольшой конверт из коричневой оберточной бумаги, резко контрастировавший с белой кафельной плиткой. Грейс посмотрела на него, потом перевела взгляд на маму.

– Это тебе, – сказала та. Она поняла, откуда письмо, догадалась Грейс. На конверте значился адрес агентства по усыновлению. Дэниэл и Каталина пообещали в течение первого года ежемесячно присылать по электронной почте отчеты о развитии малышки и фотографии, так что это первое письмо Грейс не удивило.

Проигнорировав мамин взгляд, она забрала письмо и отправилась наверх. Конечно, мама рассчитывала, что Грейс вскроет его на кухне и она увидит содержимое конверта, но Грейс боялась, что, открыв письмо, рассыплется на мелкие осколки, и потому хотела остаться одна.

Прошло больше тридцати дней с той даты, как она отдала Персик Дэниэлу и Каталине. Тридцать дней было у нее на то, чтобы забрать дочку, отозвать свое согласие на удочерение и снова прижать Персик к груди. Весь тридцатый день Грейс провела в постели. Скрючившись под одеялом, она следила за часами. Когда на экране телефона высветилось 00:01, в душе Грейс что-то умерло. Тридцать дней истекли. Удочерение официально признано. Персик уже не вернуть.

В комнате Грейс расчистила свободное место на полу – сдвинула нестираную одежду, нечитаные книги и журналы, – потом села, скрестив ноги, и подушечкой большого пальца надорвала конверт, не обращая внимания на жжение от неизбежного пореза. Изнутри вывалились две фотокарточки и письмо. Она успела поймать одно фото, прежде чем оно упало на пол. На нем была запечатлена пухленькая девчушка, совсем не такая красная и сморщенная, какой Грейс ее запомнила. С фотографии смотрела Персик, спокойная, ясноглазая и совершенная.

Целую минуту Грейс не отрывала глаз от фото, затем подняла упавший листок. На персонализированном бланке почтовой бумаги забавным розовым шрифтом вверху было напечатано: Милли Джонсон. Грейс даже не сразу сообразила, кто такая Милли Джонсон.

Теперь у Персик есть собственные бланки писем. Грейс никогда бы до такого не додумалась. Сколько еще всего, и важного, и мелкого, она упустила? О каких необходимых малышке вещах даже не догадывалась, пока не стало слишком поздно?



Дорогая Грейс, начиналось письмо.

Мы помним, что договаривались регулярно высылать тебе сообщения по электронной почте, но подумали, что первое письмо должно быть написано от руки. Все прочие варианты мы сочли слишком бездушными.

Нет таких слов, чтобы выразить всю глубину нашей сердечной благодарности за это невероятное, потрясающее чудо, которое вошло в нашу жизнь. Милли стала для нас счастьем и радостью с той самой минуты, как мы впервые ее увидели, и с течением дней наша привязанность к ней только растет. Мы с нетерпением предвкушаем возможность наблюдать, как она будет взрослеть и меняться. Сердца наши полны любовью – «чаши наши преисполнены», как сказано в псалме.

В нашей любви, однако, живет и безграничная благодарность за ту любовь, которую ты излила на Милли, за жертву, принесенную тобой ради нашей семьи. Каждый день мы повторяем Милли, что ее биологическая мама – прекрасная, смелая девушка, которая любила ее так сильно, что не передать словами. Мы очень хотим сделать так, чтобы она знала тебя, знала о тебе и о бескорыстии, с которым ты подарила ее этому миру.

Мы можем только догадываться о противоречивых чувствах, которые ты испытывала в последние тридцать дней, но, пожалуйста, знай, что для нас во всей вселенной нет никого дороже Милли, что теперь она наша драгоценная доченька, но раньше была твоей, и мы всегда будем помнить твою бесконечную щедрость.

С самой искренней благодарностью и наилучшими пожеланиями тебе и всей твоей семье,

Дэниэл, Каталина и Амелия (Милли)



Грейс перечитала письмо один раз, потом другой. Каждое слово навсегда впечатывалось в ее сердце, врезалось и жгло. Она подняла с пола вторую фотокарточку, перевернула. На обороте было аккуратным почерком выведено: «Амелия Джонсон, возраст 4 недели». На этом снимке Персик была одета в матросский костюмчик, дополненный миниатюрной шапочкой и крошечными яхтенными туфельками. Взяв обе фотографии, Грейс осторожно сунула их под блузку и прижала к животу, где когда-то была Персик.

Она понимала, что ведет себя нелепо, что это всего лишь фото и ту связь, что существовала между нею и Персик, не восстановить, но все равно пыталась снова пережить это ощущение, вспомнить пинок малюсенькой пяточки под ребра, дробь кулачков в три часа ночи.

И все же – все же – это были только фотографии. В конце концов Грейс почувствовала себя глупо и убрала их в стол. Она смотрела бы на них вечно – и не хотела видеть больше никогда. Письмо Грейс аккуратно сложила и спрятала в дальний угол ящика с кофтами, под свой любимый свитер – тот, что носила во время беременности, теплый и мягкий.

Грейс понимала, что возврата к прошлому нет, однако, стоя посреди неубранной комнаты с прижатой к животу рукой – словно для того, чтобы удержать Персик в себе, – она осознала, что совершенно не представляет, как жить дальше – двигаться вперед.

Майя

Папа съехал в воскресенье утром.

До этого он говорил, что какое-то время поживет с ними, что они с мамой еще находятся в начальной фазе «планирования раздела». Как по Майе, это скорее походило на план по межеванию земельного участка, нежели на развод.

А потом отец нашел жилье в десяти минутах от прежнего дома с привлекательной арендной платой, заключил договор, пришел домой с охапкой мятых картонных коробок под мышкой и, не говоря ни слова, скрылся наверху.

Узнав о том, что в квартире всего две спальни, Майя поняла: надеяться на отдельные комнаты для нее и Лорен нет смысла.

– А собак у вас держать можно? – спросила она.

Майя стояла, прислонившись к дверному косяку, отец укладывал в коробку книги. Ей всегда хотелось завести щенка, но мама говорила, что собаки пускают слюни, блюют и писают на ковер. «Лорен тоже, но ты же держишь ее в доме», – неоднократно замечала Майя, однако шутка давно потеряла актуальность, да и просьбы прекратились.

– Увы, домашние животные запрещены, – ответил папа. – Хочешь, заведем золотую рыбку?

– Золотые рыбки у нас как-то не приживаются, – сказала Майя, глядя, как он встал на цыпочки, чтобы дотянуться до книг на верхней полке. В детстве она считала папу самым высоким человеком на земле, а в последнее время, просыпаясь по ночам, радовалась, что, по крайней мере, в доме есть мужчина, который защитит их всех от любого зверя, грабителя или монстра.

Видеть отца сейчас таким низеньким, с трудом дотягивающимся до книг на полке, было непривычно. Внезапно Майя ощутила вспышку ненависти: зачем он уходит так скоро, так поспешно, словно хочет побыстрее от них отделаться?

Интересно, знает ли папа про бутылку тепловатого совиньон блан, спрятанную в комоде? Если сказать ему, он все равно съедет? А ее и Лорен заберет с собой? А кто тогда будет присматривать за мамой?

В день его переезда Майя собиралась на встречу с Грейс и Хоакином – они условились, что будут видеться по воскресеньям. Майя невольно задавалась вопросом, сколько пройдет времени, прежде чем кто-то из них нарушит уговор, найдет себе более интересное занятие, более интересную компанию, прежде чем померкнет новизна обретения родных и все трое расстанутся так же легко, как сошлись.

Первую ставку Майя делала на Грейс. Вечно она какая-то дерганая. Типичный пример единственного ребенка в семье. Привыкла, что все достается ей одной, делиться не хочет. В следующую минуту Майя устыдилась своих мыслей: Грейс не сделала ей ничего плохого!

Складывалось странное ощущение, что вокруг всех, кого она любит, начинает закручиваться тугая черная воронка. Да, Лорен всегда действовала Майе на нервы, но сейчас к обычной досаде примешивалась злость – острая, как ребро конверта, которое все глубже врезается в палец, когда вскрываешь письмо. Мама? Теперь, глядя на нее, Майя не могла не думать о батарее бутылок со спиртным, рассованных по всему дому, и их содержимом, которое неумолимо сокращалось. Папа… Он проявил себя слабаком, просто сбежав и заставив дочерей разгребать последствия.

Но Клер, Клер – хуже всех. Майя любила ее всем сердцем, любила так, точно каждая клеточка тела Клер была частицей пазла, собрать который способна она одна, но в душу постепенно закрадывалось чувство, что эти детальки легко смешать, ударить кулаком по готовой картине и разрушить ее, расшвырять и потом смотреть на осколки, вспоминая ту Клер, какой она была рядом с Майей.

Прежде Майя и не подозревала, сколько мощи кроется в любви. Поначалу она видела в любви источник силы и только теперь осознала, что в плохих руках и в плохой день этой мощи хватит, чтобы уничтожить ту самую основу, которая ее породила. Майе хотелось сказать Клер: «Беги, беги, пока не поздно», однако она молчала и чувствовала, как темный ползучий стебель обвивается вокруг ног, стягивает щиколотки и держит на одном месте, а все остальные отдаляются от нее быстрее и быстрее.



Майя думала, что из-за переезда отца будет плакать. Ничего подобного. Лорен – да, расплакалась, громко, навзрыд, как в детстве, когда бесилась из-за того, что старшая сестра не хочет с ней играть. В конце концов, Лорен – младшенькая, а у младших в привычке добиваться желаемого.

Их отец просто перенес в машину коробки, одежду и книги, крепко обнял Лорен, шепнув ей что-то в волосы, и только потом обнял Майю. Крепко опутанная черной лозой, она стояла тихо и неподвижно, когда папа шепнул и ей на ухо: «Я очень тебя люблю. Мы скоро увидимся. Вечером позвоню. Люблю тебя, люблю».

Майя механически кивнула ему в грудь и отстранилась. Вся эта сцена выглядела такой дешевой, такой натужной. Майя как будто снималась в фильме или спала, а может, видела сон о том, что снимается в кино. Спиной она ощущала присутствие мамы: плотно завернувшись в банный халат, та наблюдала за ними с крыльца. Она явно мучилась похмельем – Майя видела это по тому, как она щурилась от солнечного света, как напряжены были ее плечи. Хотелось бы знать, бутылка совиньон блан еще в комоде или уже выпита?

Отец попытался удержать Майю за руку, но она отступала и отступала, пока не уперлась пятками в нижнюю ступеньку крыльца. Лорен, стоявшая рядом, вытирала лицо рукавом толстовки, а в голове у Майи крутилось лишь одно: «Полный отстой».

– Береги сестру, – сказал папа, и подбородок у него задрожал.

Конечно, Майя и раньше видела отцовские слезы, но только во время просмотра тяжелых фильмов или трогательных рекламных роликов, не в жизни. Плакал ли он, например, когда впервые увидел Майю, Лорен или даже маму? Нет, насчет мамы – это перебор. Сверхглупо встречаться с парнем, который при первой встрече с тобой заливается слезами. Майя надеялась, что у мамы было чувство собственного достоинства.

– Эй, – прошептала Лорен, выдернув Майю из задумчивости.

– Что?

Лорен показала на отца, который протягивал обеим по свертку.

– О. – Майя взяла свой.

– Откройте потом, когда я уеду, – проговорил папа. – Хочу, чтобы вы обо мне помнили, вот и все.

– Ты же не умираешь, – сказала Майя. Она произнесла это в шутку, чтобы разрядить обстановку, но слова прозвучали неожиданно резко, как упрек, а не отрадный факт. – Ты просто переезжаешь на другую улицу. Мы хоть сегодня могли бы вместе поужинать.

Вот сейчас папа скажет: «Давайте сегодня вместе поужинаем». Не сказал. Еще раз поцеловал дочерей на прощание – колючая щетина царапнула щеку Майи, – сел в машину и уехал. Лорен помахала ему, Майя – нет. Облако тоски окутало ее мысленный взор, когда автомобиль скрылся за поворотом; окутало, а потом рассеялось, исчезло – так же, как и отец.

– Девочки… – начала мама, однако Майя молча прошла мимо нее в дом. Не хотела она ее слушать, ни сейчас, ни позже, ни вообще.



– Короче, – сказала Майя Хоакину и Грейс, сидевшим напротив нее за столиком в кофейне, – мои родители разводятся.

Утром, в дýше, она репетировала эту фразу. Сперва произнести ее было трудно, и тогда Майя выключила горячую воду, и шок от холодной помог словам пробиться наружу. К тому времени как она добралась до конца предложения, зубы у нее стучали, а губы сделались синими.

– Ничего себе, – отреагировал Хоакин, хотя, судя по выражению его лица, удивился он не слишком. На взгляд Майи, ее сводного брата можно было бы счесть очень даже симпатичным парнем, если бы не эти глаза, которые фиксировали любое движение и постоянно перемещались с одного объекта на другой. В этом он немного смахивал на кота, который пытается поймать луч лазерной указки, но, конечно, об этом Майя ему не сказала. Едва ли Хоакин оценит ее юмор.

– Что, правда? – вытаращилась Грейс. Вот кто выглядел по-настоящему изумленным. Она не выпустила изо рта соломинку, через которую пила кофе со льдом, и на пластмассовой трубочке отпечатались следы ее розового блеска для губ, а верхняя часть соломинки уже была изрядно пожевана. – И когда они сообщили тебе об этом?

– На прошлой неделе. Папа съехал сегодня утром. – Майя пожала плечами и потянулась за печеньем. Угощение предназначалось якобы для всех, но большую часть слопала она. – Снял квартиру в десяти минутах езды от нас. Во всяком случае, так он говорит. Спал и видел, как бы поскорее смыться. – Эти слова Майя тоже старательно репетировала, однако выговорить их не помогла даже холодная вода. Они и сейчас дались ей с трудом.

– Мама психует? – спросил Хоакин.

Одновременно прозвучал вопрос Грейс:

– А на твое удочерение это не повлияет?

– Чего? – взвизгнула Майя. – Каким образом это может повлиять на удочерение? Блин, мне уже пятнадцать! Все бумаги давно подписаны!

– Я имела в виду, – глаза Грейс виновато – не невинно – расширились, – это ведь не отменяет удочерения, так? Твои родители могут развестись, но в конечном счете на тебе это никак не скажется.

Майя закатила глаза.

– Хоакин, объясни хоть ты ей, – она ткнула пальцем в Грейс. – Скажи, что развод не влияет на удочерение.

Хоакин перевел взгляд с одной сестры на другую.

– Развод не влияет на удочерение, – послушно повторил он. – По крайней мере, я так думаю. Правда, я в этой сфере не лучший специалист.

Майя и Грейс как по команде отвели глаза. Порой они слишком легко забывали, что их брат не всегда жил с опекунами, Марком и Линдой. Это они привезли его сегодня в кофейню. Сказали, что едут за покупками в соседний торговый центр, хотя Майя на 99 процентов была уверена, что им просто захотелось посмотреть на нее и Грейс.

Тем не менее они на самом деле оказались приятными людьми. Марк – высокий, гораздо выше Майиного папы – даже такого, каким она представляла его в детстве. Марк пожал обеим девушкам руки и улыбнулся улыбкой гордого отца. Линда, милая и дружелюбная, на прощание легонько стиснула ладонь Хоакина. «Оставайся столько, сколько захочешь», – сказала она, и Хоакин кивнул. Со стороны Марк и Линда выглядели настоящими родителями, Хоакин – их сыном.

В эту минуту, однако, он методично рвал бумажную салфетку на ровные квадратики. Майя задалась вопросом, ей ли одной в семье удалось избежать этой мерзкой привычки. Увернулась от пули, подумала она. Грейс тем временем опять сунула в рот соломинку и бессознательно продолжила ее жевать.

– Извини, – сказала она Майе. Стоит признать, на лице у нее действительно было написано раскаяние. – Я просто хотела убедиться, что ты в порядке.

– Все норм, – подтвердила Майя. Хоакин взглянул на нее, подняв бровь. – Правда норм. Родители ссорились как сумасшедшие. Мечтаю о тихом вечере, когда мама с папой не орут друг на друга так, что стены трясутся. Может даже смогу спать по ночам.

Грейс кивнула, но как-то неубедительно. Отчаянно желая сменить тему, Майя устремила взор на Хоакина.

– Ну а у тебя как дела? Что новенького?

– Марк и Линда собираются меня усыновить.

Майя поперхнулась печеньем.

– Что? – Грейс выдернула изо рта трубочку. – Серьезно? Хоакин, это же здорово!

– Ага. – Хоакин бесстрастно пожал плечами. – Они хорошие. Очень.

– Не просто очень хорошие, а замечательные. – Майя подалась вперед, ощутив внезапное желание накинуть брату на плечи теплое одеяло. Хоакин почему-то всегда выглядел озябшим, ссутуленным, погруженным в себя. Каким он был до встречи с Марком и Линдой? Едва успев подумать об этом, Майя вдруг поняла, что совсем не хочет знать ответ.

– Нет, правда, Хок, они у тебя офигенные! – воскликнула она.

– Ты ведь не против, да? – подхватила Грейс. – Они тебя любят и все такое? – Судя по выражению ее лица, от его ответа зависела судьба мира.

– Нет, то есть да, не против. Они классные, – пробормотал Хоакин. – Для меня это… ох, нелегко. До сих пор не могу переварить.

– Целых семнадцать лет ждать семью – долгий срок. – Майя постаралась произнести это ободряющим тоном – так всегда делала Клер, когда ей было плохо или грустно, – и губы Хоакина растянулись в улыбке, не печальной, но и не радостной.

– Точно, – кивнул он и коротко рассмеялся. – Охренительно долгий.

– Значит, вам осталось только оформить документы? – спросила Грейс. – А нам можно прийти на церемонию?

– Грейс, притормози маленько, – осадила ее Майя.

– Ой, простите.

– Я еще не сказал «да», – сказал Хоакин. – Разговор был месяц назад, но решение за мной.

Грейс и Майя переглянулись.

– А… почему? – рискнула спросить Майя. – Сам же говоришь, они классные.

Хоакин поерзал, открыл рот, закрыл и снова открыл.

– Я пока не уверен, – признался он. – Нужно все хорошенько обдумать.

А что, если его как следует встряхнуть? – мелькнуло у Майи. Может быть, тогда все мысли, которыми набита голова Хоакина, высыплются наружу, как сладости из пиньяты? Заманчивая идея.

Грейс очнулась первой.

– С чего бы тебе отказываться от усыновления? Это же… Нет-нет, можешь говорить что хочешь. Я тебя не осуждаю, просто интересно.

Хоакин выглядел так, словно хотел, чтобы в витрину кофейни влетел автомобиль и весь этот разговор прекратился.

– Трудно объяснить, – сказал он. – Тут много всего, понимаешь?

Завидев, что Грейс снова открыла рот, Майя незаметно ущипнула ее под столом так же, как в детстве щипала Лорен.

– Ай! – подскочила Грейс.

– Рука соскользнула, – соврала Майя.

– Неправда. Ты меня ущипнула!

Майя пожала плечами.

– Это называется словесные оскорбления. Оставь уже Хоакина в покое.

– Да? Прошу прощения. – Грейс посмотрела на брата. Правда, она по-прежнему кусала губу, а стало быть – Майя это знала, – собиралась выдать что-то еще. Что-нибудь столь же блестящее. – И все-таки я считаю, мы должны познакомиться с нашей биологической матерью, – объявила она.

Ну вот опять, устало подумала Майя.

– Черт, ни за что, – отрезала она. – Ни за что и никогда. И хватит уже об этом. Глупость какая.

– Никакая не глупость! – горячо возразила Грейс. – Наоборот, очень разумное предложение.

Майя перевела взгляд на Хоакина. Тот, судя по выражению лица, предпочел бы оказаться в авто с заглохшим мотором посреди скоростного шоссе, нежели сидеть в эту минуту между сестрами.

– Поддержи меня, – попросила она.

В ответ Хоакин лишь посмотрел на Грейс, показывая пальцем на Майю.

– Слышала, что она сказала?

– Большое спасибо, – выдохнула Майя и, откинувшись на спинку стула, взяла свой стаканчик.

– Нет, так не пойдет. – Грейс, кажется, разозлилась. – Хоакин, будь добр, скажи мне, почему ты этого не хочешь, а не тычь пальцем в Майю. Так нечестно. Эта женщина – и твоя мама тоже.

– Нет, – пробормотал Хоакин. – Она давным-давно перестала быть моей мамой.

Майя посмотрела на Грейс, красноречиво вздернув бровь: дескать, вот видишь?

– Грейс, если ты хочешь ее найти, пожалуйста, – продолжал Хоакин. – Я тебя не отговариваю. Мне вообще все равно, просто не хочу в этом участвовать. Я сам знаю, когда кому-то не нужен, ясно?

– Грейс, может, поделишься, как прошла твоя неделя? – предложила Майя. – Мои родители разводятся, Хоакина хотят усыновить, так что давай, выкладывай что-нибудь стоящее, а если еще раз скажешь «Я хочу найти нашу биологическую маму», я ущипну тебя больнее.

Досада на лице Грейс сменилась задумчивостью. Наконец она произнесла:

– Я побила одного чувака в школе и теперь до конца года буду на домашнем обучении.

Признайся она, что ее арестовали за разведение слонов на заднем дворе, Майя и то удивилась бы меньше.

– Ты… что? – вырвалось у Майи. – Нет, ты не могла такого сделать. Я тебе не верю. И Хоакин тоже не верит.

– Я верю, – мягко сказал Хоакин, указывая на кисть правой руки Грейс. На большом пальце темнел синяк, а на среднем Майя заметила затянувшуюся ссадину. – При ударе не подогнула большой палец. Мило.

– Все произошло очень быстро, – пожала плечами Грейс.

– Ты в самом деле ударила парня? – Майя пожалела, что не знала об этом до того, как ущипнула сестру. – А зачем подгибать большой палец? Грейс у нас тайный боксер?

Грейс тоскливо усмехнулась и заслонила глаза ладонью.

– Уж точно не тайный.