Столь суровый самоконтроль может казаться нам чуждым, но в то время его почитали добродетелью. Умение владеть собой, несомненно, помогало Наполеону бороться с превратностями судьбы. Самообладание он проявил и 14 февраля, когда выступил на открытии Законодательного корпуса и Сената. Очевидец отметил, что Наполеон взошел по ступеням трона под аплодисменты депутатов, «хотя их лица выдавали бесконечно большее беспокойство, чем его»{2476}. В первом после возвращения из русской «пустыни» большом выступлении перед депутатами Наполеон объяснил свое поражение «непомерной и преждевременной суровостью зимы, навлекшей на… армию ужасные несчастья». Он известил о разрешении своих «разногласий» с папой римским, заверил, что в Испании всегда будет править династия Бонапартов, и сообщил, что профицит торгового баланса Французской империи («даже с закрытыми морями») составляет 126 млн франков{2477}. (Три дня спустя Монталиве обнародовал данные, подтверждающие все сказанное императором, как очень часто бывает при диктатуре.) «После разрыва Амьенского договора я четырежды предлагал [Англии] мир, – напомнил он, в этом случае справедливо, и прибавил: – Я никогда не заключу никакого мира, кроме мира почетного, достойного величия моей империи»{2478}. Выражение «коварный Альбион» иногда употребляли еще во времена Крестовых походов (и оно появляется в «Оде на смерть Ланна»), но в широкий обиход оно вошло с 1813 года с подачи Наполеона{2479}.

Для французских финансов кампания 1812 года обернулась катастрофой. До 1811 года франк сохранял паритет с фунтом стерлингов, его курс к английской валюте даже слегка повысился. Бюджет 1810 года показал небольшой профицит (9,3 млн франков), и доходность государственных ценных бумаг составляла посильные 6 %. Но после обнародования печально известного 29-го бюллетеня доходность ценных бумаг подскочила до 10 % (признак недостаточной уверенности в перспективах Наполеона), и в 1812 году правительство сумело справиться с дефицитом (37,5 млн франков) лишь благодаря дополнительному налогообложению и продаже государственной собственности. Последняя принесла, по сравнению с прежними распродажами, немного денег, поскольку покупатели опасались не удержать права на это имущество. Когда на публичных торгах за государственные земли стоимостью 370 млн франков удалось выручить всего 50 млн, налог с продаж пришлось увеличить на 11,5 %, а налог на землю – на 22,6 %{2480}. Кроме того, сам Наполеон принял некоторые меры экономии, объявив сенешалю, что желает «меньше поваров, меньше посуды, блюд и т. д.»: «В походе за столом, даже моим собственным, подавать суп, отварное блюдо, жаркое, овощи, без десерта»{2481}. Теперь офицеры не могли выбирать между вином и пивом, а пили то, что им подавали. На предложение министерства внутренних дел 10 % жалованья префекта тратить на похороны, если он умирал в своей должности, Наполеон отозвался: «Отказать. К чему искать поводы потратить больше?»{2482} Каталонской армии больше не посылали вино, коньяк, овес и солонину, поскольку всего этого хватало на месте. «Все сделки, заключенные генералом [Гийомом-Матье] Дюма, неразумны, – отозвался Наполеон о планах генерал-интенданта снабжения крепостей на Одере. – Он, по-видимому, считает, что деньги – это просто грязь»{2483}. Перед походом в Россию все общественное строительство было заморожено, и проекты остались незавершенными. В 1813 и 1814 годах, когда массовая мобилизация казалась нескончаемой, а военные расходы оставались высокими, наблюдался еще больший дефицит.

Хотя в начале января 1813 года Фридрих-Вильгельм III предложил отдать генерала Йорка под трибунал за Таурогенскую конвенцию о взаимном нейтралитете с русскими, он просто тянул время. После Тильзита Пруссия стремительно модернизировалась, и теперь Наполеон имел дело совсем с другим врагом, нежели при Йене почти семью годами ранее. Страна преобразовывалась; стимулом для реформ послужило поражение, а образцом – наполеоновская военно-административная модель. Бароны фон Штейн и фон Гарденберг, генералы фон Гнейзенау и фон Шарнхорст требовали «революции в хорошем смысле слова», которая, устранив «старые предрассудки», разбудит «дремлющие силы» Пруссии. Шли радикальные реформы финансов и управления. Кроме прочего, были ликвидированы многие внутренние таможенные пошлины, вредные монополии, отменены ограничительные меры, крепостное право, снят запрет на выбор профессии, места жительства и владение землей. Появился свободный рынок труда, было упорядочено налогообложение, а министры непосредственно отчитывались главе государства. Были отменены запреты для евреев относительно владения имуществом, вступления в брак и передвижений{2484}.

Что касается военной сферы, то в Пруссии подверглось чистке высшее командование (из 183 генералов, числившихся в должности в 1806 году, до 1812 года дослужили только 8). Недворяне получили доступ к офицерским чинам. В кадетских школах были введены экзамены, отменены телесные наказания, а все мужское население государства организовано в ландвер (ополчение) и ландштурм (резерв). К 1813 году военный мундир носило более 10 % пруссаков (более, чем в любой другой стране). При этом в следующие два года почти постоянной войны в прусской армии оказалось меньше, чем во всех прочих, дезертиров{2485}. Генеральный штаб был реформирован, и в недалеком будущем Пруссия смогла выставить прекрасных командиров, например генералов фон Бюлова, фон Блюхера, фон Тауэнцина и фон Бойена{2486}. Наполеону пришлось признать, что пруссаки, по сравнению с первыми кампаниями, стали гораздо сильнее. (Эту мысль он выразил довольно грубо: «Эти животные кое-чему научились»{2487}.) Очень слабым утешением стало то, что пруссаки многому научились у него самого. (Военные реформы эрцгерцога Карла после аустерлицкого разгрома копировали многие рецепты Наполеона. Некоторые нововведения Барклая де Толли в России после Фридланда также их повторяли.) Введение к 1812 году во всех европейских армиях корпусной организации, сделавшей войска союзников гораздо маневреннее, стало данью уважения французам – и угрозой для них.

28 февраля 1813 года Фридрих-Вильгельм III подписал в Калише (территория современной Польши) союзный договор с Александром I. Царь обязался содействовать возвращению Пруссии к ее границам до Тильзитского мира и выставить против Наполеона 150-тысячную армию, если сами пруссаки выставят 80 000 солдат. Договор был подписан не ранее, чем англичане начали доставлять в балтийские порты вооружение, припасы и обмундирование для обеих армий. Евгению Богарне пришлось уйти из Берлина, оставив гарнизоны в Магдебурге, Торгау и Виттенберге. Русская полевая армия уже осадила французов в Штеттине, Кюстрине, Шпандау, Глогау, Торне и Данциге, ее составляли теперь всего 46 000 пехотинцев и 10 000 казаков, хотя и ожидался вскоре подход 61 000 пруссаков. Союзники намеревались идти к Дрездену, чтобы заставить Саксонию отложиться от Наполеона, и рассылали казачьи отряды по северу Германии, чтобы инициировать мятежи в ганзейских городах и в Рейнском союзе.

«В случае малейшего оскорбления со стороны прусской деревни или города сожгите их, – приказал Наполеон Евгению Богарне 3 марта, – и даже Берлин»{2488}. К счастью, сжечь столицу Пруссии уже не представлялось возможным, поскольку в тот же день ее заняли русские. «Нет ничего менее относящегося к военному делу, чем избранная тобой линия, – писал Наполеон, недовольный поступками Евгения. – Опытный полководец встал бы лагерем перед Кюстрином»{2489}. Кроме того, он пожаловался, что не получает ежедневно рапорты от начальника штаба Евгения: «Я узнал о том, что происходит, из английской прессы». Еще сильнее Наполеон разозлился на Жерома, пожаловавшегося на высокие налоги на содержание Магдебурга и других крепостей, которые приходится платить вестфальцам. «Эти меры оправданы состоянием войны; их применяли с самого начала времен, – бушевал Наполеон. – Ты увидишь, во что обходятся 300 000 солдат, которых я держу в Испании, и все войска, которые я собрал в этом году, и 100 000 кавалеристов, которых я снаряжаю… Ты вечно споришь… Все твои доводы лишены смысла… Какой прок в уме, если ты так ошибаешься? Зачем тешить свое тщеславие, досаждая тем, кто тебя защищает?»{2490} Перед посылкой 4 марта подкрепления в Магдебург Наполеон прошелся с командующим по знакомому списку: «Безусловно убедитесь, что на ногах у каждого солдата пара обуви, еще две пары – в ранце, что ему уплачено сполна, а если нет, рассчитайтесь. Убедитесь, что у каждого солдата в патронной сумке сорок зарядов»{2491}.

Наполеон в письме Монталиве сообщил, что собирается посетить Бремен, Мюнстер, Оснабрюк и Гамбург, причем – сообразно новому духу экономии – в указанных городах его постой и почетный караул «не должны стоить стране ничего»{2492}. Это была хитрость, попытка ввести противника в заблуждение относительно своих перемещений. В Гамбург не стоило ехать и по другой причине: 18 марта туда явились казаки и, как и рассчитывали союзники, в ганзейских городах вспыхнули мятежи. Мекленбург первым вышел из Рейнского союза. К концу марта положение Наполеона осложнилось настолько, что он признался Лористону (теперь командующему обсервационным корпусом на Эльбе), что уже не рискует делиться с Евгением Богарне планами обороны Магдебурга и Шпандау, так как не пользуется шифром, а письмо «могут перехватить казаки»{2493}. Ко всему, Швеция согласилась предоставить Шестой коалиции 30 000 солдат в обмен на английскую субсидию в 1 млн фунтов стерлингов, а в начале апреля генералу Пьеру Дюрютту с немногочисленным гарнизоном пришлось оставить Дрезден.

Именно тогда Наполеон заговорил с Моле о вероятном возвращении Франции к ее «прежним», то есть довоенным границам 1791 года.


Я всем обязан своей славе, – сказал он. – Если я пожертвую ею, меня не станет. Моя слава дает мне права… Если я принесу нации, которая так жаждет мира и устала от войны, мир на таких условиях, которые заставят меня самого устыдиться, она утратит ко мне всякое доверие, и вы увидите, что мой авторитет погибнет, а влияние будет утрачено{2494}.


Наполеон сравнил катастрофу в России с бурей, потрясшей дерево от верхушки до корней, однако «оставила его еще прочнее укорененным в почве, из которой она не сумела его вырвать». Отбросив сомнительные ботанические аналогии, Наполеон заговорил о французском народе: «Он скорее боится меня, чем любит, и известия о моей смерти встретит сначала с облегчением. Но, поверьте, это гораздо лучше, чем если бы народ любил меня, но не боялся»{2495}. (Здесь очевидна отсылка к «Государю» Макиавелли. С этим сочинением Наполеон был хорошо знаком.) Далее он заявил, что разбил бы русских, ведь «у них нет пехоты», и что граница империи должна пройти по Одеру, поскольку «отложение Пруссии позволит мне требовать компенсации». Он также сказал, что Австрия не вступит в войну, поскольку его «брак стал лучшим шагом в [его]политической карьере»{2496}. По крайней мере тремя последними заявлениями, не учитывавшими действительное положение, Наполеон просто пытался успокоить Моле.

Наполеон продемонстрировал изобретательность, способность преодолевать трудности и неутраченную веру в себя: вернувшись из России с 10 000 боеспособных солдат, он всего за четыре месяца сумел собрать для кампании на Эльбе 150-тысячную армию, которая, сверх того, ждала пополнений{2497}. Наполеон уехал из Сен-Клу в 4 часа 15 апреля, чтобы вступить в схватку плечом к плечу со своими союзниками (иные из которых не горели желанием воевать) – королями Дании, Вюртемберга, Баварии и Саксонии и великими герцогами Бадена и Вюрцбурга. «Пиши Papa François раз в неделю, – написал он Марии-Луизе три дня спустя, – давай ему военные подробности и рассказывай о моем восхищении его персоной»{2498}. Наполеон знал о наступлении Веллингтона из Испании, о переговорах Мюрата с австрийцами о судьбе неаполитанского престола, о скорой высадке шведской армии Бернадота, о страхе на западе Германии перед восстанием, о том, что Австрия быстро перевооружается и что в лучшем случае можно рассчитывать на ее «посредничество». В этих условиях он понимал, что требуется быстрая и решительная военная победа. «Я поеду в Майнц, – заявил он Жерому в марте, – и в случае наступления русских сообразую свои планы; но нам очень нужна победа до мая»{2499}. Вместе союзники (во главе с Витгенштейном, возглавившим армию после смерти в апреле тяжело болевшего Кутузова) привели к Лейпцигу до 100 000 солдат (причем 30 000 составляла конница, не испытывавшая недостатка в лошадях) и продолжали получать крупные подкрепления. А в быстро восстанавливавшейся Великой армии из-за массовой гибели лошадей в России пока насчитывалось всего 8540 кавалеристов.

25 апреля Наполеон приехал в Эрфурт и принял командование. Его потрясло, насколько неопытными оказались некоторые офицеры. Отбирая капитанов из 123-го и 134-го линейных полков в командиры батальонов (chefs de bataillon) 37-го полка легкой пехоты, он жаловался военному министру генералу Анри Кларку: «Нелепо делать капитанами людей, никогда не воевавших… Вы берете юнцов прямо из коллежа, не учившихся в [военной академии] Сен-Сире и потому ничего не знающих, и назначаете их в новые полки!»{2500} Увы, именно с таким материалом Кларку пришлось иметь дело после потери более полумиллиона человек в России.

Через три дня после приезда Наполеон повел Великую армию (121 000 человек) через Эльбу в Саксонию. Он рассчитывал снова занять север Германии, деблокировать Данциг и другие осажденные города, чтобы вернуть в строй 50 000 ветеранов и, как он надеялся, выйти вновь к Висле. Приняв в качестве построения батальонные каре, Наполеон двинулся к Лейпцигу, навстречу врагу, имея в авангарде корпус Лористона, корпуса Макдональда и Ренье на левом фланге, Нея и генерала Анри Бертрана – на правом, а в арьергарде – Мармона. Еще левее шел Евгений Богарне с 58 000 солдат. В мае в армию приехал Понятовский, однако Даву Наполеон отослал в Гамбург, сделав его губернатором (опасное пренебрежение лучшим своим маршалом).

1 мая погиб Бессьер, осматривавший вражеские позиции: отрикошетившее ядро с силой ударило в грудь. «Смерть этого благородного человека очень тронула его [Наполеона]», – записал Боссе. Бессьер участвовал во всех походах Наполеона с 1796 года. «Мое доверие к вам, – однажды написал ему Наполеон, – столь же велико, как и мое уважение к вашему военному таланту, отваге и любви к порядку и дисциплине»{2501}. (Чтобы успокоить Марию-Луизу, Наполеон попросил Камбасереса объяснить императрице: «Герцог Истрийский [Бессьер] в момент гибели находился далеко от меня»{2502}.) Вдове Бессьера он написал: «Утрата для вас и ваших детей, несомненно, огромна, но моя еще больше. Герцог Истрийский погиб самой прекрасной смертью; он не страдал. Он оставляет безупречную репутацию: это лучшее наследство, которое он мог передать своим детям»{2503}. Вдова могла бы справедливо возразить ему относительно тяжести утраты, но письмо все же было искренним и сопровождалось щедрой пенсией.

Теперь Наполеону противостояли до 96 000 человек{2504}. В воскресенье, 2 мая, когда он наблюдал за наступлением Лористона, он узнал, что в 10 часов у деревни Люцен Витгенштейн неожиданно напал на Нея. Внимательно прислушавшись к канонаде, Наполеон приказал Нею удерживать позицию, а сам развернул армию (в учебниках это называется corps manoeuvre), послав Бертрана против левого крыла противника, Макдональда – против правого крыла, а Лористону поручив сформировать новый резерв{2505}.

«У нас нет кавалерии, – сказал Наполеон, – и пусть. Это будет битва в Египте; везде должно хватить французской пехоты, и я не боюсь положиться на врожденные качества наших новобранцев»{2506}. Многие новобранцы получили ружья в Эрфурте лишь несколько дней назад, а кое-кто из них и всего за день до сражения{2507}. Однако при Люцене «марии-луизы» показали себя хорошо.

Наполеон появился на поле боя в 14:30, во главе гвардейской кавалерии, и направился к деревне Кайе. План родился быстро: Ней продолжит защищать центр. Макдональд встанет слева от него, Мармон – справа, а Боннэ попытается зайти неприятелю в тыл со стороны дороги Вейсенфельс – Люцен. Гвардейская пехота (до 14 100 человек) составит резерв. Скрытно сосредоточившись, она займет позицию между Люценом и Кайе. Увидев, что молодые солдаты из корпуса Нея бегут, а некоторые даже бросают ружья, Наполеон составил из гвардейской кавалерии заградительную линию, воодушевил дрогнувших, и те вернулись в строй. В целом же, по мнению Нея, новобранцы дрались лучше ветеранов: те были склонны к расчетливости и желали избежать ненужного риска. Le Moniteur утверждала: «Наши юные воины не страшатся опасности. В этом великом бою они обнаружили несомненное благородство французской крови»{2508}.

Четыре деревни – Гроссгершен, Кайе, Рана и Клейнгершен – оказались в центре поля боя. Царь (он, как и Фридрих-Вильгельм III, находился при армии, но все важные решения военного характера принимал главнокомандующий союзническими силами Витгенштейн) бросил в бой русскую конную артиллерию, остановившую дивизию Рикара; каждая деревня несколько раз переходила из рук в руки. Нея ранило на передовой, а все высшие чины дивизии Суама (но не сам Суам) погибли или получили ранения. У Витгенштейна заканчивались резервы, и к тому же французы могли с минуты на минуту получить подкрепление, но он предпочел возобновить наступление на Кайе. Примерно к 18 часам Наполеон решил, что вот-вот настанет момент для решающей атаки. Друо выдвинул 58 орудий гвардейской артиллерии вперед, присоединив их к «большой батарее», и теперь центр неприятельской позиции могли обстреливать 198 орудий. Наполеон, помнивший свою ошибку при Бородине, когда он не решился пожертвовать гвардией, приказал Мортье вести в атаку Молодую гвардию (9800 солдат в четырех колоннах), а следом (в четырех каре) пошли шесть батальонов Старой гвардии. Две дивизии гвардейской кавалерии (до 3335 сабель) встали в линию позади пехоты. Гвардия с криком «Да здравствует император!» пронеслась от Раны до Гроссгершена. Тогда же дивизия Боннэ ударила из Штарзиделя, а с запада продолжала наседать дивизия Морана. Резервы союзников подошли к концу, и русская гвардия встала за Гроссгершеном, чтобы прикрыть отход русских и прусских порядков к месту сосредоточения. Когда стемнело (местность освещал пожар пяти деревень), французы снова бросились в атаку, продолжая теснить врага.

После битвы союзники, не сумевшие воспользоваться своим огромным перевесом в кавалерии, отступили, сохраняя порядок. Наполеон одержал победу, хотя и дорогой ценой: 2700 человек убитыми и не менее 16 900 – ранеными. Русские и пруссаки потеряли примерно столько же (но признали потерю всего 11 000). Наполеон кавалерией не располагал и не мог организовать преследование – это в кампанию 1813 года составляло главное его затруднение. Он, однако, начал возвращать себе Саксонию и западный берег Эльбы. «Мои орлы снова взяли верх, – сказал он после битвы Коленкуру, зловеще прибавив: – Но звезда моя заходит»{2509}.

«Я очень устал, – написал Наполеон Марии-Луизе в 23 часа. – Я одержал полную победу над русской и прусской армиями под командованием императора Александра и прусского короля. Я потерял убитыми и ранеными 10 000 человек. Мои войска покрыли себя славой и доказали свою любовь так, как любезно моему сердцу. Поцелуй сына. Я совершенно здоров»{2510}. Тестю он сообщил: «[Мария-Луиза] меня по-прежнему радует в высшей степени. Теперь она мой первый министр и, к моему глубокому удовлетворению, более чем подходит на эту роль. Я не хотел скрыть это от вашего величества, зная, как сильно это порадует ваше отцовское сердце»{2511}. Апелляция к гордости Франца за дочь явно указывает на желание Наполеона удержать австрийского императора от перехода на сторону врага. С Россией и Пруссией он еще мог справиться, но, если бы они объединили усилия с Австрией, его шансы на победу сильно уменьшились бы.





«Солдаты! Я доволен вами. Вы оправдали мои ожидания», – объявил Наполеон после битвы. Кроме того, он оскорбил Александра, упомянув в воззвании отцеубийство и крепостническую традицию: «В один день вы опрокинули все планы ваших врагов-отцеубийц. Мы отбросим татар в их ужасные края, откуда они не должны вылезать. Пусть они остаются в своих ледяных пустынях, обители рабства, варварства и разложения, где человек находится наравне со скотиной»[300]{2512}.

Когда союзники уходили за Эльбу двумя большими колоннами (одну составляли в основном пруссаки, вторую – русские), французы могли преследовать их только со скоростью передвижения пехоты. Пруссаки, конечно, собирались отступать на север, чтобы защитить Берлин, а русские – на восток, чтобы обезопасить свои линии сообщения в Польше. Витгенштейн, еще искавший возможности ударить французам во фланг и справедливо считавший, что Наполеон желает снова взять Берлин, привел армию к Бауцену (всего в 13 километрах от австрийской границы), откуда он мог двинуться и на Берлин, и на Дрезден.

Наполеон приехал в Дрезден 8 мая и оставался там десять дней. К нему явились дивизия Молодой гвардии и четыре батальона Старой гвардии. Он включил саксонскую армию в состав Великой армии в статусе корпуса, снарядил Евгения Богарне в Италию на случай австрийского вторжения и обеспечил три отдельных линии сообщения с Францией. «У меня есть причина быть довольным намерениями Австрии, – заявил он Кларку. – Я не подозреваю ее, но намерен добиться такого положения, при котором не буду от нее зависеть»{2513}. Это было разумно. Депутация дрезденцев, однако, разозлила его. Он заявил, что знает об их помощи союзникам во время оккупации: «На ваших домах еще висят обрывки венков, а улицы засыпаны цветами, которые ваши девушки бросали монархам под ноги. И все же я закрою на это глаза»{2514}.

Следом Наполеон совершил один из тех ошеломительных поступков, на которые часто решался. Он написал Фуше, бывшему главе своей разведки, и поручил ему тайно и как можно скорее приехать в Дрезден, чтобы управлять Пруссией после ее захвата. «В Париже никто не должен об этом знать, – писал император. – Все должно выглядеть так, как если бы вы готовились ехать на фронт… Только императрица-регентша знает о вашем отъезде. Я счастлив иметь возможность привлечь вас к новым обязанностям и получить новые доказательства вашей преданности»{2515}. Фуше, как показал следующий год, избавился от преданности Наполеону после неожиданной отставки, вызванной тайными мирными переговорами с Англией. Военная обстановка была такой, что Наполеон уже не мог взять верх над Пруссией, но (как и в отношении Талейрана) он утратил способность разбираться, кто ему друг, а кто враг – или был настолько уверен в своих силах, что игнорировал очевидное. Круг советников, на мнение которых он мог положиться, сужался.

Известия о том, что Австрия вооружается и ведет себя все воинственнее, обеспокоили Наполеона, и он часто просил Марию-Луизу примирить его с тестем. Так, 14 мая Наполеон написал: «Люди пытаются ввести Papa François в заблуждение. Меттерних просто интриган»{2516}.

Через три дня Наполеон сам написал «брату и дражайшему тестю» Францу: «Никто не желает мира сильнее меня. Я согласен начать переговоры о всеобщем мире и созыве конгресса… [Но] если мне попытаются навязать условия, я, как и все пылкие французы, скорее погибну со шпагой в руке, чем уступлю»{2517}. Тогда же Наполеон отправил Коленкура к русскому царю – просить мира: «Я намереваюсь построить ему золотой мост… Исходя из этого, вы должны попытаться завязать прямые переговоры». Даже теперь он верил, что может возобновить их дружбу: «Когда можно будет поговорить друг с другом, мы быстро придем к соглашению»[301]{2518}. Коленкур явился в штаб союзников, но царь согласился говорить с ним лишь в присутствии прусского короля и послов Англии и Австрии.

Наполеон уехал из Дрездена в 14 часов 18 мая, чтобы напасть на главные силы союзников в крепости Бауцен на реке Шпрее. Об этом трудно догадаться из его письма, отправленного на следующий день Марии-Луизе: «В это время года долина Монморанси очень красива, но я мечтаю о начале июня, когда поспевает вишня и долина приятнее всего»{2519}. В тот же день он приказал Евгению Богарне в Италии «тотчас заняться формированием шести своих полков»: «Сначала ты оденешь их в мундиры, брюки и кивера…» В другом письме он подробно описал, как шестилетняя дочь Евгения Жозефина Лейхтенбергская будет получать доходы от герцогства Галлиера, которое Наполеон образовал для нее в итальянской области Эмилия-Романья{2520}.

Союзнические армии (около 97 000 человек) отступили к господствующим над Бауценом холмам – естественной крепкой позиции, быстро дополненной полевыми укреплениями. Все сведения указывали на то, что союзники собирались принять бой там, а именно этого Наполеон и желал: корпуса Бертрана, Мармона и Макдональда (64 000 человек) были обращены к противнику фронтом и поддерживались корпусом Удино и гвардией (итого – 90 000). Союзники возвели на холмах одиннадцать усиленных редутов и еще несколько – в городе. Вторую линию их обороны образовали три укрепленные деревни. При этом северный фланг был открыт, и именно туда Наполеон решил отправить корпуса Нея и Лористона. В целом к концу сражения он ввел в бой до 167 000 человек. Когда офицеры сообщили Наполеону, что некоторые из прусских полков, с которыми им предстоит иметь дело, помнят еще Фридриха Великого, он указал на очевидное: «Да, но Фридриха здесь больше нет»{2521}.

Сражение при Бауцене началось 20 мая 1813 года, в четверг. Удино энергично атаковал левое крыло врага. Наполеон ждал, когда явится Ней и усиленным (около 57 000 человек) крылом Великой армии сомнет открытый правый фланг неприятеля и оттеснит его в Рудные горы. В первый день план сработал. Как и рассчитывал Наполеон, царь опрометчиво сосредоточил большую часть резервов на левом фланге. На следующий день Наполеон был уверен, что Ней и Лористон довершат разгром неприятеля. Удино снова отважно атаковал левый фланг врага. Макдональд и Мармон поддержали атаку в центре, и тогда Наполеон, решив, что настал верный момент, ввел в бой гвардию. Увы, Ней, получивший неясный приказ, задержавший его на час, опоздал, и союзники, заметив опасность, успели отойти. О жестокости сражения можно судить по числу потерь: погибли и были ранены 21 200 французов. Потери союзников, располагавших надежными укреплениями, оказались вдвое меньшими. И снова из-за немногочисленности кавалерии Наполеон почти не сумел воспользоваться плодами своей тактической победы.

«Сегодня я дал сражение, – писал Наполеон Марии-Луизе. – Я овладел Бауценом. Я рассеял русскую и прусскую армии… Это было прекрасное сражение. Мне нездоровится, в течение дня я дважды или трижды вымок. Целую тебя и прошу поцеловать за меня сына. Я здоров. Я не потерял никого особенно важного. Оцениваю свои потери в 3000 человек убитыми и ранеными»{2522}. Стоящие почти рядом выражения «я здоров» и «мне нездоровится» указывают на то, что приписка «я здоров» уже стала автоматической.

22 мая, через считаные часы после заверения Наполеона, что он «не потерял никого особенно важного», его лучшего друга Дюрока, герцога Фриульского, прямо у него на глазах разорвало ядром. Это произошло на холме у Нидер-Маркерсдорфа во время сражения при Рейхенбахе (совр. Дзержонюв в Польше). «Дюрок! Есть иная жизнь, – согласно Le Moniteur, заявил ему Наполеон. – И там вы дождетесь меня». На это Дюрок якобы ответил: «Да, ваше величество! Когда вы оправдаете все упования нашего Отечества… Ах, ваше величество, оставьте меня; мой вид тягостен для вас!»{2523} Год спустя Наполеон рассказал, что произошло на самом деле: «Когда у меня на глазах вываливались его внутренности, он несколько раз крикнул мне, чтобы я его избавил от страданий. Я сказал ему: “Мне жаль вас, друг мой, но нет иного средства, придется страдать до конца”»{2524}.

Утрата друга, который понимал настроения Наполеона и умел отличить его настоящий гнев от притворного, стала одновременно и личным горем, и политическим ударом, особенно весной 1813 года, когда император отчаянно нуждался в мудром и бескорыстном советчике. «Вчера весь день я горевал о гибели герцога Фриульского, – написал Наполеон Марии-Луизе на следующий день. – Двадцать лет он был мне другом. У меня никогда не было повода жаловаться на него – он всегда помогал мне. Это непоправимая утрата, крупнейшая из всех, что я мог понести в армии»{2525}. (Он упомянул в завещании дочь Дюрока.) «Смерть герцога Фриульского причинила мне боль, – написал он через несколько недель мадам де Монтескье, воспитательнице своего сына. – Это первый за двадцать лет случай, когда он не угадал, что меня порадует»{2526}. Перечень потерянных Наполеоном в бою друзей и товарищей был обширен, но далеко еще не исчерпан: Мюирон при Арколе, Брюйе на Ниле, Каффарелли у Акры, Дезе при Маренго, Корбино при Прейсиш-Эйлау, Ланн при Асперн-Эсслинге, Лассаль при Ваграме, Бессьер за день до битвы при Люцене, а теперь, при Рейхенбахе, и Дюрок – самый близкий из друзей.

Победы при Люцене и Бауцене дали Наполеону господство над Саксонией и большей частью Силезии, однако понесенные потери, довольно крупные, вынудили его согласиться 4 июня на временное прекращение огня. Как предполагалось, Плесвицкое (совр. Близановице в Польше) перемирие должно было продлиться до 20 июля. «Два соображения заставили принять это решение, – объяснил Наполеон Кларку, – немногочисленность моей кавалерии, мешавшая наносить мощные удары, и враждебность Австрии»{2527}. Не в характере Наполеона было идти на перемирие. Это совершенно не соответствовало его манере воевать: он предпочитал стремительно растущий напор при неизменном владении инициативой. (Недаром разведка Бурбонов дала ему кодовое имя Поток.) Позднее он узнал, что противник воспользовался передышкой плодотворнее, чем он сам: союзники почти удвоили свои силы и укрепили оборону в Бранденбурге и Силезии, а Англия успела заключить Рейхенбахскую конвенцию, согласно которой передала России и Пруссии громадную сумму – 7 млн фунтов стерлингов (крупнейшая субсидия в ту войну){2528}. Но Коленкур, после гибели Дюрока ставший советником и гофмаршалом, высказался, как и Бертье, за перемирие. Лишь Сульт считал этот шаг ошибочным.

Наполеону было крайне необходимо пополнить и реорганизовать армию (особенно кавалерию), укрепить переправы через Эльбу и восстановить запасы продовольствия и боеприпасов. «Здоровье солдата должно иметь преимущество перед экономическими расчетами или любыми другими соображениями, – заявил он Дарю, пытаясь организовать покупку 900 тонн риса. – Рис – лучший способ защититься от диареи и дизентерии»{2529}. Во время перемирия он работал в привычном для себя безумном темпе: 13 июня, проведя весь день в седле, получил солнечный удар. Передышка требовалась Наполеону и для того, чтобы убедить Австрию воздержаться от войны. В период перемирия Меттерних отправил к союзникам графа Иоганна-Филиппа фон Штадиона, а к Наполеону – графа Фердинанда фон Бубна унд Литтица, чтобы обсудить отвод французских войск из Германии, Польши и с Адриатического моря. Меттерних потребовал созыва в Праге международного конгресса для выработки условий мира, но Наполеон опасался, что для Австрии то был просто повод занять сторону союзников. Там же, в Праге, планировалось обсудить вывод французских войск из Голландии, Испании и Италии.

Наполеона возмутило предложение отдать австрийцам без боя Иллирию. «Если смогу, я дождусь сентября и нанесу сильные удары, – написал он. – Таким образом, я хочу оказаться в состоянии как можно скорее разбить своих врагов, и когда Австрия увидит, что я способен это сделать, она… увидит бесчестность, смехотворность своих притязаний»{2530}. Впрочем, Фэну он признался: «Если союзники не захотят мира по доброй воле, это перемирие может оказаться для нас очень опасным»{2531}. Наполеон, однако, не всегда был мрачен. Узнав, что Мария-Луиза, находясь в постели, приняла гомосексуала Камбасереса, он попросил: «Умоляю ни при каких обстоятельствах не принимать кого бы то ни было в постели. Это позволяется лишь тем, кто старше тридцати»{2532}.

Кое-кто из маршалов хотел в случае нарушения перемирия отойти к Рейну, но Наполеон напомнил, что это означало бы навсегда бросить гарнизоны крепостей на Одере, Висле и Эльбе, а также предать датских, польских, саксонских и вестфальских союзников. «Боже мой! – воскликнул он. – Где ваше благоразумие? Даже десять проигранных сражений вряд ли поставят меня в положение, в которое вы хотите поставить меня прямо сейчас!» Когда маршалы указали на растянутые линии сообщения армии с Дрезденом, Наполеон сказал: «Конечно, без нужды не стоит подвергать опасности свои операционные линии, я это знаю; это норма здравого смысла и азы ремесла… Но когда под угрозой великие дела, бывают моменты, в которые должно жертвовать во имя победы и не бояться сжечь свои корабли!.. Если бы военное искусство заключалось лишь в умении избегать всякого риска, слава доставалась бы посредственностям. Нам нужен полный триумф!»{2533}

Наполеон намеревался воспользоваться расположением Дрездена к своей выгоде и объяснял Фэну:


Дрезден есть опорная точка, из которой я хочу перебрасывать войска, чтобы отразить все нападения. От Берлина до Праги враг приближается по окружности, центр которой занимаю я. Даже кратчайшие его коммуникации, неизбежно лежащие на кривой, растягиваются, ну а мне достаточно нескольких переходов для того, чтобы явиться всюду, где понадобятся мое присутствие и мои резервы. Но там, где меня не будет, мои помощники обязательно должны дождаться меня, не оставляя ничего на волю случая… Долго ли смогут союзники вести военные действия на таком масштабе? А я – разве я не могу с полным правом надеяться рано или поздно застать их врасплох при ошибочном маневре?{2534}


Рассуждение здравое, хотя успех в этом сценарии целиком зависит от обоснованности личных оценок Наполеона и от успешности действий на внутренних операционных линиях.

Тем в верховном командовании, кто предполагал, что русские могут попытаться двинуть легкую кавалерию за Эльбу и даже за Рейн, Наполеон отвечал: «Я ожидаю этого, я приготовился к этому. Помимо крупных гарнизонов Майнца, Везеля, Эрфурта и Вюрцбурга формируется на Майне еще и обсервационный корпус Ожеро». «Всего одна победа, – прибавил он, – склонит союзников к миру»{2535}. Прежде победы Наполеона быстро приводили к переговорам и миру. Теперь его главной ошибкой стало предположение, что таким образом он может добыть мир. Увы, в этом случае Наполеон имел дело с настроенным столь же твердо, как он сам, противником, к которому вернулась решимость принудить его к капитуляции. «Вы постоянно донимаете меня разговорами о необходимости мира, – написал он 13 июня Савари, снова напомнившему, как парижане этого жаждут. – Никто сильнее меня самого не заинтересован в заключении мира, но я не заключу позорный договор или такой договор, который через шесть месяцев снова приведет нас к войне. Не отвечайте на это; эти дела вас не касаются, не вмешивайтесь в них»{2536}.

19 июня Тальма в компании мадемуазель Жорж (Маргариты-Жозефины Веймер; десять лет назад она была любовницей Наполеона) и пятнадцати других актеров приехал в Дрезден. Нет свидетельств, что Наполеон специально просил мадемуазель Жорж приехать, но, по-видимому, он был рад отвлечься. «Произошла замечательная перемена во вкусах Наполеона, – отметил его камергер Боссе, – который доселе предпочитал трагедию»{2537}. Теперь Наполеон выбирал только комедии и пьесы «с верно выведенными образами и персонажами». Возможно, к тому времени он вдоволь повидал настоящих трагедий.

На следующей неделе Наполеон писал Марии-Луизе: «Днем в Дрезден приехал Меттерних. Посмотрим, что он может сказать и чего хочет Papa François. Он продолжает увеличивать свою армию в Богемии. Я же усиливаю собственную в Италии»{2538}.

До сих пор спорят, что именно произошло 26 июня 1813 года в Китайской комнате дрезденского дворца Марколини во время восьмичасовой встречи (по некоторым источникам, она длилась девять с половиной часов): присутствовали лишь Наполеон и Меттерних, а их рассказы противоречат друг другу. При этом, взяв самое ненадежное свидетельство – написанные несколько десятилетий спустя мемуары Меттерниха и сравнив его с остальными (с краткой депешей императору Францу самого Меттерниха, отправленной в тот же день; с его письмом жене Элеоноре, отосланным два дня спустя; с рассказом – тогда же – Наполеона Коленкуру; с опубликованным в 1824 году донесением Маре Фэну и с признанием Наполеона графу де Монтолону за шесть недель до смерти), можно в достаточной мере выяснить, что случилось во время той решающей встречи, во многом определившей судьбу Европы{2539}.

Встреча началась вскоре после 11 часов. Наполеон рассчитывал запугать Меттерниха (самого хладнокровного в Европе государственного деятеля) и вынудить Австрию отказаться от роли посредника. Наполеон полагал, что сможет убедить австрийцев снова примкнуть к французам. Меттерних, напротив, был полон решимости заключить мирное соглашение, устраняющее все крупные территориальные споры в Германии, Голландии, Италии и Бельгии. Огромное несходство их позиций отчасти объясняет такую продолжительность встречи. Меттерниха, ведшего переговоры о женитьбе Наполеона, в Вене считали настроенным профранцузски. Он (по крайней мере, на публике) выражал свою обеспокоенность разгромом Великой армии в России. Имел ли Меттерних, как утверждал впоследствии Наполеон, чересчур смутное представление об условиях мира? Или он намеренно затягивал время, чтобы Австрия успела перевооружиться? Требовал ли Меттерних больше, чем, как он считал, Наполеон согласился бы дать, желая таким образом выставить императора безрассудным упрямцем? Или Меттерних и в самом деле хотел мира, но лишь при условии крупных французских уступок в Европе? Принимая во внимание исключительную непоследовательность Меттерниха, предположим, что он руководствовался постоянно меняющимся сочетанием перечисленных, а также иных мотивов. Меттерних определенно считал, что после Дрездена именно он, а не Наполеон может решить судьбу континента. «Я заставляю всю Европу вращаться вокруг оси, которую в одиночку определил несколько месяцев назад, – хвастался он жене, – когда все вокруг считали мои соображения бессмысленными причудами, пустыми мечтаниями»{2540}.

В рассказах о встрече есть несколько противоречий. В какой-то момент Наполеон, по его собственному признанию, бросил шляпу на пол. Меттерних рассказывал жене, что Наполеон швырял ее «четырежды… в угол комнаты, ругаясь на чем свет стоит»{2541}. Фэн говорил, что Наполеон в конце встречи согласился участвовать в Пражском конгрессе; Меттерних отмечает, что это произошло четыре дня спустя, когда он садился в карету, чтобы ехать из Дрездена. Меттерних будто бы предупредил Наполеона: «Ваше величество, вы проиграли!» – а тот обвинил его в том, что Меттерних состоит на службе у англичан{2542}. Последнее замечание неумно, и на смертном одре Наполеон назвал его ужасной оплошностью (faux pas), превратившей Меттерниха в «непримиримого противника»{2543}. Наполеон почти сразу попытался исправить промах, притворившись, что пошутил, но, хотя они расстались как будто мирно, Меттерних убедился (по крайней мере, он так утверждал), что Наполеон упорно стремится к войне.

«Люди неисправимы, – по воспоминанию Меттерниха, сказал ему Наполеон. – Три раза я возвращал императору Францу его престол, обещал ему быть с ним в мире во все продолжение моей жизни; я женился на его дочери; тогда еще я говорил себе: ты делаешь глупость; но она уже сделана, и в этом я сегодня раскаиваюсь»{2544}. Далее Наполеон заговорил о мощи и планах австрийской армии и похвалился, что знает расстановку войск «вплоть до барабанщиков». Чтобы показать, насколько хороша его разведывательная сеть, Наполеон повел Меттерниха в кабинет, и более часа они просматривали ежедневный доклад от шпионов Нарбонна, один полк за другим.

Когда Меттерних указал, что теперь солдаты Наполеона – «дети», Наполеон якобы вскричал: «Вы не солдат и не понимаете, что происходит в душе солдата. Я вырос в поле, и такой человек, как я, мало заботится о жизни миллиона людей»{2545}. В мемуарах Меттерних отмечает: «Я не осмелюсь привести гораздо более резкие выражения, употребленные Наполеоном». Наполеона сильно критиковали за высказывание о «миллионе людей», принимая это за очевидное доказательство того, что он ни во что не ставит чужие жизни, но здесь чрезвычайно важен контекст. Наполеон отчаянно пытался убедить Меттерниха, что он совершенно готов возобновить войну, если не получит достойное предложение мира. Таким образом, эти слова – блеф, а не проявление бессердечного цинизма (если Наполеон вообще их сказал).

Выдвинутые Меттернихом условия далеко не ограничивались возвращением австрийцам Иллирии. Вероятно, он попросил у Наполеона освобождения половины Италии и всей Испании, передачи Пруссии почти всего утраченного ею по Тильзитскому миру (в том числе Данцига), возвращения в Рим папы, отмены протектората Наполеона над Рейнским союзом, вывода французских войск из Польши и Пруссии, предоставления независимости ганзейским городам и упразднения Великого герцогства Варшавского. Однажды Наполеон в картографической комнате, примыкавшей к кабинету, закричал так громко, что свита услышала: он не против вернуть Иллирию, но остальные предложения считает неприемлемыми{2546}.

Наполеон несколько раз говорил придворным, что французский народ свергнет его, если он подпишет «позорный» мир, возвращающий Францию в ее довоенные границы, – а именно этого и добивался Меттерних. Судя по полицейским сводкам, французы теперь желали мира сильнее, чем славы (la Gloire), но Наполеон знал, что национальная гордость – это один из четырех столпов (другие три – защита прав собственности, низкие налоги и сильная центральная власть), поддерживающих его режим. Меттерних мог искренне желать мира (пусть даже в лучшие времена слова «Меттерних» и «искренность» плохо сочетались), но требовал за него чрезмерную цену.

«Я имел долгую и утомительную беседу с Меттернихом, – заявил на следующий день Наполеон Марии-Луизе. – Я надеялся заключить мир в течение нескольких дней. Я хочу мира, но это должен быть почетный мир»{2547}. В тот же день Австрия тайно заключила с Пруссией и Россией Рейхенбахскую конвенцию, обязавшись вступить с Францией в войну, если Наполеон отклонит предложенные в Праге условия. Это, разумеется, привело к ужесточению условий, которые могли выдвинуть Пруссия и доселе непримиримая Россия.

30 июня Наполеон снова встретился с Меттернихом. В этот раз переговоры шли четыре часа. Они договорились о продлении перемирия до 10 августа. Наполеон принял предложение австрийцев о посредничестве на Пражском конгрессе, который должен был открыться 29 июля. «Мне кажется, – позднее заявил супруге Наполеон, – что Меттерних интриган и что он очень скверно направляет Papa François»{2548}. Хотя Наполеон счел «противоестественным» для императора Франца воевать с собственным зятем, в 1800 году он сам требовал от испанского короля Карла IV, чтобы тот выступил против своего зятя, короля Португалии, и поэтому его слова прозвучали не очень убедительно.

Положение Наполеона на грядущем конгрессе сильно осложнили полученные 2 июля вести о том, что 21 июня Веллингтон при Витории наголову разбил Жозефа и начальника его штаба маршала Журдана. Поражение стоило Жозефу 8000 солдат и почти всей коллекции искусства испанских королей. (Сейчас ее можно осмотреть в Лондоне, в Эпсли-хаусе. А маршальский жезл Журдана, украшенный красным бархатом и золотыми пчелами, выставлен в Виндзорском замке, у галереи Ватерлоо.) По словам Наполеона, причиной поражения при Витории стало то, что «Жозеф слишком долго спит», но это нелепость{2549}. Марии-Луизе он написал, что Жозеф «не солдат и ничего не понимает». (В таком случае возникает вопрос: как он позволил брату вести 47 300 солдат против лучшего английского полководца после герцога Мальборо?{2550}) Доверие и любовь братьев почти улетучились после бедствий в Испании, причем каждый винил в них другого. Пять дней спустя Наполеон заявил Марии-Луизе: если Жозеф поселится в Мортфонтене (департамент Уаза) – своем прелестном замке с островками, оранжереей, птичником, двумя парками, а также лучшими в Европе пейзажными садами, то сделает это «инкогнито, и его следует игнорировать; я не позволю ему вмешиваться в государственные дела или плести в Париже интриги». Наполеон приказал Сульту принять командование над разбитой армией Жозефа (в которой служили опытные генералы, например Оноре Рей, Бертран Клозель, Жан-Батист д’Эрлон и Оноре Газан), чтобы попытаться защитить Памплону и Сан-Себастьян.

12 июля представители русского, прусского и шведского генеральных штабов встретились в Трахенберге (совр. Жмигруд в Польше) для координации действий в случае провала Пражского конгресса. Это был один из редких случаев, когда командующие усвоили урок. Зная, что Наполеон нередко обходит противника с флангов и затем обрушивается на центр, они согласились с планом австрийского генерала Йозефа Радецкого и разделили силы на три группировки, которые двинутся в Саксонию, уклоняясь от сражения с самим Наполеоном и обрушиваясь на меньшие группировки его военачальников. Если Наполеон нападет на одну из союзнических армий, остальные две ударят ему во фланг или в тыл. Замысел состоял в том, чтобы принудить Наполеона к выбору одного из трех вариантов: обороняться, обнажить свои линии сообщения или разделить силы{2551}. В будущем Трахенбергский план, составленный точно для противостояния военному гению Наполеона, привел к поразительному успеху.

Пражский конгресс открылся 29 июля. Францию представляли Коленкур и Нарбонн. Наполеон сказал тогда Фэну:


Россия имеет право на выгодный мир. Она купит его опустошением своих провинций, потерей столицы и двухлетней войной. Австрия, напротив, не заслужила ничего. В нынешнем положении я не возражаю против мира, славного для России; однако мне поистине отвратительно видеть, как Австрия, в награду за преступление, которое она совершила, разорвав с нами союз, пользуется плодами и почестями умиротворения Европы{2552}.


Он не желал вознаграждать Франца и Меттерниха за то, что считал интригами и вероломством. Получив донесения разведки, 4 августа Наполеон объявил маршалам: «На Пражском конгрессе ничего не происходит. Они ни к чему не придут. Союзники намерены разорвать перемирие 10-го [августа]»{2553}.

7 августа Меттерних потребовал, чтобы Великое герцогство Варшавское было вновь разделено, Гамбург (захваченный Даву до перемирия) освобожден, Данциг и Любек объявлены вольными городами, Пруссия восстановлена с границей по Эльбе, а Иллирия (вместе с Триестом) отошла бы Австрии{2554}. Несмотря на то что это означало бы отказ от плодов семилетних завоеваний, оставляло бы союзников в беде и делало бы бессмысленной гибель сотен тысяч человек, почти любой государственный деятель той эпохи принял бы эти условия. Но – не император Франции. Наследник Юлия Цезаря и Александра Великого не мог принять унизительный, по его мнению, мир.

Лейпциг

Страх и нерешительность приближают падение империй. Они в тысячу раз пагубнее опасностей и утрат бесславной войны. Наполеон, заявление в газете Le Moniteur, декабрь 1804 года
Если одна из двух сражающихся армий должна отступать через мост, а другая может отступить во всякий пункт окружности, то все преимущества находятся на стороне последней[302]. Военное правило Наполеона № 25
«Нет ни малейших сомнений в том, что противник разорвет перемирие 10 [августа] и боевые действия возобновятся 16-го или 17-го», – писал Наполеон Даву из Дрездена 8 августа 1813 года. Наполеон предполагал, что Австрия выставит против него 120 000 солдат, 30 000 пошлет в Баварию, а еще 50 000 отправит в Италию сражаться с Евгением Богарне{2555}. Тем не менее он решил: «Сколько бы войск это ни прибавило союзникам, я уверен, что готов встретиться с ними». Поэтому торжества по случаю дня его рождения перенесли на пять дней, [с 15-го] на 10 августа (то был последний раз, когда Наполеон его праздновал в статусе правителя Франции). Саксонский кавалерийский полковник барон Эрнст фон Оделебен в своих мемуарах описывал двухчасовой смотр, в котором приняло участие 40 000 солдат, благодарственный молебен в Дрезденском соборе под аккомпанемент артиллерийского салюта. У Эльбы, под сенью лип, французские гвардейцы пировали вместе с саксонскими. (Едва ли кто мог предположить, что «пировавшие вместе» французские и саксонские артиллеристы через несколько недель станут стрелять друг в друга.) Оркестры играли марши. Все солдаты получили двойное жалованье и двойную порцию мяса, а король Саксонии подарил войскам тысячи бутылок вина. Что касается Наполеона, то, «когда он во весь опор проскакал вдоль шеренг, в сопровождении блестящей свиты, эхом отдавалось “виват”». В 20 часов Наполеон приехал во дворец саксонского короля на банкет по случаю дня рождения, после которого французские и саксонские солдаты вместе веселились и запускали фейерверки по обе стороны моста. «Лазоревое небо делало восхитительными множество ракет, – вспоминал Оделебен, – которые летали, перекрещиваясь и освещая все небо, над темнеющими крышами города… Немного погодя над дворцом возник вензель Наполеона»{2556}. Позднее, когда рассеялись толпы, с берега стали слышны «страдальческие крики» местного рыбака, который слишком приблизился к ракетам и был смертельно ранен. «Знаменовало ли это, – вопрошает Оделебен, – ужасную будущность героя праздника?»

К середине августа 1813 года Наполеон собрал 45 000 кавалеристов, сведенных в 4 корпуса и 12 дивизий{2557}. Это гораздо больше того, чем он располагал сразу после объявления перемирия, но по-прежнему мало для противодействия противнику. В полдень 11 августа (Наполеон угадал почти с точностью до суток) союзники предупредили о прекращении перемирия и известили, что возобновят боевые действия в полночь 17 августа[303]. Австрия объявила войну Франции 12 августа. Ловкость, с которой Меттерних добился разрыва союза Австрии с Францией, затем ее нейтралитета, после – принятия позиции якобы незаинтересованного посредника и, наконец (через день после окончания перемирия), вступления в Шестую коалицию, называли «дипломатическим шедевром»{2558}. Наполеон же усматривал здесь только лицемерие. «Пражского конгресса всерьез не было, – заявил он королю Вюртемберга. – Для Австрии это был способ объявить свои намерения»{2559}. Наполеон известил Нея и Мармона, что он займет позицию между Герлицем и Бауценом и будет ждать ответных шагов австрийцев и русских. «Мне кажется, что нынешняя кампания ни к чему не приведет, если в начале не случится большого сражения», – теперь уже привычно повторил Наполеон{2560}.

Стратегическое положение его было серьезным, но не безнадежным. Наполеон указал, что в Саксонии он, даже будучи окруженным с трех сторон крупными силами противника, имеет преимущество в сообщениях. С севера Богемии шел Шварценберг (силы его Богемской армии теперь насчитывали 230 000 австрийцев, русских и пруссаков). Блюхер вел Силезскую армию (85 000 пруссаков и русских) из Верхней Силезии на запад. Северная армия под командованием Бернадота – 110 000 пруссаков, русских и шведов – двигалась из Бранденбурга на юг. Итого – 425 000 человек, и ожидалось еще больше. Между Гамбургом и верховьями Одера Наполеон мог противопоставить им 351 000 человек{2561}. Хотя французские гарнизоны в германских и польских городах насчитывали 93 000 солдат, а в полковых депо во Франции обучалось еще 56 000 конскриптов, в тот момент император еще не мог на них рассчитывать. Наполеону следовало бы, как он часто делал прежде, занять положение в центре и бить неприятельские армии поодиночке, но вместо этого он разделил войска – вопреки двум из собственных важнейших правил: не дробите свои силы и не разделяйте их на небольшие отряды{2562}.

Наполеон повел 250 000 солдат против Шварценберга и послал Удино (вопреки возражениям маршала) с 66 000 солдат на север, чтобы попытаться взять Берлин, а генерала Жана-Батиста Жирара с 9000 солдат – чтобы прикрыть Магдебург (в 129 километрах западнее Берлина). Кроме того, он приказал Даву, оставив 10 000 для защиты Гамбурга, передать в распоряжение Удино 25 000 солдат. Как и при наступлении на Москву, Наполеон не прибег к стратегии, так хорошо служившей в прошлом (сосредоточиться на главных силах противника и уничтожить их), а позволил себе отвлечься на второстепенные политические задачи, желая, например, взять Берлин и наказать Пруссию. Кроме того, он не сделал Даву главным над Удино (или наоборот), и в итоге на северном фронте не было единоначалия.

Даже если Удино сумел бы взять Берлин, в 1813 году это гарантировало победу не в большей мере, чем в 1806 году. А если бы соединенные силы французов наголову разбили Шварценберга, Бернадот все равно не сумел бы спасти Берлин. Хотя Наполеон понимал, что судьба кампании решится в Саксонии или в Северной Богемии, для обороны Эльбы от Бернадота и прикрытия тылов он выделил Удино минимальные силы{2563}. Поручив Даву отражение несуществующей угрозы с северо-запада Германии, Наполеон не использовал таланты маршала, в полной мере продемонстрировавшего свои способности к самостоятельному командованию.

15 августа, в день своего 45-летия, Наполеон уехал из Дрездена в Силезию, где он рассчитывал нанести удар Блюхеру, занявшему Бреслау (совр. Вроцлав в Польше). По пути, у Бауцена, к Наполеону присоединился Мюрат: за неожиданно воскресшую приязнь к Наполеону он получил свою прежнюю должность командующего кавалерией. В тот день Наполеон сказал Удино, что численность дивизии Жирара в Магдебурге составляет от 8000 до 9000 человек, и это было правдой. Но уже на следующий день он заверил Макдональда, что эта дивизия насчитывает 12 000 человек{2564}.

«Это он, движимый тщеславием и безмерной жадностью, хочет войны, – писал Наполеон Марии-Луизе о ее отце. – Ход событий все решит»{2565}. С тех пор Наполеон говорил об австрийском императоре только «твой отец» (ton père) или «Papa François», как, например, 17 августа: «Обманутый Меттернихом, твой отец встал на сторону моих врагов»{2566}. Как регентша Франции и хорошая жена, Мария-Луиза была верна мужу и своей новой родине.

Союзники во исполнение Трахенбергского плана уклонялись от встречи с самим Наполеоном, предпочитая иметь дело с его главными командирами. Так, Блюхер 16 августа приготовился напасть на Нея между реками Бобер и Кацбах и отступил, когда приблизился Наполеон со значительной частью главных сил. На Удино (наступление которого на Берлин замедлил проливной дождь, сделавший дороги почти непроходимыми для артиллерии) обрушились пруссаки фон Бюлова и шведский корпус графа Стедингка, 21–23 августа трижды навязавшие ему бой у Гросберена. Разбитый Удино отступил к Виттенбергу, а не к Лукау, как предпочел бы Наполеон. «Воистину, трудно иметь мозгов меньше, чем есть у герцога Реджо», – заметил Наполеон в разговоре с Бертье – и передал командование от Удино Нею{2567}.

К 20 августа Наполеон находился в Богемии, рассчитывая задержать Шварценберга, шедшего к Праге. «Я прогнал генерала Нейпперга, – рассказал он в тот день в письме Марии-Луизе. – Русские и пруссаки вошли в Богемию»{2568}. (Всего год спустя бравый одноглазый австриец Адам фон Нейпперг отомстит ему, и месть будет носить чрезвычайно личный характер.)

Наполеон, узнав о крупном наступлении Богемской армии на Дрезден, 22 августа повернул свою армию и устремился туда, оставив Макдональда наблюдать за Блюхером. Сен-Сиру он написал: «Если враг действительно перебросит крупные силы к Дрездену, я сочту это очень хорошей новостью. Это даже вынудит меня дать через несколько дней большое сражение, которое навсегда поставит точку»{2569}. В тот же день Наполеон в письме великому камергеру графу де Монтескье выразил досаду по поводу организации парижских празднеств в честь своего дня рождения. «Я с большим неудовольствием узнал, что 15 августа все было устроено так дурно, что императрице пришлось надолго задержаться, слушая плохую музыку, – написал он, – а затем публику два часа заставили ждать фейерверков»{2570}.

Дрезденское сражение состоялось 26–27 августа 1813 года. Разведка точно предупредила Наполеона о стягивающихся к городу огромных силах союзников. К 19 августа русские войска под командованием Барклая де Толли присоединились к Шварценбергу. Получившаяся армия (237 700 человек) насчитывала 172 000 человек пехоты, 43 500 кавалерии, 7200 казаков и 15 000 артиллеристов с 698 орудиями. 21 августа усилившаяся таким образом Богемская армия наступала в Саксонию пятью колоннами. Колонна Витгенштейна (28 000) направлялась к Дрездену. При этом Наполеон удерживал все мосты на Эльбе, поэтому французы могли двигаться по обоим ее берегам. Что касается самого Дрездена, то укрепления Старого города (полукольцо, упиравшееся концами в Эльбу) обороняли три дивизии из корпуса Сен-Сира (около 19 000 пехотинцев и 5300 кавалеристов). Городской гарнизон – восемь батальонов – защищал стены. Наполеон, прискакавший в 10 часов 26 августа, одобрил распоряжения Сен-Сира. Не обращая внимания на боль в желудке, которая незадолго до сражения вызвала у него рвоту, Наполеон сыпал распоряжениями. Орудия поставили на всех пяти больших редутах перед стенами Старого города и на восьми – в Новом городе. На улицах и у ворот Старого города были устроены баррикады, у стен на расстоянии до 550 метров срублены все деревья, на правом берегу реки поставлена 30-пушечная батарея, чтобы бить Витгенштейну во фланг{2571}. К счастью тех, кто занимался всеми этими приготовлениями, союзники из-за задержки австрийской колонны Иоганна фон Кленау перенесли общее наступление на следующий день.

Хотя царь, Жан Моро (вернувшийся из Англии, чтобы увидеть большую войну с Наполеоном) и Анри де Жомини (швейцарец, начальник штаба Нея, во время перемирия перешедший к русским) считали позицию Наполеона чересчур сильной, прусский король Фридрих-Вильгельм III заявил, что бездействие дурно скажется на боевом духе союзников, и настоял на сражении.

Уже в 9:30 обе стороны были готовы к схватке, но ничего не происходило до полудня, когда Наполеон приказал Сен-Сиру снова занять завод под самой городской стеной. Командующие союзников приняли эту мелкую вылазку за сигнал к началу сражения. Оно началось, в общем, случайно.

Витгенштейн, вступивший в бой в 16 часов, двигался под интенсивным артиллерийским огнем. Русских встретила Молодая гвардия. Пять егерских (отборная легкая пехота) и один гусарский полк атаковали при поддержке пехоты и артиллерии Гроссер-Гартен – регулярный парк в стиле барокко у городских стен. Французы упорно защищали Гроссер-Гартен и сумели доставить через Антонс-Гартен батарею, чтобы ударить неприятелю во фланг. Тогда же две русских штурмовых колонны попали под смертоносный артиллерийский огонь с другого берега Эльбы. К концу дня каждый противник удерживал по половине территории Гроссер-Гартена. (В наши дни наглядное представление можно получить, поднявшись на купол 91-метровой Фрауэнкирхе.) Маршал Ней с частями Молодой гвардии и солдатами из корпуса Сен-Сира повел наступление на Пятый редут и принудил австрийцев вводить в бой резервы, но и это не предотвратило окружение и капитуляцию целого гессенского батальона. К ночи первого дня сражения союзники потеряли убитыми и ранеными 4000 солдат, французы – вдвое меньше.





Ночью к Наполеону подошло подкрепление: корпус Виктора. Он двинулся к Фридрихштадту, Мармон встал в центре, а Старая гвардия, переправившись через Эльбу, сформировала центральный резерв. Умело пользуясь корпусной организацией, на следующий день Наполеон свел в одном месте 155 000 солдат. Всю ночь лил дождь, а утром 27 августа выпал густой туман. Когда туман рассеялся, Наполеон заметил, что силы союзников разделены глубоким оврагом Вайссерицем, отрезавшим левое крыло (под командованием графа Игнаца Дьюлаи) от правого и от центра{2572}. В 7 часов Наполеон решил нанести главный удар силами почти всей своей кавалерии и двух пехотных корпусов. Мюрат (в плаще с золотым шитьем и в шляпе с плюмажем) приготовился напасть на корпус Дьюлаи с 68 эскадронами кавалерии, 30 орудиями 1-го кавалерийского корпуса и 36 батальонами и 68 орудиями корпуса Виктора.

К 10 часам австрийцы (хотя к Богемской армии присоединился наконец Кленау) испытывали огромное давление. Корпус Виктора и тяжелая кавалерия генерала Этьена де Поммеру де Бордесуля сумели обойти их с фланга. В 11 часов Мюрат, отдав приказ об общем наступлении, бросился в атаку с криком: «Да здравствует император!» Австрийская пехота в Лёбтау, имея хорошую артиллерийскую поддержку, отчаянно сопротивлялась. Улицы селения были забаррикадированы, а в домах устроены бойницы для ружей. Французы оттеснили австрийцев-застрельщиков, и в разрывах тумана те увидели наступающие пехотные колонны Мюрата. Под интенсивным артиллерийским огнем французы устремились между деревнями и обошли их, а затем повернулись и ударили в тыл. Хотя австрийцы контратаковали, путь отхода им был безжалостно отрезан.

В центре австрийцы и пруссаки с 4 часов готовились возобновить бой. Задачей Мармона было удерживать их на месте, пока французы на флангах громили врага. В 8 часов Сен-Сир на высотах у Штрелена напал на прусскую 12-ю бригаду и в упорном бою оттеснил ее к Лойбницу. Здесь к ней присоединилась русская 5-я дивизия. Дождь залил замки ружей, и противники дрались в основном штыками.

К 10 часам Наполеон собрал крупную батарею на Штреленских высотах, господствовавших над центром. Когда Сен-Сир остановился для перегруппировки, его контратаковала австрийская пехота. Сен-Сир попытался двигаться вперед, но из-за плотности артиллерийского огня союзников был вынужден отойти. В 12 часов Наполеон находился поблизости. Он приказал сдерживать натиск неприятеля и направил в Лойбниц Молодую гвардию, чтобы отбить деревню у силезской пехоты. В 13 часов Наполеон оказался правее центра позиции союзников, в средоточии грандиозной артиллерийской перестрелки, и сам навел несколько орудий конной артиллерии, которые заставили замолчать немало австрийских пушек. Ядро перебило Моро обе ноги. Вскоре после полудня прусская кавалерия стала отходить на правый фланг. Натиск Сен-Сира стал медленно изменять соотношение сил.

В 7:30 Ней начал атаку на левом фланге. Поскольку пруссаков уже выбили из Гроссер-Гартена, Ней воспользовался парком, чтобы отчасти прикрыть подготовку наступления. Приехавший в 11 часов Наполеон напутствовал тиральеров (застрельщиков) в энергичную атаку, вскоре сорванную прусской и русской кавалерией.

Хотя в распоряжении Барклая де Толли находилось не менее 65 эскадронов русской кавалерии и 20 – прусской, он не ввел их в бой. Под проливным дождем шел рукопашный бой, прерываемый пушечными выстрелами. Шварценберг, замысливший было общую контратаку, обнаружил (в соответствии с расчетами Наполеона), что все его части уже втянуты в тяжелый бой.

К 14 часам вернувшийся в центр позиции Наполеон собрал у Рахница батарею из тридцати двух 12-фунтовых орудий, чтобы сокрушить центр союзников. В 17:30 Шварценберг получил донесение, что Вандам переправился в Пирне через Эльбу и заходит ему в тыл. Шварценбергу не оставалось ничего иного, кроме как выйти из боя. (Вандам был отчаянным рубакой, о котором Наполеон высказался так: в каждой армии нужен такой человек, но, если бы их было двое, одного следовало бы расстрелять{2573}.) К 18 часам французы заняли позиции, которые утром занимали союзники.

Хотя противоборствующие стороны потеряли около 10 000 человек, успех Мюрата на правом фланге привел к пленению 13 000 австрийцев и захвату 40 орудий{2574}. Узнав, что Шварценберг погиб в бою, Наполеон воскликнул: «Шварценберг избавил от проклятия!» Он надеялся, что эта смерть наконец уничтожит тень, брошенную в 1810 году пожаром на приеме по случаю заключения его брака, и впоследствии объяснил: «Я обрадовался; не то чтобы я желал этому несчастному смерти, но это сняло груз с моей души»{2575}. Лишь позднее Наполеон, к своему глубокому огорчению, узнал, что погиб не Шварценберг, а Моро.

«Этому мерзавцу Бонапарту всегда везет, – написал Моро жене 2 сентября (вскоре он умер от ран). – Прошу прощения за каракули. Я люблю тебя и от всего сердца обнимаю»{2576}. Умирающий генерал-изменник проявил недюжинную храбрость, извиняясь в такой момент за почерк, но что касается везения Наполеона, тут он ошибся.

«Я только что одержал при Дрездене большую победу над австрийской, русской и прусской армиями, которые лично вели три суверена, – писал Наполеон Марии-Луизе. – Я гонюсь за ними»{2577}. На следующий день он исправился: «Papa François благоразумно не явился». Наполеон заметил также, что Александр I и Фридрих-Вильгельм III «очень хорошо дрались и стремительно скрылись». К австрийцам Наполеон был строже. «Войска Papa François еще никогда не были так плохи, – заявил он супруге-австриячке. – Они повсюду оказали жалкое сопротивление. Я взял 25 000 пленных, тридцать знамен и множество пушек»{2578}. В действительности все обстояло наоборот: это монархи и генералы союзников, дурно разместившие войска и не обеспечившие должную координацию, просчитались и в стратегии и в тактике, и лишь благодаря упорству и отваге солдат двухдневное сражение не закончилось катастрофой.

Наполеон объезжал поле боя под проливным дождем. Это привело к тому, что к его простуде после битвы прибавились рвота и диарея. «Тебе надо вернуться и переодеться», – крикнул из строя «старый ворчун». После этого император наконец отправился в Дрезден, чтобы принять горячую ванну{2579}. В 19 часов он написал Камбасересу: «Я так устал и так занят, что не могу писать подробно; [Маре] сделает это вместо меня. Дела здесь идут очень хорошо»{2580}. Он не мог себе позволить долго болеть. «В моем положении, – всего неделей ранее напомнил он в указаниях своим высшим офицерам, – неприемлем любой план, в котором центральное место занимаю не я сам. Всякий план, который держит меня на расстоянии, ведет к обычной войне, в которой превосходство неприятеля в кавалерии, в численности и даже в генералах погубит меня»{2581}. Это откровенное признание того, что от маршалов не стоило ждать маневров, необходимых для победы над врагом, на 70 % более многочисленным, – и даже того, что большинство их, по его мнению, было едва способно к самостоятельному командованию.

Это мнение во многом подтвердилось 26 августа, в первый день Дрезденского сражения, когда Силезская армия Блюхера разбила на реке Кацбах (совр. Качава) в Прусской Силезии 67 000 французов и солдат Рейнского союза под командованием маршала Макдональда{2582}. На острове Святой Елены Наполеон повторил: «Макдональд и такие, как он, были хороши, когда они знали, где они, и исполняли мои приказы; иначе было совсем другое дело»{2583}. Уже на следующий день, 27 августа, прусский ландвер, лишь недавно сменивший пики на ружья, и отряд казаков почти уничтожили при Хагельберге корпус генерала Жирара. Потрепанный, понесший большие потери корпус с большими затруднениями отошел к Магдебургу. 29 августа 17-я дивизия генерала Жака Путо (3000 солдат) попала у Плагвица в ловушку (из-за разлива реки Бобер) и, расстреляв боеприпасы, в полном составе сдалась в плен. Французы потеряли три «орла», причем одно знамя нашли после боя в реке{2584}.

Наполеон, надеявшийся задержать отступавшего в Богемию Шварценберга, приказал Вандаму с 37 000 солдат, оставив Петерсвальде (совр. Петрашево в Польше), «проникнуть в Богемию и отбросить герцога Вюртембергского». Целью было перерезать неприятельские линии сообщения с Теченом, Аусигом и Теплицем (совр. чешские города Дечин, Усти и Теплице соответственно). Увы, ему противостояло вдвое больше солдат Барклая де Толли, прусского генерала Клейста и великого князя Константина, и, хотя Вандам храбро сражался и нанес противнику тяжелый урон, 30 августа ему пришлось капитулировать с 10 000 солдат у селения Kульм (совр. Хлумец в Чехии). Наполеон бросил Мюрата, Сен-Сира и Мармона против австрийского арьергарда у Теплица, а авангард Вандама храбро сражался, но это уже не могло его спасти.

Сам Наполеон болел и не мог покинуть постель. Даже днем 29 августа он не сумел уехать дальше Пирна{2585}. Когда на следующий день Жан-Батист Корбино привез печальные известия, Наполеон лишь заметил: «Это война: очень высоко утром и очень низко вечером; от триумфа до падения всего один шаг»{2586}.

К концу августа подчиненные Наполеона упустили все преимущества, добытые им при Дрездене. На этом неприятности не закончились. Наполеон поручил Нею продолжить наступление на Берлин, чтобы исправить ситуацию после поражения, нанесенного Бернадотом Удино, но 6 сентября генерал фон Бюлов при Денневице, в Бранденбурге, разбил и Нея, и Удино. Вслед за тем Бавария выбрала нейтралитет, и это заставило остальные германские государства задуматься о собственном положении, особенно когда в конце месяца союзники объявили о роспуске Рейнского союза.

Наполеон провел большую часть сентября в Дрездене. Время от времени он нападал на приблизившиеся отряды союзников, но не мог нанести мощных ударов, которые решили бы судьбу кампании, поскольку противник уклонялся от встречи с ним самим, сосредоточившись на его подчиненных. Эти недели стали для Наполеона обескураживающими, и порой он давал волю своему раздражению и нетерпению. Когда между Дрезденом и Торгау 600 казаков атаковали 2000 солдат генерала Самюэля-Франсуа Леритье де Шазеля из 5-го кавалерийского корпуса, Наполеон написал Бертье, что солдатам де Шазеля следовало бы драться решительнее, пусть даже у них «не было бы ни сабель, ни пистолетов, а лишь черенки от метел»{2587}.

Такого рода война плохо сказывалась на боевом духе, и 27 сентября Бернадоту сдался целый батальон саксонцев (под его началом они сражались при Ваграме). В Париже Мария-Луиза попросила издать сенатусконсульт о наборе еще 280 000 конскриптов (не менее 160 000 из них – призыва будущего года, 1815-го, поскольку призыв 1814 года уже был поставлен под ружье). Во многих районах Франции возникала широкая оппозиция дальнейшим наборам.

Генерал Тибо, командовавший в то время дивизией, точно охарактеризовал положение осенью 1813 года:


Арена этой титанической борьбы тревожным образом расширилась. Теперь это была не та местность, преимуществами которой можно воспользоваться скрытым, внезапным хитроумным маневром за несколько часов, самое большее – за один-два дня. Наполеон… не мог потеснить неприятельский фланг, как при Маренго или у Йены, или разбить армию, как при Ваграме, уничтожив одно из ее крыльев. На севере Бернадот с 160 000, на востоке – Блюхер с 160 000, на юге – Шварценберг с 190 000 солдат, угрожая с фронта, держались на расстоянии, не допускающем одного из тех непредвиденных быстрых перемещений, которые в одном-единственном сражении определяли исход кампании или войны и которые прославили Наполеона. Его погубил простор. Более того, Наполеон никогда не имел дела разом более чем с одной армией; теперь же ему противостояли три, и он не мог напасть ни на одну из них, не подставляя фланг остальным{2588}.


К началу октября силы союзников тревожили, когда заблагорассудится, французские коммуникации, и несколько дней Наполеон не мог ни посылать письма, ни получать их. Положение значительно осложнилось 6 октября, когда Бавария объявила Франции войну. «Бавария против нас всерьез не выступит, – философски заметил Фэну император. – С полным триумфом Австрии и поражением Франции она слишком многое утратит. Она прекрасно понимает, что первая – ее естественный враг, а вторая – необходимая опора»{2589}. На следующий день Веллингтон перешел реку Бидасоа на испанской границе: то был первый за двадцать лет с тех пор, как адмирал Худ оставил Тулон, случай, чтобы иностранная армия ступила на землю Франции. Когда Блюхер с 64 000 солдат перешел Эльбу, а 200-тысячная Богемская армия пошла на Лейпциг, Наполеон оставил в Дрездене Сен-Сира и двинулся со 120 000 человек на север. Он рассчитывал, прогнав Блюхера обратно за Эльбу, заняться Шварценбергом и одновременно всерьез угрожать Берлину.

К 10 октября три союзнические армии (до 325 000 человек) Шварценберга, Блюхера и Бернадота направились к Лейпцигу, надеясь взять там в тиски гораздо меньшую армию Наполеона. «У Лейпцига не избежать большого сражения», – написал Наполеон Нею в 5 часов 13 октября. В тот же день он узнал, что баварская и австрийская армии соединились и теперь угрожают из-за Рейна{2590}. Наполеон, несмотря на численное превосходство противника (сам он смог собрать немногим более 200 000 человек), решил драться за город, который английский журналист Фредерик Шоберль в следующем году назвал «несомненно, главным торговым городом Германии и крупной биржей континента»{2591}. Наполеон построил солдат не в три шеренги, а в две. Ларрей убедил его, что во многих случаях ранения в голову солдаты причиняют не сами себе (как подозревал Наполеон): это результат перезаряжания и стрельбы в непосредственной близости от голов товарищей, стоящих впереди на колене. «Одно из преимуществ нового порядка – он заставит неприятеля поверить, что армия на треть больше, чем на самом деле», – решил Наполеон{2592}.

14 октября, когда гвардия прибыла из Дюбена (совр. Косвиг), Наполеон заночевал в доме господина Вестера в Ройднице, восточном предместье Лейпцига. Вахмистр (maréchal de logis), как обычно, мелом написал на дверях комнат имена генералов, которым они были предназначены, и в комнате Наполеона немедленно зажгли очаг, «поскольку его величество очень любит тепло»{2593}. Император поговорил с управляющим делами Вестера.


НАПОЛЕОН. Чем занимается ваш хозяин?
УПРАВЛЯЮЩИЙ. Он деловой человек, ваше величество.
НАПОЛЕОН. Какое именно у него дело?
УПРАВЛЯЮЩИЙ. Он банкир.
НАПОЛЕОН (улыбаясь). Ого! Так он богат.
УПРАВЛЯЮЩИЙ. Нет; прошу ваше величество простить меня.
НАПОЛЕОН. Не просто богат, а очень богат?


Они обсудили учет векселей, ставки кредитования, жалованье управляющего, состояние (удручающее) дел Вестера и его семейство. «В ходе всей беседы император находился в очень хорошем расположении духа, много улыбался и часто нюхал табак», – вспоминал полковник фон Оделебен{2594}. Уезжая, Наполеон заплатил 200 франков за приятное пребывание, что, как отметил один из адъютантов, «определенно не было обычным делом».

На следующий день 200-тысячная армия Шварценберга к югу вошла в соприкосновение с Мюратом. День прошел в патрулировании и мелких стычках. В это время вдоль рек Заале и Вайсе-Эльстер наступал Блюхер. Ездивший в тот день на буланой кобыле Наполеон вручил трем батальонам «орлов» и флаги. Когда их извлекали из футляра, разворачивали и передавали офицерам, звучал барабанный бой. Свидетель вспоминал, что Наполеон «чистым торжественным голосом, но не очень громко – это можно охарактеризовать музыкальным термином mezza voce (вполголоса), провозгласил:


«Солдаты 26-го полка легкой пехоты! Я вверяю вам французского орла. Он станет вашим сборным пунктом. Клянетесь ли вы оставить его, только расставшись с жизнью? Клянитесь не терпеть нанесенное Франции оскорбление. Клянитесь предпочесть смерть бесчестию. Клянитесь!» Наполеон подчеркнул последнее слово, произнеся его энергично и особенным тоном. По этому сигналу все офицеры отсалютовали холодным оружием, а исполненные энтузиазма солдаты единодушно и громко, с обычным радостным одобрением крикнули: «Клянемся!»


Эта церемония прежде сопровождалась полковой музыкой, но теперь «музыканты стали редки, поскольку большая их доля похоронена в снегах России»{2595}.

Среди полумиллиона солдат, участвовавших в Битве народов (Лейпцигское сражение – крупнейшее до тех пор в европейской истории), были французы и немцы (с обеих сторон), русские, шведы, итальянцы, поляки, все народы Австрийской империи и даже английская ракетная бригада{2596}. Битва длилась три дня: 16–19 октября 1813 года. Наполеон использовал почти всю французскую действующую армию: 203 100 солдат (в их числе всего 28 000 кавалеристов) при 738 орудиях. В это время корпус Сен-Сира (30 000) находился в Дрездене, Рапп с 36 000 солдат был осажден в Данциге, Даву (с 40 000) стоял в Гамбурге. Еще около 90 000 солдат находилось в госпиталях. В целом к последнему дню сражения у союзников оставалось до 362 000 солдат и 1456 орудий – почти вдвое больше, чем у Наполеона{2597}. Огромное поле боя делили надвое реки Вайсе-Эльстер и Плайсе, а восточнее находились равнина с холмами, удобными для расположения наверху артиллерии и скрывавшими из виду войска[304].

Капитан Адольф де Говиль, получивший при Лейпциге ранение, вспоминал, что хмурым дождливым утром 16 октября, в 5 часов, Наполеону «вынесли походные кресло и стол. У него было множество карт. Он отдавал приказания множеству офицеров и генералов, один за другим являвшимся за ними»{2598}. Наполеон рассчитал, что на юге от города он сумеет выставить 138 000 солдат против 100 000 у Шварценберга. Он понимал, что у него в запасе один, в лучшем случае два дня, чтобы успеть расправиться со Шварценбергом, прежде чем подойдут Блюхер, Бернадот и Беннигсен – соответственно с северо-запада, севера и востока. (Передовые части армии Беннигсена – казачьи – прибыли уже 16 октября, в первый день сражения, а главные силы – во второй половине 17 октября и на следующий день пошли в бой. К тому времени подоспел и Бернадот.)

Сражение началось рано утром 16 октября, когда пруссаки в яростном бою отбили у Понятовского деревню Марклеберг. Жестокость схватки на улицах усугубила национальная вражда. Оборона деревни Вахау была сравнительно слабой, и русские при поддержке прусской бригады быстро захватили ее, однако все их попытки продвинуться дальше пресекала французская артиллерия. Когда между 12 и 13 часами туда прибыл Наполеон, он составил батарею из 177 орудий и под прикрытием ее интенсивного огня начал масштабную контратаку, вынудив русских отойти обратно на равнину, на которой негде было укрыться, поэтому картечь нанесла им большой урон.

Австрийский генерал Игнац Дьюлаи угрожал единственному пути отхода Наполеона на запад, если тот понадобился бы, защиту прохода поручили корпусу генерала Анри Бертрана, и это значительно ослабило наступление главных сил французов. Дьюлаи задался целью взять Линденау, близ дороги, и во второй половине дня положение французов осложнилось, когда австрийцы, несмотря на сильный артиллерийский огонь, захватили горящую деревню. Бертран отступил и к 17 часам перегруппировал силы для контратаки. Ему удалось полностью очистить дорогу, но Дьюлаи, связав его корпус, внес значительный вклад в дело союзников.

В 10 часов утра Кленау двинулся на Либертвольквиц и довольно быстро захватил деревню, за исключением ее северной окраины и церкви. Стремительная контратака снова отбросила австрийцев. Генерал Жерар, ведший дивизию, составленную в основном из итальянцев, к Кляйнпёзна, получил ранение, но Мортье со своими дивизиями Молодой гвардии удержал участок. К 11 часам измотанные союзники отошли на свои исходные позиции, их резервы истощились. Наполеону, которого озадачила решительность противника, пришлось задействовать собственные резервы раньше, чем он хотел бы. Старая гвардия под командованием Фриана заняла овцеводческую ферму Мойсдорф, а две дивизии Молодой гвардии Удино и масса кавалерийского резерва сосредоточились за деревней Вахау.

Когда над полем боя рассеялся туман, Наполеон убедился в явном своем преимуществе. Увидя возможность прорвать линию союзников у Вахау, на самом уязвимом ее участке, он в полдень двинул корпус Макдональда против правого фланга неприятеля. Около 14 часов Наполеон лично напутствовал 22-й полк легкой пехоты, отправляющийся на штурм высоты Колмберг, господствующей над Гроспёзна, подразнив солдат: мол, стоят тут внизу, ничего не делая, когда там палят вовсю{2599}. Солдаты заняли высоту, но этот маневр заметили Александр I, Фридрих-Вильгельм III и Шварценберг, пославшие туда прусские резервы. (Как и прежде в ту кампанию, два монарха лишь подавали советы и ободряли войска. Тактические решения принимали профессиональные военные.)

На равнине между Вахау и Либертвольквицем Мюрат для поддержки Удино и Понятовского построил кавалерию в плотные колонны. В 14:30 кавалеристы де Поммеру де Бордесуля начали атаку в центре. Они прорвали пехотный строй герцога Вюртембергского и добрались до артиллеристов «большой батареи» союзников. Восемнадцать эскадронов (до 2500 сабель) напали на дивизию русской гвардейской кавалерии, опрокинули ее и продолжили путь к ставке союзников. Увы, французская пехота не сумела поддержать эту атаку. Бордесулю пришлось отступать после того, как атакующие оказались на болотистой почве и вдобавок понесли серьезные потери, в том числе от огня французских пушек.

Наполеон ожидал с севера Мармона, но к 15 часам решил начать общее наступление имевшимися силами. Он сильно выдвинул батареи, чтобы ударить по центру неприятельской позиции, начал частые кавалерийские атаки и контратаки, приказал пехоте вести огонь с близкой дистанции и в результате поставил союзников почти на грань разгрома. Однако вмешательство свежих австрийских частей (некоторые перешли Плайсе по пояс в воде, чтобы скорее вступить в бой) и невероятное упорство русских и пруссаков не позволили французам прорвать фронт.

Слыша долгую канонаду со стороны деревни Меккерн, Наполеон спешно отправился на северный участок, где Блюхер сражался с Мармоном. На узких улицах Меккерна шел жестокий рукопашный бой, и, когда Мармон попытался занять высоты за деревней, Йорк начал кавалерийскую атаку при поддержке пехоты. Мармону пришлось отойти к Лейпцигу. Ней откатывался к городу, оставляя одну выгодную позицию за другой, и не мог сдержать Блюхера и Бернадота.

Союзники наступали с трех сторон, и Наполеону пришлось, чтобы преуспеть на всех участках, слишком распылить силы. К 17 часам обе стороны были готовы закончить первый день боев. Потери были огромны: до 25 000 у французов и до 30 000 – у союзников{2600}. Той ночью Наполеону следовало отойти на запад, оторвавшись от противника прежде, чем Шварценберг получит крупные подкрепления, но вместо этого весь день 17 октября он позволил солдатам отдыхать и восстанавливать силы, предложил противнику перемирие (и получил отказ) и послал плененного в тот день австрийского генерала Максимилиана фон Мерфельда к императору Францу с откровенно антирусским посланием. «Это не так уж трудно для Австрии, Франции и даже Пруссии – остановить на Висле разлив народа полудикого, по сути завоевателя, огромные владения которого простираются отсюда до самого Китая, – говорил он. – Я должен пойти на жертвы, чтобы положить этому конец, и готов на них»{2601}. Среди жертв ради мира, как он сказал Фэну, упоминался немедленный отказ от Великого герцогства Варшавского, Иллирии и Рейнского союза. Кроме того, Наполеон собирался обдумать независимость Испании, Голландии и ганзейских городов – но лишь в рамках всеобщего урегулирования с участием и Англии. Для Италии он желал «целостности и независимости королевства», что, в отличие от его предложения Австрии отвести войска из Германии за Рейн, звучало туманно{2602}. Франц не отвечал три недели. К тому времени положение радикально переменилось – и не к пользе Наполеона{2603}. Впоследствии Веллингтон утверждал, что, если бы Наполеон раньше отступил из Лейпцига, союзники не решились бы приблизиться к Рейну{2604}. Но оставить Лейпциг в отсутствие перемирия фактически означало бы бросить десятки тысяч солдат в восточных гарнизонах.

Наполеон опасался, что саксонцы и вюртембержцы предадут его, как это сделали баварцы, и вместо отступления к Эрфурту организовал подвоз боеприпасов (в Лейпцигском сражении французская артиллерия выпустила 220 000 ядер – втрое больше, чем даже при Ваграме), расположил все силы полудугой, охватив город с северо-востока и юга, и поручил Бертрану и Мортье прикрывать пути отхода на случай отступления{2605}. Вечером 17 октября у Наполеона обострился грипп, но император решил его игнорировать. Подоспели Бернадот и Беннигсен, и это означало, что, хотя к Наполеону с начала сражения присоединились 14 000 солдат Ренье, Шварценберг получил 100-тысячное подкрепление{2606}.





Выехав около 8 часов 18 октября к Линденау, Наполеон провел большую часть дня у табачной мельницы в Тонберге, где стояли находившиеся в резерве Старая гвардия и гвардейская кавалерия[305]. К этому времени солнце уже сияло, армии приготовились к бою. Шварценберг нанес шесть мощных ударов по сходящимся направлениям (силами 295 000 солдат с 1360 орудиями), рассчитывая сначала захватить деревни Конневиц, Марклеберг, Пробстгейде, Цукельхаузен, Хольцхаузен, Линденау и Тауха, а после разбить французов в самом Лейпциге.

Явившийся позднее тем утром Беннигсен отбил у Макдональда Хольцхаузен и соседние деревни. Позицию слева от Макдональда занимали приведенные Ренье подкрепления (5400 саксонцев и 700 вюртембержцев), но в 9 часов эти свежие войска с 38 орудиями перешли на сторону неприятеля, оставив в порядках Наполеона огромный разрыв. Генерал Жан Дефранс с дивизией тяжелой кавалерии попытался заполнить его{2607}. Саксонские артиллеристы повернули орудия, сняли их с передков и стали обстреливать французские линии. Саксонцы воевали на стороне Наполеона семь лет, с тех пор как отпали от пруссаков после Йены, и хладнокровное предательство дурно сказалось на духе французских войск.

Вскоре фон Бюлов взял деревню Паунсдорф. Наполеон приказал частям Старой и Молодой гвардии вернуть ее, но численное превосходство прусских войск не позволило даже отборным французским частям сделать это. Деревня Пробстгейде, превращенная Виктором и Лористоном в настоящую крепость, сопротивлялась весь день, хотя царь проявлял к ее захвату живой интерес. Две бригады пруссаков трижды безуспешно ходили на приступ. Русской 3-й пехотной дивизии пришлось отойти под прикрытием легкой пехоты. Масштаб этих атак настолько обеспокоил Наполеона, что он выдвинул к Пробстгейде дивизию Кюриаля (Старая гвардия). Ее помощь не понадобилась.

Севернее Лейпцига Мармон сражался за деревню Шёнефельд с генералом Ланжероном, французским эмигрантом на русской службе. Прибавив артиллерию корпуса Суама к собственной, Мармон смог противопоставить 137 орудий 180 орудиям Ланжерона. Между двумя огромными батареями не осталось ничего живого: в перестрелке погибли и были ранены шесть французских генералов. Когда стемнело, Мармон отошел к укреплениям Лейпцига.

Пока Ланжерон дрался с Мармоном, Блюхер двинулся к предместьям Лейпцига. Ней бросил в контратаку две дивизии, оспаривая у него деревню Зеллерхаузен. Именно в том бою англичане с оглушительным успехом применили смертоносные ракеты Конгрива, повредив и боевому духу французов. Хотя ракетное оружие применялось уже около шестнадцати лет и его эффективность доказала бомбардировка англичанами Копенгагена (1807), Наполеон ракетными частями не обзавелся.

Около 16:30 у Цвайнаундорфа Наполеон лично повел в контратаку некоторые части Старой гвардии и гвардейской кавалерии, устранившись лишь в последнюю минуту. Но русские и пруссаки остановили французов и неуклонно стали их теснить. «Я видел императора под градом вражеской картечи, – вспоминал Иоганн Рериг, старшина роты французских вольтижеров. – Его лицо было бледно и холодно, как мрамор. Лишь изредка на нем появлялось выражение гнева. Он видел, что все потеряно. Мы дрались только затем, чтобы отойти»{2608}. Рериг, уплативший гренадерам Старой гвардии за восемь картофелин шесть франков (трехдневное жалованье), писал о том дне:


Не понимаю, как такой искусный командир, как император, позволяет нам голодать. С достаточным питанием в армии была бы совсем другая жизнь. И все же никто из тех, кто этого не испытал, не имеет представления о восторге, вспыхивающем среди полуголодных, изможденных солдат, когда император бывал там лично. Если все падали духом и появлялся он, его присутствие было подобно удару электрического тока. Все кричали: «Да здравствует император!» – и слепо бросались в огонь{2609}.


В тот день обе стороны потеряли около 25 000 человек в ожесточенной артиллерийской перестрелке и рукопашных схватках.

Утром 19 октября Наполеон наконец решил отступить. Он сказал Понятовскому, которому три дня назад вручил маршальский жезл: «Князь! Вы будете оборонять южные предместья». – «Государь! У меня слишком мало людей», – возразил поляк. «Значит, будете защищаться с теми, что есть», – сказал Наполеон. «Ваше величество, – согласился новоиспеченный маршал, – мы удержимся! Мы все готовы погибнуть за ваше величество»{2610}. Понятовский в тот же день сдержал обещание. Наполеон выехал из города около 10 часов, после того как нанес визит саксонскому королю: его командующий не перешел на сторону врага, в отличие от многих солдат. «Лицо Наполеона при оставлении Лейпцига выражало спокойствие, – вспоминал полковник фон Оделебен. – Он медленно выехал через ворота Святого Петра, но обливался потом; это обстоятельство могло объясняться физическим напряжением вкупе с душевным волнением»{2611}. Отступление было беспорядочным: «зарядные ящики, жандармы, пушки, коровы и овцы, женщины, гренадеры, кареты, здоровые, раненые и умирающие – все смешалось и двигалось в таком беспорядке, что вряд ли можно было рассчитывать на то, что французы продолжат марш, и еще менее – что они сумеют защитить себя»{2612}. Неразбериха усилилась, когда в 10:30 союзники начали штурмовать город.

Через реки Плайсе, Луппе и Вайсе-Эльстер не были наведены мосты, и отступающим пришлось уходить через город по одному-единственному мосту через Плайсе, к которому вел ряд узких улиц. Увы, мост был взорван в 11:30 – задолго до того, как армия успела переправиться целиком, – и это привело к катастрофе: в плен к союзникам попало больше 20 000 человек, которых можно было бы спасти, и отступление превратилось в бегство. В бюллетене № 50 Наполеон обвинил полковника Монфора в том, что тот поручил задание «капралу, невежественному малому, слабо понимавшему суть порученного ему дела»{2613}. По мосту шли люди и животные, когда город потряс взрыв, усеявший улицы и реку частями тел{2614}. Некоторые офицеры попытались преодолеть реку вплавь, чтобы избежать плена. Макдональду это удалось. Лошадь Понятовского, однако, не сумела выбраться на противоположный берег, упала на всадника и утопила его. Обоих унесло течением{2615}. Рыбак, выловивший из реки тело Понятовского, с большой выгодой продал его кольца, табакерки и усеянные бриллиантами эполеты польским офицерам, желавшим передать эти вещи семье погибшего{2616}. Вместе с каретой Наполеона союзникам достался его красный кожаный портфель с надписью золотым тиснением «Gazettes Étrangères» [ «Иностранные газеты»], открытый в присутствии Бернадота[306].

«Между сражением выигранным и проигранным, – сказал Наполеон накануне Лейпцигской битвы, – огромное расстояние, и здесь лежат империи»{2617}. За три дня Наполеон потерял убитыми и ранеными до 47 000 человек. Около 38 000 солдат было пленено. Неприятелю также досталось 325 орудий, 900 фургонов и 28 знамен и штандартов (в том числе три «орла»). Эта статистика делает битву под Лейпцигом крупнейшим поражением Наполеона{2618}. В бюллетене он признал потерю 12 000 человек и нескольких сотен фургонов – в основном из-за несвоевременно взорванного моста. «Беспорядок, который это вызвало в армии, изменил положение, – писал он. – Победоносная французская армия явилась в Эрфурт разбитой»{2619}. Дезертирство и переход на сторону врага продолжались, и обратно за Заале он сумел увести всего 80 000 солдат из более чем 200-тысячной (в начале сражения) Великой армии. «В наших расстроенных рядах вспыхнул ужасный тиф, – вспоминал капитан Баррес. – Можно сказать, что после Лейпцига на нас обрушились все напасти, которые только могут грозить армии»{2620}.

Наполеон с боями отходил к Рейну. 21 октября он отбросил австрийцев при Кезене (совр. Бад-Кезен в Германии), в тот же день – пруссаков при Фрайбурге (совр. Свебодзице в Польше), 27 октября русских при Херсельберге и 30–31 октября – баварцев при Ханау. 2 ноября он пересек Рейн в Майнце. «Будь покойна, весела и смейся над паникерами», – писал он супруге на следующий день{2621}.

У Наполеона имелось 120 000 солдат в крепостях на Эльбе, Одере и Висле. Рапп был осажден в Данциге (там из 40 000 к концу осады осталось 10 000 боеспособных), Адриен дю Тайи – в Торгау, Жан Лемаруа – в Магдебурге, Жан Лапуап – в Виттенберге, Луи Грандо – в Штеттине, Луи д’Альб – в Кюстрине, Жан Руже де Лаплан – в Глогау, а также части в Везеле, Дрездене, Эрфурте, Мариенбурге (совр. Мальборк), Модлине и Замосци. Хотя Даву удерживал Гамбург и земли в нижнем течении Эльбы, в конце 1813 года большая доля этих восточных гарнизонов капитулировала, в основном из-за голода. Несколько крепостей продержались до окончания кампании 1814 года, но это почти не принесло Наполеону пользы, разве что они связали части местного ополчения, осаждавшего их. То, что Наполеон оставил так много солдат далеко на востоке, говорит о его неисправимом оптимизме. К 1814 году большинство их попало в плен.

Кампания 1813 года стоила жизни двум маршалам, Бессьеру и Понятовскому, и не менее чем 33 генералам. В том же году Наполеону изменил Мюрат: сопровождая императора в Эрфурт 24 октября, он тайно согласился присоединиться к союзникам в обмен на гарантии сохранения за ним неаполитанского престола. При всем этом Наполеон не унывал, по крайней мере не подавал виду. Приехав 9 ноября в Париж, император, по словам Фэна, «приложил все усилия, чтобы наилучшим образом использовать остающиеся у него ресурсы»{2622}. Министром иностранных дел вместо Маре Наполеон назначил Коленкура (после того как дважды предложил этот пост безработному Талейрану, чтобы продемонстрировать свое стремление к примирению), объявил чрезвычайный набор в 300 000 человек и вопреки усилившимся антипризывным настроениям получил 120 000 конскриптов, а также всерьез рассматривал мирные предложения союзников, привезенные из Франкфурта бароном Огюстом де Сент-Эньяном, своим бывшим шталмейстером и зятем Коленкура{2623}. По так называемым Франкфуртским предложениям, Франция возвращалась в свои «естественные границы» по Лигурийским Альпам, Пиренеям, Рейну и Арденнам – к «границам при Бурбонах» (хотя Бурбоны часто их нарушали, отправляясь в завоевательные походы). Наполеон должен был отказаться от Италии, Германии, Испании и Голландии, но не от всей Бельгии{2624}. Наполеон сказал Фэну, что собирается оставить Пиренейский полуостров и германские земли, но не Италию (которая в случае войны «может сделать отвлекающий маневр» против Австрии) и не Голландию, которая «дала столько ресурсов»{2625}. В ситуации, когда в Испании сохранялось всего несколько гарнизонов и он не мог защищаться на Рейне, это было не более чем фанфаронство.

14 ноября Наполеон (в тот день ему доставили Франкфуртские предложения) выступил в Тюильри перед руководителями сената. «Еще год назад вся Европа шла с нами, – заявил он откровенно. – Теперь вся Европа идет против нас. Факт в том, что мнение света определяет или Франция, или Англия… Потомки скажут, что, если возникли великие, грозные обстоятельства, они оказались по плечу Франции и мне»{2626}. На следующий день Наполеон приказал Коленкуру (на случай, если англичане подойдут к Марраку близ Байонны): «[Pамок] сжечь, как и все принадлежащие мне дома, чтобы они не могли спать в моей постели»{2627}.

Когда Наполеон приказал удвоить акцизы на табак и почтовые марки, а также (чтобы собрать 180 млн франков) увеличить налог на соль вдвое, он признался министру казначейства Мольену, что эти меры – «дижестив», который он «приберегал до последней степени жажды». Поскольку в казначействе оставалось всего 30 млн франков, время пришло{2628}. Наполеон распорядился прекратить выплату пенсий и жалованья, но не оплату заказов министерства военного снабжения.

1 декабря союзники обнародовали во Франкфурте проект мира, «гарантировавший Французской империи большую протяженность территории, чем Франция имела когда-либо при королях», и Паскье и Лавалетт оповестили Наполеона, что, по данным полиции, население желает, чтобы он принял предложенные условия{2629}. «Пришло время встречи, – мелодраматически заявил Наполеон Савари. – Им кажется, что лев умер. Кто начнет вершить свою отсроченную месть? Если Франция меня оставит, я ничего не смогу сделать; но скоро они об этом пожалеют»{2630}. На следующий день Коленкур в письме Меттерниху принял «условия в общем и целом»{2631}. 10 декабря, когда Веллингтон перешел Нив, а Сульт отступил к реке Адур, Меттерних ответил, что союзники ждут реакции англичан на предложения Коленкура. Наполеоновские войны могли закончиться тогда и там, но англичане воспротивились миру, оставляющему в распоряжении Франции бельгийское побережье (в первую очередь Антверпен), которое могло служить плацдармом для нападения на Англию.

Несогласие Каслри с предложениями Меттерниха сорвало попытку примирения во Франкфурте, особенно когда в январе 1814 года английский министр прибыл на континент и убеждал царя отказаться от всяких переговоров с Наполеоном{2632}. Он не верил, что долгий мир возможен, если тот удержит французский престол.

«Блистательные победы минувшей кампании прославили французское оружие, – заявил Наполеон Законодательному корпусу 19 декабря. – Беспримерное отступничество наших союзников сделало эти победы бесполезными. Все обратилось против нас, и Франция подверглась бы опасности, если бы ей изменили энергия и единодушие французов». «Дания и Неаполь остаются верны союзу с Францией», – сказал Наполеон, хотя в частных разговорах он выражал опасения относительно неаполитанцев и напомнил, что его сестра Элиза, великая герцогиня Тосканская, не отправила ни единого ружья Каролине и Мюрату, вернувшемуся в Италию договариваться с австрийцами. Наполеон объявил депутатам, что «не станет возражать против восстановления мира», и с вызовом закончил: «Благополучие никогда меня не прельщало; я снесу удары судьбы»{2633}.

Выступление Наполеона в сенате оказалось столь же дерзким. «При виде нации, целиком вставшей под ружье, иноземцы уйдут или заключат мир на условиях, которые сами предложили. Речь больше не идет о возвращении завоеванного нами»{2634}. Сенат сохранял лояльность, но Законодательный корпус 30 декабря проголосовал 223 голосами против 51 за декларацию, осуждающую Наполеона и заканчивающуюся требованием политических и гражданских прав. «Нескончаемая бесчеловечная война проглатывает молодежь, отрываемую от учения, земледелия, коммерции и искусства» – так заканчивался документ{2635}. Французы простили Наполеону поражение в России, но из-за столь скоро повторившейся катастрофы под Лейпцигом многие от него отвернулись. Если Наполеон хотел удержать власть, не оставалось почти ничего, кроме как изгнать Жозефа Лене и других авторов документа и запретить его обнародование. На следующий день Наполеон распустил Законодательный корпус.

Наполеону менее чем с 80 000 солдат теперь противостояли на Рейне 300 000 русских, пруссаков и австрийцев. Еще 100 000 испанцев, англичан и португальцев приближались со стороны Пиренейского полуострова{2636}.

«Момент, когда существование нации под угрозой, не подходит для того, чтобы говорить со мной о конституциях и правах человека, – заявил Наполеон Савари. – Мы не будем тратить время на ребячество, когда приближается враг»{2637}. Теперь, когда враг стоял уже на Рейне, национальное единство было важнее политических пристрастий. Франции угрожало вторжение, и Наполеон был исполнен решимости драться.

Вызов

С армией, слабее неприятельской по числу, при недостатке кавалерии и артиллерии, должно избегать генерального сражения[307]. Военное правило Наполеона № 10
Рим надобно было удержать [Помпею] за собой. Там, в самом начале междоусобия, надо было сосредоточить все свои силы. Наполеон. История Юлия Цезаря (его войны)[308]
Прежде, когда Франции угрожало вторжение – в 1709, 1712, 1792–1793 и 1799 годах, страну спасали большая армия и мощные пограничные крепости, возведенные в XVII веке военным инженером Себастьеном де Вобаном{2638}. В этот раз все было иначе. Огромный размер союзнических армий позволил им обогнуть цепь северо-восточных крепостей Франции (например, Верден, Мец, Тьонвиль и Мезьер) и взять их в осаду. Более того, эту задачу союзники могли поручить второстепенным войскам, например ландверу, ополчению и контингентам малых германских государств. В 1792–1793 годах 220 000 вооруженных французов противостояло всего около 80 000 австрийцев и пруссаков. В январе 1814 года Наполеону, имевшему менее 220 000 человек под ружьем, пришлось иметь дело с 957 000 солдат союзников, причем 60 000 солдат Сульта и 37 000 солдат Сюше сражались на юго-западе Франции с англо-испанско-португальской армией Веллингтона. Еще 50 000 человек под командованием Евгения Богарне защищали Италию. Поэтому армия самого Наполеона в будущей кампании едва насчитывала 70 000 человек, и ему отчаянно недоставало артиллерии и кавалерии{2639}.

Многие из его солдат были новобранцами, которых от гражданского населения отличало, кроме шинели и фуражной шапки, очень немногое. И все же они держались своих знамен: в 1814 году из 50 000 новобранцев, прошедших через главное депо в Курбевуа близ Парижа, дезертировал всего 1 %{2640}. Хотя Наполеона изображали чудовищем, ради сохранения своего режима швыряющим детей в горнило войны, ничего подобного он не хотел. «Мне нужно получить мужчин, а не детей, – писал он Кларку 25 октября 1813 года. – Нет никого храбрее нашей молодежи, но… для защиты Франции необходимы мужчины». В июне 1807 года Наполеон заявил маршалу Келлерману, что «восемнадцатилетние слишком молоды для того, чтобы воевать далеко [от дома]»{2641}.

Хотя Наполеон попытался возродить патриотический дух 1793 года и даже разрешил уличным музыкантам играть «Марсельезу», прежде им запрещаемую, давний революционный призыв «Отечество в опасности» не возымел прежнего эффекта{2642}. Наполеон все же считал, что для успеха может быть довольно армии и его собственных способностей. «Шестьдесят тысяч плюс я, – заявил он, – равняется ста тысячам»[309]{2643}. Однако если бы французы были настроены так, как рассчитывал Наполеон, то при появлении союзников возникло бы партизанское движение. Ничего подобного не произошло. «Общественное мнение – это незримая, таинственная, неодолимая сила, – позднее удивлялся Наполеон. – Нет ничего более изменчивого, более неуловимого, более могучего. Хотя оно и капризно, но достоверно, взвешенно и оказывается правым гораздо чаще, чем можно подумать»{2644}.

Наполеон закрепил политические и общественные успехи революции уже благодаря тому, что пятнадцать лет не отдавал власть Бурбонам. Еще десять лет отделяет начало революции от 18 брюмера. После падения Бастилии выросло целое поколение, и французы привыкли к возникшим свободам и установлениям. Однако кровь и деньги, которыми были оплачены войны шести легитимистских коалиций против революционной и наполеоновской Франции, затмили эти успехи в глазах многих людей. После 22 лет войны французский народ страстно желал мира и взамен был готов мириться с присутствием казачьих палаток в Булонском лесу. Вскоре Наполеон узнал, что не может положиться и на собственных префектов: лишь двое из них, де Лезей-Марнезия (в Страсбурге) и де Бри (в Безансоне), подчинились приказу укрыться в столице департамента и оказать сопротивление оккупантам. Остальные префекты либо «отошли от дел», то есть спрятались в глуши при первых известиях о столкновениях, либо просто капитулировали, подобно Луи-Александру Эмберу де Фленьи в Вогезах. Некоторые, как Луи де Жирарен из департамента Нижняя Сена (совр. Приморская Сена), подняли королевское знамя{2645}. Когда Наполеон явился с Эльбы, некоторые префекты сумели вернуться к бонапартистским убеждениям, а после Ватерлоо снова стали роялистами{2646}. Клод де Жессен, префект департамента Марна в 1800–1838 годах, умудрился сохранить свой пост при всех режимах.

Наполеон был разочарован тем, что в 1814 году так мало французов (около 120 000 человек из номинального набора, превышающего это количество в несколько раз) отозвалось на его призыв взяться за оружие, но обмундирования и оружия едва хватало и тем, кто явился в полковые депо. Рекрутские наборы прошлых лет оттолкнули от Наполеона зажиточное крестьянство – его главную социальную базу. Из-за призыва вспыхивали кровопролитные бунты. В период империи, с марта 1804 по ноябрь 1813 года, 2 432 335 человек были призваны на военную службу 15 декретами, 18 сенатусконсультами и 1 распоряжением Государственного совета, и почти половина набора пришлась на 1813 год, когда вербовщики игнорировали требования к минимальному возрасту и росту{2647}. (В Молодую гвардию теперь брали рекрутов ростом 5 футов 2 дюйма [157 сантиметров] вместо прежних 5 футов 4 дюймов [162 сантиметра].) В 1800–1813 годах показатель уклонения от призыва снизился с 27 до 10 %. К концу 1813 года он вырос более чем до 30 %. В Воклюзе и северных департаментах начались крупные антипризывные бунты{2648}. В Азбруке толпа (более 1200 человек) едва не убила супрефекта. Были вынесены четыре смертных приговора. В 1804 году Наполеон предсказал, что однажды непопулярность конскрипции и акцизов (droits réunis) его погубит. Пеле записал, что это «пророчество сбылось буквально: в 1814 году слова “Plus de conscription – plus de droits réunis” [“Хватит конскрипции, хватит акцизов”] были написаны на знаменах Реставрации»{2649}. Кроме алкоголя, табака и соли, акцизы теперь взимались также с продажи золота и серебра, почтовых марок и игральных карт. Французы платили, но возмущались{2650}.

После разгрома в России и до возобновления военных действий Наполеон имел четыре месяца для восстановления и дооснащения армии. Теперь же у него было всего шесть недель. Наполеон, отличавшийся хорошим знанием себя (это была одна из самых привлекательных черт его характера), говорил в начале 1814 года: «Я не боюсь признать, что слишком много воевал; я создал громадные планы, я хотел обеспечить за Францией господство над всем светом»{2651}. Теперь это стало несбыточным, однако Наполеон надеялся, нанося с опорой на внутренние коммуникации мощные удары любому противнику, представлявшему Парижу наибольшую угрозу, склонить союзников к принятию Франкфуртских условий мира и так спасти свой трон. К вероятному поражению он относился философски. «Что сказали бы люди, если бы я умер?» – спросил Наполеон у придворных и, пожав плечами, сам же ответил, не дожидаясь, пока те придумают что-нибудь достаточно подобострастное: «Они скажут: “Уф!”»{2652}

Человек, присутствовавший в 1814 году на новогоднем приеме Наполеона в тронном зале Тюильри, вспоминал: «Он был невозмутим и мрачен, его хмурый вид указывал на приближение бури»{2653}. Он обдумал условия мира, выдвинутые Англией в конце 1813 года, и отверг их. 4 января он заявил Коленкуру:


Без Остенде и Антверпена Франция не сможет быть на равных с остальными государствами Европы. Англия и все другие державы признали во Франкфурте эти границы. Французские завоевания до Рейна и Альп нельзя рассматривать как компенсацию за то, что Австрия, Россия и Пруссия приобрели в Польше и Финляндии, а Англия – в Азии… Я принял Франкфуртские условия, но, возможно, у союзников есть и другие мысли{2654}.


Наполеон мог упомянуть и приобретения русских на Балканах и англичан – в Вест-Индии. Он выдвигал аргументы в пользу сопротивления: «Италия осталась нетронутой», «бесчинства казаков вооружат население и удвоят наши силы», у него достаточно солдат для того, чтобы дать несколько сражений. «Я все решил на тот случай, если Фортуна меня предаст, – объявил он с отчаянной решимостью. – Престол меня не заботит. Я не опозорю ни нацию, ни себя принятием позорных условий». Он мог смириться с отпадением Баварии, Бадена, Саксонии и Вюртемберга, с предательством Фуше, Талейрана, других министров, даже с вероломством Мюрата и собственной сестры Каролины, только не с изменой главной до тех пор сторонницы – самой Фортуны. Конечно, Наполеон понимал, что судьба и удача не определяют его участь, но эти концепции всю жизнь оказывали на него влияние.

«Пишу к посланнику столь просвещенному, как вы, князь, – так начал Наполеон льстивое письмо Меттерниху (от 16 января), в котором просил о перемирии с Австрией{2655}. – Вы оказали мне столько личного доверия, и я сам глубоко верю в искренность ваших взглядов и благородные чувства, всегда вами демонстрируемые». Наполеон попросил оставить письмо в тайне, но Меттерних, конечно, показал его союзникам. Весной 1814 года уполномоченные Наполеона (в первую очередь Коленкур) продолжали переговоры с союзниками о возможности заключения договора, условия которого день ото дня, в зависимости от состояния дел на фронте, менялись. 21 января, желая повлиять на общественное мнение, Наполеон позволил папе вернуться из Фонтенбло в Рим.

11 января предательство Мюрата стало официальным: он заключил с Австрией соглашение, по которому в обмен на Анкону, Романью и сохранение престола для себя и своих наследников выставил против Евгения Богарне в Италии 30 000 солдат. «Он не слишком умен, – заметил Наполеон Савари, когда чуть больше недели спустя Мюрат взял Рим, – но он, наверное, слеп, если воображает, что сможет там остаться, когда я уйду или когда… я со всем этим справлюсь»{2656}. Наполеон оказался прав: через два года Мюрата расстреляли неаполитанцы. «Поведение неаполитанского короля бесчестно, и нет слов, чтобы описать поведение королевы, – прокомментировал Наполеона поступки сестры и зятя. – Я рассчитываю прожить достаточно долго для того, чтобы суметь отомстить за себя и Францию – за такое оскорбление, такую ужасную неблагодарность»{2657}. Напротив, Полина отправила брату некоторые свои драгоценности, чтобы помочь ему расплатиться с солдатами. Жозеф, продолжавший считать себя испанским королем даже после того, как Наполеон 24 марта позволил Фердинанду VII вернуться на родину, остался в Париже и руководил регентским советом.

«Я вверяю национальной гвардии императрицу и римского короля, – заявил Наполеон офицерам во время волнующей церемонии в Зале маршалов Тюильрийского дворца 23 января. – Я уверенно отправляюсь навстречу неприятелю и оставляю вам то, что для меня дороже всего, – императрицу и сына»{2658}. Офицеры встретили эту речь восклицаниями: «Да здравствует императрица!» и «Да здравствует римский король!». Паскье отметил, что «по лицам многих текли слезы»{2659}. Наполеон хорошо понимал пропагандистскую ценность фигуры своего малолетнего сына и распорядился изготовить гравюру мальчика за молитвой с подписью: «Я молю Господа, чтобы он спас моего отца и Францию». Наполеон обожал сына, который наводил его на странные мысли. Однажды младенец, упав, слегка поранился, это вызвало большой переполох. Император произнес в глубокой задумчивости: «Однажды я видел, как ядро выбило целую шеренгу, двадцать человек»{2660}. Несмотря на «уверенность» в победе, ночью 24 января, перед отъездом к армии, Наполеон сжег личные бумаги. В 6 часов он покинул Париж. Наполеон больше никогда не увидел ни супруги, ни сына.

Регион Шампань, восточнее Парижа, перерезают реки Сена, Марна и Эна, долины которых образуют естественные пути для наступления союзников на французскую столицу. Война пришлась на самую суровую в Западной Европе за предыдущие 160 лет зиму; холод удивил даже русских. Обычными стали переохлаждение, обморожение, пневмония, истощение и голод. Особую обеспокоенность снова вызывал тиф, особенно после вспышки в Майнцском лагере. «Мои войска! Мои войска! Они всерьез считают, что у меня еще есть армия? – говорил Наполеон в тот период префекту полиции Паскье. – Они что, не понимают: почти все, кого я привел из Германии, погибли от этой ужасной болезни, которая стала последней каплей, вдобавок ко всем моим бедам? Армия! Мне повезет, если через три недели я сумею собрать от 30 000 до 40 000 человек»{2661}. Девять из двенадцати сражений кампании состоялись на равнине площадью всего 193 на 64 километра, покрытой снегом: идеально для кавалерии, если бы она была у Наполеона. Ему противостояли две крупные союзнические армии: Силезская (Блюхера) и Богемская (Шварценберга), общей численностью до 350 000 человек. В целом союзники выставили почти 1 млн солдат[310].

В 1812 году армия Наполеона была настолько велика, что ему пришлось предоставить маршалам большую свободу. Теперь же, когда под его началом оказались 70 000 человек, он руководил ими лично и непосредственно, как когда-то в Италии. Таланты Бертье и еще семи маршалов (Нея, Лефевра, Виктора, Мармона, Макдональда, Удино и Мортье) Наполеон теперь смог применить во многом так же, как около десятилетия тому назад, когда некоторые из них были генералами: каждый имел под своим командованием от 3000 до 5000 солдат. (Бернадот и Мюрат теперь воевали против него, Сен-Сир был в плену, Журдан, Ожеро и Массена командовали военными округами, Сульт и Сюше находились на юге, а Даву был осажден в Гамбурге.)

26 января у Витри-ле-Франсуа, приняв командование всего над 36 000 солдат при 136 орудиях, Наполеон приказал Бертье раздать 300 000 бутылок шампанского и коньяка: «Лучше мы это выпьем, чем враг». Увидев, что Блюхер сильно выдвинулся вперед, а Шварценберг слегка изменил маршрут, в полдень 29 января Наполеон атаковал Силезскую армию у Бриенна{2662}. «Я не узнал Бриенн, – позднее рассказал Наполеон. – Все выглядело по-другому, даже расстояния будто уменьшились»{2663}. Единственным знакомым местом оказался дуб, под которым он когда-то читал «Освобожденный Иерусалим» Тассо.

Проводником Наполеону служил местный викарий, один из его прежних наставников, ехавший на лошади Рустама и убитый ядром рядом с императором{2664}. Французы внезапной атакой захватили замок в Бриенне (причем Блюхер со своим штабом едва не попал в плен), удержали его, отразив решительные контратаки русских, и это помогло Наполеону одержать победу. «Поскольку битва началась только за час до наступления темноты, мы дрались всю ночь, – сообщал Наполеон военному министру Кларку. – Если бы у меня были солдаты постарше, я добился бы большего… но с теми, что у меня есть, будем считать, что нам и так повезло»{2665}. Он стал уважать своего противника Блюхера и говорил о нем: «Если он бывал бит, то уже через мгновение неизменно оказывался готовым к бою»{2666}. Во время возвращения Наполеона в Мезьер, в ставку, казаки подобрались к нему настолько близко, что один русский попытался ударить его пикой, но был застрелен Гурго. «Было очень темно, – вспоминал Фэн, – и в неразберихе ночного лагеря один отряд мог рассмотреть другой только в свете бивуачных костров»{2667}. Наполеон подарил Гурго саблю, которую носил при Монтенотте, Лоди и Риволи.

Когда после боя Наполеон оценил положение, выяснилось, что армия потеряла 3000 человек, а Удино получил еще одно ранение. Пруссаки, отходя от Бриенна к Бар-сюр-Об, на равнине между двумя городами соединились с некоторыми отрядами Шварценберга. Наполеон не мог избежать сражения, поскольку главный путь отхода был отрезан: мост через реку Об в Лемоне ранее уничтожили, чтобы остановить продвижение Блюхера к Труа. Хотя с прибытием корпуса Мармона армия увеличилась до 45 000 человек, Наполеон оставался на месте на день дольше необходимого, и 1 февраля у Ла-Ротьера, примерно в 5 километрах от Бриенна, был атакован на открытой местности 80 000 солдат союзников. Французы удержали деревню до темноты, но Наполеон потерял почти 5000 солдат (союзники – больше), а этого он не мог себе позволить. Кроме того, французы потеряли 73 орудия и были вынуждены отступить. Наполеон заночевал в Бриеннском замке и приказал по наспех починенному мосту в Лемоне отходить к Труа. На следующий день Наполеон в письме Марии-Луизе потребовал не ходить в Оперу на «Орифламму»: «Пока земли империи занимает враг, вы не должны посещать никаких спектаклей»{2668}.

После Ла-Ротьера союзники сочли, что Наполеон отходит к Парижу, и снова разделили свои силы. Шварценберг отправился на запад по долинам рек Об и Сены, а Блюхер параллельным маршем, на 48 километров севернее, двинулся к долинам Марны и Пети-Морен. Их армии были слишком велики, чтобы продвигаться совместно, и Наполеон ловко действовал в зазоре между ними. О следующих четырех сражениях Веллингтон высказался, рассуждая о кампании 1814 года, так: они «в большей степени, нежели что-либо другое, дали мне представление об его гении. Если бы он следовал этому плану чуть дольше, то, по моему мнению, удержал бы Париж»{2669}.

«Повсюду неприятельские войска ведут себя ужасным образом, – писал Наполеон Коленкуру из оставляемого Бриенна. – Население укрывается в лесах, и в деревнях теперь не встретить крестьян. Враги съедают все, отнимают у крестьян всех лошадей, скот, одежду и тряпье; они избивают всех, и мужчин и женщин, и чинят насилие»{2670}. Разумеется, Коленкур, участвовавший в походе в Россию, прекрасно знал военные обыкновения, в том числе французские. Может, это письмо написано ради истории? Из следующего предложения становится ясно его намерение: «Картина, только что виденная мною собственными глазами, с легкостью покажет вам, сколь сильно я желаю как можно скорее избавить свой народ от этого состояния мучений и страданий, поистине ужасного»{2671}. Таким образом, Наполеон предложил Коленкуру гуманитарный довод в пользу принятия достойных условий (если таковые будут предложены) на мирных переговорах, открывшихся 5 февраля в Шатийон-сюр-Сен[311].

Шатийонский конгресс продолжался до 5 марта. Союзники, понимая, что в силу численного перевеса стали хозяевами положения, отозвали свое пожелание, чтобы Франция вернулась в «естественные» пределы (о чем шла речь во Франкфурте), и, предводительствуемые английским уполномоченным лордом Абердином, потребовали, чтобы Франция вернулась к границам 1791 года, то есть осталась вовсе без бельгийских земель. При коронации Наполеон поклялся «поддерживать целостность территории республики» и стремился сдержать обещание. «Как можете вы ждать, что я подпишу этот договор и так нарушу присягу? – спросил он у Бертье и Маре, призывавших заключить мир даже на этих тяжелых условиях. – Невиданные несчастья исторгли у меня обещание отказаться от завоеваний, мною самим сделанных, но как я могу отказаться от завоеваний, сделанных прежде меня? Предать оказанное мне полное доверие? После пролитой крови и одержанных побед оставить Францию в пределах меньших, чем принял ее? Никогда! Могу ли я сделать это, не заслужив имени предателя и труса?»{2672}





По позднейшему признанию Наполеона, он чувствовал, что не может расстаться с Бельгией, поскольку «французский народ позволит [ему] остаться на престоле только как завоевателю». Франция, по его словам, напоминает «воздух, закачанный в слишком маленький компас, взрыв которого подобен грому»{2673}. Вопреки совету Бертье, Маре и Коленкура, Наполеон положился на разобщенность союзников и патриотизм французов (хотя почти не располагал доказательствами того или другого) и продолжил борьбу. Теперь, когда его солдаты жили за счет соотечественников, он жаловался, что «войска, вместо того чтобы быть защитниками страны, становятся ее бичом»{2674}.

6 февраля во дворе Тюильри золотой запас погрузили в повозки и тайно вывезли из Парижа. Виван-Денон попросил разрешения убрать из Лувра картины, но Наполеон не позволил, чтобы избежать деморализации. Пытаясь приободрить Марию-Луизу, он написал ей в 4 часа того дня: «Мне жаль слышать, что ты волнуешься; не унывай и будь весела. Я в превосходном здравии, а мои дела, хоть они не блестящи, все же не в плачевном состоянии; в последнюю неделю они пошли на лад, и я, с божьей помощью, надеюсь добиться благоприятного исхода»{2675}.

На следующий день он написал Жозефу: «Горячо надеюсь, что до отъезда императрицы не дойдет», поскольку «ужас и отчаяние населения могут иметь пагубные, трагические последствия»{2676}. Позднее в тот же день Наполеон написал: «Париж не в такой беде, как думают паникеры. Злой гений Талейрана и те, кто стремился усыпить нацию, помешали мне призвать ее к оружию – но посмотри, к чему это привело!»{2677} Наполеон наконец разгадал Талейрана, который вместе с Фуше планировал переворот в Париже и открыто обсуждал с союзниками условия капитуляции[312]. Наполеон не мог заставить себя признать, что апатия французов перед угрозой вторжения есть симптом потери нацией интереса к войне. В письме Камбасересу о новой мании служить сорокачасовые молебны об избавлении от союзников Наполеон вопрошал: «Парижане что, спятили?» Жозефу он написал: «Если эти ужимки продолжатся, мы все устрашимся смерти. Давно известно, что попы и врачи делают смерть болезненной»{2678}.

Все деятели, планировавшие свергнуть Наполеона, – Талейран, Лене, Ланжюине, Фуше и так далее – прежде переходили в оппозицию или предавали его, но он не бросил их за решетку, тем более не казнил. В этом отношении Наполеон напоминал своего кумира Юлия Цезаря: его погубили люди, к которым он проявил милосердие и не предал узаконенному убийству, которое Сулла широко практиковал до Цезаря, а Октавиан Август – после него.

Когда в Шатийоне сгустились тучи, Наполеон задумался о смерти. В письме Жозефу от 8 февраля, рассуждая о вероятном падении Парижа, он утверждал: «Когда до этого дойдет, меня уже не станет; следовательно, это меня не касается. Повторяю: покуда я жив, Париж не будет занят»{2679}. Жозеф ответил (чем не слишком помог): «Если желаешь мира, добейся его любой ценой. Если не можешь, тебе остается храбро погибнуть, как погиб последний император Константинополя»{2680}. (Константин XI Палеолог пал в бою в 1453 году, когда турки-османы захватили его столицу.) Наполеон возразил брату: «Дело не в этом. Я просто ищу способ разбить Блюхера. Он наступает по дороге со стороны Монмирай. Я разобью его завтра»{2681}. Так и произошло – и происходило снова и снова: Наполеон одержал ряд стремительных побед, очень близких во времени и пространстве, но тем не менее это были отдельные сражения.

Оставив Виктора в Ножан-сюр-Сен, а Удино – в Брэ, Наполеон с Неем и Мортье двинулся на север, к Сезанну, и по пути соединился с Мармоном. Силезская армия по-прежнему двигалась параллельно Богемской, но гораздо быстрее. Уйдя слишком далеко вперед, она подставила под удар Наполеона не только свой фланг, но даже почти тыл. Он держался между двумя армиями союзников. Увидев, что у русских нет кавалерии и они оторваны, Наполеон 10 февраля ударил в их открытый фланг и обрушился на центр растянувшейся армии Блюхера. При Шампобере французы, сами потеряв всего 600 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, уничтожили большую часть корпуса генерала Захара Олсуфьева и взяли в плен целую бригаду. Тем вечером в Шампобере Наполеон пообедал в трактире с Олсуфьевым и отослал Марии-Луизе его шпагу с письмом: «Распорядись о салюте у Дома инвалидов и о том, чтобы новости были оглашены во всех увеселительных заведениях… К полуночи я собираюсь быть в Монмирай»{2682}. Хор театра «Опера», где давали «Армиду» Жана-Батиста Люлли, спел «Победа за нами».

11 февраля генерал фон Остен-Сакен, отойдя от Трахенбергского плана, напал на самого Наполеона у Марше (на плато Бри над долиной реки Пети-Морен)[313]. Ней оградил от неприятеля Марше, Мортье и Фриан контратаковали русских у Л’Эпин-о-Буа, а кавалерия Гюйо зашла им в тыл и обратила русских и пруссаков в бегство. Это классический прием Наполеона: разбить главные силы противника (в данном случае Остен-Сакена), одновременно сдерживая его второстепенные силы (Йорка). Наполеон провел ночь на ферме Грено, где, по воспоминанию Фэна, «убрав трупы, устроили штаб»{2683}.

Наполеон, отправляя в 20 часов письмо супруге, распорядился устроить в Париже салют из 60 орудий в честь того, что он захватил «всю их артиллерию, взял 7000 пленных, более 40 пушек и ни один солдат этой разбитой армии не спасся»{2684}. (В действительности французам досталось 1000 пленных и 17 орудий.)

На самом деле многие солдаты Остен-Сакена и Йорка спаслись: на следующий день, когда Наполеон напал на них у Шато-Тьерри, соотношение сил (2: 3) было не в его пользу. Заметив на оконечности правого фланга союзников изолированную русскую бригаду, Наполеон послал немногочисленную конницу растоптать ее. Это французы и сделали, взяв у врага еще 14 орудий{2685}. Макдональд не сумел захватить мост в Шато-Тьерри, и это позволило союзникам спастись на северном берегу Марны. Отсюда Наполеон написал императрице: «Весь день я провел в седле, мой друг [ma bonne] Луиза». И прибавил еще одно пропагандистское сообщение: «Мое здоровье в полнейшем порядке»{2686}. Несмотря на победы над Силезской армией, ничто не могло помочь корпусам Удино (25 000) и Виктора (14 000) удержать пять мостов на Сене и помешать перейти реку 150-тысячной Богемской армии Шварценберга{2687}.

14 февраля Наполеон записал на свой счет еще одну победу над Блюхером – при Вошане. В 3 часа, оставив Мортье в Шато-Тьерри, Наполеон вернулся на помощь Мармону, которого Блюхер вынудил отступить от Этожа к Монмирай. Внезапная атака 7000 гвардейских кавалеристов вынудила Блюхера и Клейста отойти к Жанвийе, где Груши ударил им во фланг, а 50 орудий Друо довершили разгром. Это оградило Марну от посягательств Силезской армии, рассеянной, но не «уничтоженной» (как утверждалось в официальном бюллетене).

Теперь Наполеон поспешно выступил против Богемской армии, которая оттеснила Удино и Виктора от мостов через Сену, продвигалась вглубь Франции и уже захватила Немур, Фонтенбло, Море и Нанжи[314]. Повсюду города – это явилось верным признаком деморализации французов – стали сдаваться даже небольшим отрядам союзников. Лангр и Дижон капитулировали без боя. Эпиналь заняли 50 казаков, Макон – 50 гусар, Реймс – полурота, Нанси – разведчики Блюхера, а сдачу Шомона принял один-единственный кавалерист{2688}. Надеждам Наполеона на народное восстание против захватчиков и партизанскую войну, как в Испании и России, не суждено было сбыться.

Наполеон, остановившись лишь для того, чтобы отправить в Париж 8000 пленных русских и пруссаков, которых велено было провести по бульварам и так подкрепить свое (вполне достоверное) заявление о четырех победах за пять дней – при Шампобере, Монмирай, Шато-Тьерри и Вошане, в 10 часов 15 февраля покинул ставку в Монмирай, стремясь соединиться с корпусами Виктора и Удино в Гине, в 40 километрах юго-восточнее Парижа. К вечеру 16 февраля Наполеон с армией перекрыл главную дорогу к столице. Выяснив, что части Шварценберга растянулись более чем на 80 километров, он решил разбить их по отдельности и написал Коленкуру: «Я готов прекратить войну и позволить неприятелю с миром вернуться домой, если он подпишет предварительные Франкфуртские условия»{2689}. Поскольку лорд Абердин по-прежнему не соглашался на удержание французами Антверпена, война продолжилась.

17 февраля Наполеон двинулся к Нанжи, где стояли три русские дивизии. Он атаковал (с Келлерманом на левом фланге и генералом Мишо – на правом), прорвал каре русских и добил их пушками Друо. Затем, чтобы удержать мосты через Сену, Наполеон разделил силы у развилки дорог в Нанжи. Виктор устремился к мосту в Монтро (19 километров к югу) и по пути, у Вильнёва, атаковал баварскую дивизию, но из-за изматывающего марша и многодневных боев не сумел сполна воспользоваться достигнутым преимуществом. Наполеон заменил Виктора генералом Этьеном-Морисом Жераром (редкий для него случай не совсем понятного назначения), унизил генерала Гюйо перед его подчиненными и распорядился предать военному суду генерала Александра Дижона, когда у его батареи кончились боеприпасы. «Наполеон действовал с такой суровостью, которая его самого поражала, – писал его сторонник барон Фэн, – но которую он считал неизбежной в нынешних навязанных обстоятельствах»{2690}. Военные приказы всегда звучат резко, и Наполеон часто бывал груб со старшими командирами – людьми храбрыми и исполнительными, хотя и разных способностей. Но даже теперь он обдумывал положение не без юмора. «Если удача будет и дальше благоволить нам, – написал он Евгению Богарне, – то мы сумеем сохранить Италию. Может быть, тогда неаполитанский король снова переметнется»{2691}.

Прибыв в 15 часов 18 февраля (день выдался солнечным, безоблачным) с гвардией в Монтро у слияния Сены и Ионны, Наполеон поставил батареи на высотах Сюрвиль. Французы расстреляли картечью пехоту союзников, вступившую на мосты, и помешали вюртембергским инженерам их разрушить. (Со стороны реки высоты выглядят как пригорок, однако они господствуют над городом, и, стоя теперь там, где Наполеон разместил свои орудия, сразу это понимаешь.) Австрийцев атаковал генерал Луи Юге-Шато, однако те отбили удар, а сам Юге-Шато погиб. Тогда Наполеон бросил в атаку кавалерию во главе с генералом Пажолем, и та, грохоча по крутой, мощенной булыжником дороге, пронеслась по мостам и ворвалась в город[315]. «Я доволен вами, – сказал император Пажолю (это засвидетельствовал полковник Юбер Бьо, адъютант генерала). – Если бы все мои генералы служили мне так, как вы, враг не явился бы во Францию. Ступайте и позаботьтесь о своих ранах, а когда вы поправитесь, я дам вам десять тысяч сабель, чтобы передать баварскому королю привет от меня!.. Если позавчера утром мне предложили бы за мосты в Монтро четыре миллиона франков, я бы не задумываясь согласился»{2692}. (Позднее Бьо сказал Пажолю, что в таком случае император мог бы дать ему хотя бы миллион в награду.)

На следующий день Наполеон не поверил Коленкуру, сказавшему, что австрийцы уже в Мо, но это было правдой. Теперь пушки Остен-Сакена отчетливо слышали в самом Париже. Впрочем, русский командующий, узнав, что Наполеон намеревается снова напасть на Блюхера, отвел войска{2693}. В тот день Наполеон попенял министру полиции – обычно надежному Савари – за то, что он позволил парижским газетам печатать стихи, прославляющие его военный талант, ведь он раз за разом разбивает армии численностью втрое больше собственной. «Вы там, в Париже, должно быть, обезумели, если говорите такое в то время, когда я твержу, что у меня 300 000 солдат, – писал Наполеон (в действительности при Монтро командовавший лишь 30 000). – Один из первых принципов военного искусства заключается в том, чтобы преувеличивать свои силы. Но как заставить уяснить это поэтов, стремящихся польстить мне и национальному самолюбию?»{2694} Монталиве, написавшему, что французы жаждут мира, Наполеон ответил: «Вы и [Савари] знаете о Франции не больше, чем я о Китае»{2695}.

21 февраля Наполеон, отчаянно пытаясь расколоть силы союзников, в письме императору Францу попросил «безотлагательно» вернуться к Франкфуртским условиям мира и назвал Шатийонские условия «осуществлением мечты Берка, желавшего исчезновения Франции с карты Европы. Но нет таких французов, которые не предпочтут смерть условиям, делающим их рабами Англии». Кроме того, Наполеон пугал австрийцев призраком сына Георга III, протестанта, на бельгийском престоле{2696}. Как и прежде, это ни к чему не привело.

Наполеона заботило, что Ожеро, которого он назначил командующим Ронской армией и который явно утратил надежду на победу, так и не проявил себя в этой кампании, хотя и получил в подкрепление войска из Испании. Наполеон писал ему в Лион: «Если вы все еще тот Ожеро, что и при Кастильоне, оставайтесь командующим. Но если вас тяготят ваши шестьдесят лет, передайте командование своему старшему подчиненному»{2697}. Это лишь оттолкнуло и без того разочарованного старого солдата, который не пошел на север и вместо этого, оставив Лион, отступил к Валансу. 21 февраля в Ножан-сюр-Марн Удино и Ней заговорили с Наполеоном о мире, и эта беседа кончилась разносом и приглашением к обеду. Но, когда Веллингтон перешел реку Адур и 27 февраля наголову разбил Сульта при Ортезе, стратегическая обстановка стала отчаянной{2698}.

24–28 февраля граф де Флао вел в Люзиньи переговоры, которые, как надеялся Наполеон, должны были завершиться возвращением к франкфуртским условиям мира. При этом он настаивал, чтобы военные действия продолжались. Он заявил Фэну, что «не собирается связывать себя этими переговорами», как случилось годом ранее, во время Плесвицкого перемирия. 1 марта 1814 года союзники заключили Шомонский трактат, обязавшись не вступать с Наполеоном в сепаратные переговоры, выставить по 150 000 солдат для его свержения, а после войны лишить Францию влияния в Швейцарии, Италии, Бельгии, Испании и Голландии.

Мария-Луиза в момент, когда империя ее мужа оказалась на грани катастрофы, показала себя легкомысленной женщиной, мало приспособленной к тяготам и невзгодам. «Я не получаю от императора вестей, – записала она в дневнике. – Он так непостоянен в этом отношении. Вижу, он забывает обо мне». Судя по ответам Наполеона на банальности в письмах жены (о придворных сплетнях, объяснениях с воспитательницей короля Римского, вопросах этикета и так далее), она или не замечала, или игнорировала бедствия вокруг себя. Кажется, она сосредоточилась на щебете попугая, подаренного фрейлиной герцогиней Монтебелло (вдовой Ланна), чтобы заглушить грохот гибнущей империи и гром войны между своими отцом и мужем. Мария-Луиза и ее фрейлины щипали корпию для перевязки раненых, но всерьез ее занимали рисование, вышивание, музыка, карты и цветы. Она спросила у мужа даже, нельзя ли ей вести переписку с Каролиной Мюрат. «Мой ответ – нет! – отрезал Наполеон. – Она непозволительно поступила со мной, тем, кто сделал из полного ничтожества королеву»{2699}. 2 марта Наполеон попытался поручить Марии-Луизе некоторую полезную работу: организацию передачи военным госпиталям 1000 соломенных тюфяков, носилок, простыней и одеял из дворцов в Фонтенбло, Компьени, Рамбуйе и тому подобного. В письме он прибавил, что преследует «очень уязвимых» пруссаков, а на следующий день ошибочно сообщил ей о то, что «Bulcher» (так в тексте) ранен{2700}.

6 марта Виктор (после несправедливого понижения Наполеон дал ему дивизию Молодой гвардии) занял высоты, господствующие над городом Краон (в 88 километрах северо-восточнее Парижа), несмотря на то что их прикрывали три оврага и русские с 60 орудиями. На следующий день там же Наполеон попытался – неудачно – обойти противника с обоих флангов, и в итоге атаковал русский авангард армии Блюхера в лоб. Активное использование Друо 88-пушечной батареи и скрытный выход Нея на правый фланг принесли Наполеону успех. Сражение (оно оказалось одним из самых кровопролитных в ту кампанию) разворачивалось на плато Шмен-де-Дам, от фермы Юртебиз до деревни Серни, с 11 часов, когда была захвачена ферма, до 14:30. Из-за чрезвычайной узости фронта – примерно ширина поля (3,2 километра) – обе стороны понесли заметные потери. Глядя сейчас на безмятежный, заросший маками луг, невозможно вообразить упорное сопротивление русских, сумевших беспрепятственно отступить – настолько изможденными оказались французы. При Краоне была одержана победа, но, когда известия достигли Парижа, котировки на бирже упали: стало понятно, что война затягивается{2701}.

На следующий день противники отдыхали и перегруппировывали силы. 9 и 10 марта Наполеон напал на главные силы прусской армии при Лаоне. (Хорошо укрепленная столица департамента Эна, в 137 километрах к северо-востоку от Парижа.) Со стен Лаона прусские и русские офицеры наблюдали за сражением. Поле боя целиком видно и теперь. В отличие от условий Аустерлица, солнце к 11 часам прогнало туман с равнины, и это позволило штабу Блюхера оценить численность войск Наполеона всего в 21 000 человек пехоты и 8000 кавалерии (против 75 000 пехотинцев и 25 000 кавалеристов у союзников), хотя артиллерии у французов было больше. Противник, однако, столь высоко ценил способности Наполеона-тактика, что заподозрил хитрость и не стал контратаковать в полную силу французов, несмотря на такое численное превосходство.

Мармон с 9500 солдатами и 53 орудиями находился всего в 6,4 километра, однако, вероятно, не слышал звуки сражения на равнине и не пришел императору на помощь. Мармона, из-за его поведения в дальнейшем, обвиняли в предательстве при Лаоне, но на поле боя дул сильный западный ветер, который мог унести шум. Однако ничто не оправдывает Мармона и его штаб в другом: вечером 9 марта они не расставили часовых, а ночью прусский корпус Йорка и Клейста неожиданно напал на лагерь и совершенно рассеял французов. На следующий день Наполеон решил возобновить атаки и лишь в 15 часов понял, что ему противостоят многократно превосходящие силы союзников. Он потерял 4000 убитыми и ранеными, 2500 пленными, а также 45 орудий.

Хотя к вечеру 10 марта численность его армии сократилась с 38 500 (вместе с частями Мармона) до менее чем 24 000 человек, Наполеон продемонстрировал удивительную гибкость и немедленно отправился к Реймсу, рассчитывая нарушить линии сообщения союзников. Увы, в тот же день забота о линиях сообщения сделалась излишней: в ставку царя доставили письмо Талейрана, сообщавшего, что Жозеф в Париже пренебрег приготовлениями к осаде, и призвавшего союзников идти прямо к столице.

Последняя измена Талейрана совсем не стала неожиданной (он готовил ее уже пять лет, с тех пор как Наполеон назвал его «дерьмом в шелковых чулках»), но 11 марта Наполеону дали понять, что его собственный брат совершает предательство более интимного характера: судя по всему, он пытался соблазнить императрицу. «Король Жозеф говорит мне очень назойливые вещи», – признавалась Мария-Луиза герцогине Монтебелло{2702}.

Наполеон, находившийся тогда в Суассоне, явно встревожился. «Я получил твое письмо», – инструктировал он императрицу.


Не будь с королем слишком запросто; держи его на расстоянии, не позволяй входить в личные покои, принимай его церемонно, как и Камбасереса, в гостиной не позволяй ему изображать советчика в отношении твоего поведения и образа жизни… Когда король попытается дать совет (это не его забота, ведь я неподалеку от тебя)… будь холодна с ним. Веди себя с королем очень сдержанно; никакой близости. Всегда, когда можно, говори с ним в присутствии герцогини и у окна{2703}.


Пытался ли Жозеф сыграть роль Бервиля из «Клиссона и Эжени»? Наполеон, заподозрив это, на следующий день написал императрице:


Суждено ли мне быть преданным королем? Меня это не удивило бы – но и не повредило моей стойкости; единственное, что может поколебать ее, – если ты имела какие-либо сношения с ним за моей спиной и если ты больше не та, какой была со мной. Не доверяй королю. Он пользуется дурной славой у женщин и имеет притязания, вошедшие у него в привычку в Испании… Повторяю, не доверяй королю и держись от него подальше… Все это изрядно угнетает меня; мне нужно, чтобы члены моей семьи ободряли меня и содействовали мне, но, как правило, я не получаю от них ничего, кроме неприятностей. От тебя, однако, это было бы и неожиданно, и непереносимо{2704}.


Самому Жозефу Наполеон писал: «Если хочешь получить мой престол, возьми его, но я прошу тебя лишь об одном одолжении – оставь мне сердце и любовь императрицы… Если хочешь смутить покой императрицы-регента, дождись моей смерти»[316]{2705}. Стал ли Наполеон параноиком? Жозеф прекратил посещать своих любовниц маркизу де Монтеэрмосо и графиню Сен-Жан д’Анжели, а через год Мария-Луиза и в самом деле изменила Наполеону с австрийским генералом{2706}. Мармон отмечал, насколько высокомерным и оторванным от реальности к тому времени стал Жозеф, считавший, что Наполеон в 1813 году «из ревности» отстранил его от испанских дел, и настаивавший, что он способен успешно править Испанией «без армии, без своего брата», будучи признанным остальной Европой{2707}. Подобные суждения (если Мармон их не выдумал), конечно, совершенно ошибочны.

16 марта Наполеон отдал Жозефу особое распоряжение: «Что бы ни случилось, ты не должен допустить, чтобы императрица и римский король попали в руки неприятеля… Не покидайте моего сына и постоянно помните о том, что я скорее готов видеть его в Сене, нежели в руках врагов Франции. Судьба Астианакта в качестве пленника греков всегда представлялась мне несчастнейшей судьбой истории»[317]{2708}. По Еврипиду и Овидию, Астианакта, малолетнего сына троянского царевича Гектора, сбросили с городской стены; согласно Сенеке, он спрыгнул сам. «Поцелуй моего сына, – менее мелодраматически написал в тот же день Наполеон Марии-Луизе. – Все, что ты рассказываешь мне о нем, позволяет надеяться, что я увижу его сильно подросшим; ему скоро исполнится три года»{2709}.

Взяв 13 марта штурмом Реймс, 20 и 21 марта Наполеон встретился с русско-австрийской армией Шварценберга у Арси-сюр-Об. Это сражение стало четвертым и последним оборонительным сражением в его карьере. Наполеон, располагавший всего 23 000 человек пехоты и 7000 кавалерии, считал, что ему противостоит арьергард союзников, но в полях за мостом через быструю светло-коричневую реку ждала Богемская армия (более 75 000 солдат). В кампанию 1814 года Наполеон за 65 дней покрыл более 1600 километров и останавливался на ночлег в 48 местах, но, несмотря на эту активность, поражения и при Ла-Ротьере, и при Лаоне, и 21 марта при Арси-сюр-Об обусловлены его задержкой на одном месте, как при Арси. «Я искал славной смерти, пядь за пядью отстаивая землю моей страны, – вспоминал Наполеон о сражении, в котором гаубичный снаряд оторвал ноги его лошади, но не повредил ему самому. – Я сознательно испытывал судьбу. Ядра летали вокруг, пробивали мою одежду, но я остался невредим»{2710}. Впоследствии он часто называл Арси-сюр-Об, наряду с Бородином и Ватерлоо, местом, где охотнее всего предпочел бы погибнуть.

21 марта Наполеон направился в Сен-Дизье, где снова рассчитывал перерезать линии сообщения союзников. Если бы Париж смог продержаться достаточно времени, он напал бы на них с тыла. Но хватило бы у парижан мужества выдержать осаду – или они сдались бы, как остальная Франция? В тот же день Ожеро позволил австрийцам занять без боя Лион. Наполеон тем не менее надеялся, что парижские рабочие и Национальная гвардия забаррикадируют улицы и не пустят союзников. 24 марта он сказал Коленкуру: «Только шпага может уладить этот конфликт. Так или иначе»{2711}.

23 марта союзники перехватили курьера с письмом Наполеона Марии-Луизе. Император сообщал супруге, что идет к Марне, намереваясь «оттеснить врага как можно дальше от Парижа и приблизиться к [своим] позициям». Досталось врагу и письмо Савари, умолявшего Наполеона вернуться в Париж, так как режим рушился и против него открыто составлялись заговоры{2712}. Это укрепило высшее командование союзников в решении идти на Париж. Послав легкую кавалерию к Бар-сюр-Об, а гвардию – к Бриенну, Наполеон торопил солдат как мог, но, хотя на следующий день он в стычках у Сен-Дизье рассеял тучи русской кавалерии, главные силы союзников устремились на удручающе плохо готовый к обороне Париж{2713}. В отсутствии у столицы надежных укреплений был виноват Наполеон, позднее это целиком признавший. Он собирался поставить дальнобойную батарею на Триумфальной арке и Храме Победы на Монмартре, но ничего этого сделано не было{2714}.

27 марта Макдональд переслал Наполеону экземпляр неприятельского приказа по войскам, в котором говорилось, что Мармон и Мортье 25 марта были разбиты при Фер-Шампенуазе. Наполеон не мог в это поверить и, взглянув на дату – 29 марта, предположил, что документ, вероятно, пропаганда. Антуан Друо (Наполеон за хорошие советы прозвал его «мудрецом Великой армии») указал на ошибку печатника, перепутавшего «6» и «9». «Совершенно верно! – удостоверившись, воскликнул Наполеон. – Это все меняет»{2715}. Теперь ему нужно было любой ценой попасть в Париж. Тем вечером Наполеон отдал приказ выступать из Сен-Дизье к Труа. Его левый фланг прикрывала Сена, а на правом он приготовился ударить по Блюхеру.

Ночью 28 марта Жозеф, совершенно потерявший голову, долго пытался убедить регентский совет в том, что Наполеон желает переезда императрицы и правительства из столицы в Блуа, на Луару. В подтверждение он ссылался на письмо месячной давности, уже дважды замененное другими распоряжениями. Его поддержали Талейран (он уже обдумывал состав временного правительства, которое возьмет власть после Наполеона), Камбасерес (цареубийца, не желавший попасть в руки Бурбонов), Кларк (которого Людовик XVIII вскоре сделал пэром Франции) и сама императрица, «которой не терпелось сбежать»{2716}. Савари, Паскье и президент Законодательного корпуса [Клод-Амбруаз Ренье], герцог де Масса, считали, что императрице следует остаться в Париже ради более выгодных для себя и сына условий сдачи, а Гортензия предупредила Марию-Луизу: «Оставляя Париж, вы теряете корону». Тем не менее в 9 часов 29 марта кортеж императрицы с 1200 солдатами Старой гвардии двинулся в Рамбуйе и достиг Блуа 2 апреля{2717}. Камбасерес «с несколькими верными друзьями, которые не покинули его», увез в Блуа государственные печати в большой шкатулке красного дерева{2718}.

30 марта 1814 года, в среду, когда Наполеон двинулся из Труа через Санс к Парижу так быстро, как только могли идти его солдаты, на Монмартре и в других парижских предместьях 30 000 прусских, 6500 вюртембергских, 5000 австрийских и 16 000 русских солдат под командованием Шварценберга вступили в бой с 41 000 солдат Мармона и Мортье. Жозеф, выпустив 29 марта воззвание («Возьмемся же за оружие, защитим город, его памятники, его богатства, его женщин и детей, все, что нам дорого»), на следующий день, когда начались бои, уехал из Парижа{2719}. Хотя шансы Мармона и Мортье были не так уж малы, они сочли положение безвыходным и поддались угрозам Шварценберга разрушить Париж. На следующее утро в 7 часов они начали переговоры о сдаче города{2720}. Мортье отвел корпус к юго-западу от города, а Мармон в ближайшие дни оставил своих 11 000 человек без движения. Видя приближение врага, управлявший Домом инвалидов престарелый маршал Серюрье проследил за уничтожением и сокрытием трофеев, в том числе 1 417 вражеских знамен, а также шпаги и шарфа Фридриха Великого.

30 марта после 22 часов император приехал на почтовую станцию Le Coeur de France в Жювизи-сюр-Орж, в 23 километрах от Парижа. Вскоре генерал Бельяр известил Наполеона о сдаче Парижа всего после суток вялых боев. Наполеон вызвал Бертье, забросал вопросами Бельяра и посетовал: «Если бы я приехал быстрее, все было бы спасено»{2721}. Вымотанный, он просидел дольше четверти часа, обхватив голову руками[318]{2722}. Наполеон решил было пойти на Париж вне зависимости от обстановки в столице, но генералы его отговорили{2723}. Так Наполеон стал первым со времен английской оккупации 1420–1436 годов французским монархом, потерявшим свою столицу. Он отправил Коленкура в Париж просить мира и поехал в Фонтенбло, куда прибыл 31 марта в 6 часов утра. Там же в лесу устроили сожжение знамен и уничтожение «орлов» (некоторые избежали гибели и теперь выставлены в парижском Музее армии){2724}.

1 апреля союзнические армии вступили в Париж через ворота Сен-Дени, с белыми лентами на оружии и зелеными ветками на киверах. Горожане приветствовали их с энтузиазмом, обычным для встречи победоносной армии. Особенное отвращение Лавалетту внушил вид «женщин, разодетых, как на праздник, почти обезумевших от радости, размахивавших платками и кричавших: “Да здравствует император Александр!”»{2725}.

Войска Александра встали лагерем на Елисейских полях и Марсовом поле. Не было никаких признаков того, что парижане желают сжечь город, не уступая его врагу, как поступили русские с Москвой всего восемнадцать месяцев назад. О непостоянстве остальных провинций можно судить по поведению миланской депутации, направленной в Париж для поздравления «великого Наполеона» с победой над всеми его врагами. Подъезжая к столице и узнав об осаде, делегаты двинулись дальше и поздравили союзников «с падением тирана»{2726}.

30 марта 1814 года (через пятнадцать лет после 18 брюмера, когда он поддержал Наполеона) Талейран устроил переворот. Временное правительство в Париже немедленно открыло с союзниками переговоры о мире{2727}. Хотя царь Александр рассматривал альтернативы изгнанным Бурбонам, в том числе воцарение во Франции Бернадота, Орлеанского дома и даже короля Римского – при регенте, Талейран убедил его и союзных монархов признать права Людовика XVIII на престол.

Во временное правительство вошел и цареубийца Фуше. 2 апреля сенат принял сенатусконсульт, низложив Наполеона и предложив престол «Людовику-Ксавье де Бурбону». Также временное правительство освободило военных от клятвы верности Наполеону. Когда документ дошел до войск, старшие офицеры восприняли его всерьез, но большая доля их подчиненных отнеслась к нему с презрением{2728}. (Конечно, можно усомниться в значении клятв; сам Наполеон присягал и Людовику XVI, и республике.)

В Фонтенбло Наполеон оценил свое положение. Он все еще предпочел бы идти к Парижу, но против этого единодушно возражали Маре, Савари, Коленкур, Бертье, Макдональд, Лефевр, Удино, Монсей и Ней, хоть последний и не говорил с императором грубо и откровенно, как утверждали позднее){2729}. Некоторые одобряли воссоединение с императрицей в Блуа. Парадоксально, но маршалы не настаивали на отречении Наполеона ни после разгрома в России в 1812 году, ни после Лейпцига (1813), однако теперь, когда он побеждал даже численно превосходящего противника, они высказались за это. Маршалы твердо напомнили Наполеону о неоднократных его обещаниях действовать в интересах Франции{2730}. Наполеон подозревал, что они подталкивают его к отречению, чтобы удержать пожалованные им замки и богатства, и в горькие минуты упрекал их в этом.

Хотя в 1814 году Наполеон требовал от некоторых маршалов (Макдональда, Удино, особенно Виктора) немыслимого и отчитывал их, если им удавалось лишь невозможное, их поведение не объясняется эгоизмом. Ни один маршал не понимал, как в нынешнем стратегическом положении можно выиграть войну, даже продолжив ее на французской территории. Поскольку отречение Наполеона представлялось им единственным способом закончить кровопролитие, они призвали императора – со всем почтением – именно к этому. Наполеон провел смотр Старой гвардии и других войск, которые 3 апреля встретили предложение идти на Париж криками «Да здравствует император!», но маршалы понимали, что силы уже не были равны (если во время этой кампании они вообще были сопоставимы){2731}. Макдональд в мемуарах утверждал, что он не желал французской столице участи Москвы{2732}. Ней и Макдональд призывали Наполеона отречься немедленно, чтобы успеть добиться установления регентства, и Наполеон отправил в Париж их, а также Коленкура, выяснить, возможно ли это еще. Тем не менее 4 апреля Мармон привел свой корпус со всем оружием и припасами прямо в союзнический лагерь и капитулировал. После этого царь потребовал безусловного отречения Наполеона{2733}. Александр привел с другого конца Европы огромную армию и не был согласен на компромиссы.

До конца жизни Наполеон возвращался к обстоятельствам измены Мармона – «человека, которого он воспитывал с шестнадцати лет» (небольшое, но простительное преувеличение){2734}. Тот, в свою очередь, говорил о «дьявольской гордости» Наполеона, а также об его «нерачительности, беззаботности, лени, излишней доверчивости, непредсказуемости и бесконечной нерешительности»{2735}. Конечно, Наполеон был человеком гордым, но определенно не ленивым, а если он и был излишне доверчив, то сам герцог Рагузский выиграл от этого больше всех. «Неблагодарный подлец! – отозвался Наполеон. – Он будет страдать сильнее меня». Слово ragusard приобрело значение «предатель», и возглавленную Мармоном после реставрации гвардейскую роту прозвали «Иудиной». Даже тридцать лет спустя, когда престарелый Мармон жил в изгнании в Венеции, дети бегали за ним, указывая на него пальцем и крича: «Вот человек, который предал Наполеона!»{2736}

Эльба

Я завершаю свой труд 1815 годом, поскольку все случившееся после относится к обыкновенной истории. Из мемуаров Меттерниха
Подлинный героизм заключается в преодолении жизненных невзгод, в каком бы виде они ни вызывали на бой. Наполеон на борту английского корабля «Northumberland» (1815)
Когда стало ясно, что у Нея, Макдональда, Лефевра и Удино нет никакого желания начинать гражданскую войну, а союзники известили Коленкура (5 апреля), что они готовы предоставить Наполеону в пожизненное владение остров Эльбу у берегов Италии, император подписал в Фонтенбло документ о предварительном отречении и передал Коленкуру для использования в переговорах{2737}. «Вы хотели покоя, – заявил он маршалам. – Что же, вы его получите»{2738}. Отречение касалось лишь самого Наполеона, но не его наследников, и он желал, чтобы Коленкур сохранил это в тайне: он намеревался отречься официально лишь после того, как будет подписан договор с условиями об Эльбе, финансовых и личных гарантиях для Наполеона и его семьи. Впрочем, новость быстро распространилась и дворец опустел: сановники и придворные отправились мириться с временным правительством. «Можно подумать, – высказался об этом бегстве член Государственного совета Жозеф Пеле де ла Лозер, – что его величество уже в могиле»{2739}. К 7 апреля в Le Moniteur уже не хватало места, чтобы поместить все заверения в верности Людовику XVIII: их публиковали Журдан, Ожеро, Мезон, Лагранж, Нансути, Удино, Келлерман, Лефевр, Юлен, Мийо, Сегюр, Латур-Мобур и другие{2740}. Бертье даже стал командиром одного из королевских гвардейских корпусов{2741}.

«Его величество был очень печален и разговаривал очень мало», – в те дни записал Рустам{2742}. В 1807 году Людовик XVIII из Елгавы, откуда в 1800 году требовал у Наполеона престол, перебрался в английский Бакингемшир, и теперь в Хартуэлл-хаусе ждал известий об отречении Наполеона, чтобы занять трон Франции.

Даже лишившись офицерского корпуса и Генштаба, Наполеон мог, если бы пожелал, спровоцировать гражданскую войну. 7 апреля слухи об отречении собрали в Фонтенбло 40-тысячную армию. Солдаты ночью оставили казармы и прошли парадом с оружием, факелами и криками «Да здравствует император!», «Долой предателей!» и «На Париж!»{2743}. Подобное происходило в казармах в Орлеане, Бриаре, Лионе, Дуэ, Тьонвиле и Ландау. В Клермон-Ферране и других местах публично сжигали белое знамя Бурбонов. Корпус Ожеро был близок к мятежу. Верные Наполеону гарнизоны попытались восстать в Антверпене, Меце и Майнце. В Лилле солдаты бунтовали три дня и еще 14 апреля стреляли в своих офицеров{2744}. Шарль де Голль заметил по этому поводу: «Те, кого он заставил страдать сильнее всего, – солдаты – оказались как раз самыми верными ему»{2745}. Лорд Каслри, английский министр иностранных дел, озабоченный этими выражениями верности, указал военному министру лорду Батерсту на «опасность пребывания Наполеона в Фонтенбло, в окружении войск, которые в значительной мере сохраняют ему верность». Это соображение 11 апреля 1814 года, после пяти дней переговоров, наконец подвигло союзников подписать договор в Фонтенбло{2746}.

На следующий день Коленкур и Макдональд привезли документ из Парижа. Для ратификации требовалась лишь подпись Наполеона. Он пригласил Коленкура и Макдональда пообедать и отметил отсутствие Нея, оставшегося в столице ради примирения с Бурбонами{2747}. По договору Наполеон мог пользоваться императорским титулом и получал в вечное владение Эльбу, а всей его семье обеспечивалось щедрое содержание (но непомерные выплаты Жозефине были сокращены до 1 млн франков). Сам Наполеон должен был получать 2,5 млн франков в год. Марии-Луизе назначались герцогства Парма, Пьяченца и Гвасталла в Италии{2748}. Наполеон писал ей 13 апреля: «Ты получишь по меньшей мере одно поместье и красивую страну… когда тебе наскучит мой остров Эльба и я стану тебе надоедать, но это будет возможно лишь тогда, когда я состарюсь, а ты будешь еще молода… Я здоров, мое мужество не ослабло, особенно если ты удовольствуешься моей несчастной долей и будешь рада ее разделить»{2749}. Наполеон еще не понял: Габсбурги решились породниться с императором Франции, а теперь, когда он правил лишь Эльбой, все переменилось. Раскрыв книгу об этом острове, Наполеон сказал Боссе: «Воздух там здоровый, обыватели замечательны. Я не буду сильно нуждаться, и, надеюсь, Мария-Луиза тоже не будет совсем уж несчастной»{2750}. 12 апреля генерал Пьер Камбронн с кавалерийским отрядом явился в Орлеан с распоряжением Наполеона увезти императрицу и короля Римского в Фонтенбло, за 87 километров, но выяснилось, что всего двумя часами ранее присланная Меттернихом депутация забрала ее вместе со свитой в Рамбуйе. Там Мария-Луиза узнала, что вскоре к ней присоединится отец. Сначала она твердила, что может ехать лишь с позволения Наполеона, но ее довольно легко удалось переубедить (хотя она и написала Наполеону, что ее увозят против ее воли). Очень скоро она перестала думать о воссоединении с мужем и поехала в Вену. Она не собиралась быть несчастной.

Наполеон, отправив Марии-Луизе жизнерадостное письмо, в ночь с 12 на 13 апреля, после обеда с Коленкуром и Макдональдом, предпринял попытку самоубийства{2751}. Он принял смесь ядов («по величине и форме зубок чеснока»), которые носил на шее в шелковом мешочке с тех пор, как при Малоярославце едва не был захвачен в плен казаками{2752}. Наполеон не испробовал иные методы самоубийства в том числе потому, что Рустам и камергер Анри, граф де Тюренн, забрали у него пистолеты{2753}. Сам Наполеон позднее объяснил:


Моя жизнь уже не принадлежала стране. События последних нескольких дней снова сделали меня ее хозяином. «С какой стати мне столько страдать? – подумал я. – И (как знать), может, моя смерть доставит моему сыну корону». Франция была спасена. Более я не раздумывал. Я вскочил с кровати, растворил яд в небольшом количестве воды и выпил почти с ощущением счастья. Но время лишило его силы; ужасная боль вырвала у меня стон; его услышали, и прибыла врачебная помощь{2754}.


Камердинер Юбер, спавший в смежной комнате, услышал стоны. Привели Ивана, врача, и он вызвал у Наполеона рвоту, вероятно заставив глотать пепел из камина{2755}.

Ночью явились и Маре с Коленкуром. Наутро, когда стало ясно, что он не умрет, Наполеон, «уже не медля», подписал отречение, сидя за простым круглым столиком в зале, отделанном красным и золотым (теперь известном как Зал отречения). «Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к установлению мира в Европе, – гласил текст, – то император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он отказывается за себя и за своих наследников от трона Франции и от трона Италии, потому что нет той личной жертвы, даже жертвы жизнью, которую он не был бы готов принести в интересах Франции»{2756}.

Когда в 9 часов 13 апреля Макдональд пришел в покои императора, чтобы забрать подписанный договор, Коленкур и Маре все еще находились там. Макдональд нашел Наполеона «сидящим перед огнем, в простом канифасовом шлафроке, босиком, обутым в комнатные туфли, руками обхватившим голову, локти на коленях… Лицо имело желто-зеленый оттенок»{2757}. Наполеон сказал, что ему «всю ночь нездоровилось». Он объяснился с верным Макдональдом: «Я плохо знал вас и был предубежден против вас. Я столько сделал для множества других, оставивших меня, осыпал их милостями, но вы – тот, кто ничем мне не обязан, остались мне верны!»{2758} Наполеон подарил ему саблю Мурад-бея, они обнялись, и Макдональд повез в Париж ратифицированный договор. Более они не виделись.

После попытки самоубийства Рустам сбежал из Фонтенбло. Впоследствии он утверждал, что опасался: если Наполеон покончит с собой, то его, Рустама, могут принять за подосланного Бурбонами или союзниками убийцу{2759}.

15 апреля было решено, что с Наполеоном на Эльбу поедут генералы Бертран, Друо и Камбронн, а также шестьсот гвардейцев. По отдельной статье договора союзные державы обязались защищать Эльбу от «берберских», то есть североафриканских, стран. (Берберские пираты господствовали в этой части Средиземноморья.) На следующий день в Фонтенбло явились четыре комиссара союзнических держав, чтобы сопровождать Наполеона на остров. Впрочем, на Эльбе осталось лишь двое из них: английский полковник Нил Кэмпбелл и австрийский генерал Франц фон Коллер. Наполеон поладил с Кэмпбеллом. (При Фер-Шампенуазе тот был ранен: один русский, приняв его за французского офицера, ударил его пикой в спину, а второй – саблей по голове, хотя Кэмпбелл громко кричал: «Angliyski polkovnik!») К удовольствию Кэмпбелла, Каслри поручил ему «сопровождать бывшего главу французского государства на остров Эльбу» (эта формулировка отражала неопределенность статуса Наполеона){2760}.

В Фонтенбло Наполеон просматривал парижские газеты. Фэн вспоминал, что оскорбления журналистов «очень слабо его впечатлили, и, когда их ненависть дошла до абсурда, она вызвала у него лишь улыбку сожаления»{2761}. Наполеон заявил Флао, что доволен тем, что в феврале не принял предложенные в Шатийоне условия мира: «Я был бы несчастнее, чем теперь, если бы мне пришлось подписать договор, отторгающий у Франции даже одну деревню, принадлежавшую ей в день, когда я поклялся охранять ее целостность»{2762}. Его нежелание ни на йоту не поступиться «славой Франции» станет главной причиной его возвращения к власти. Пока же Наполеон заявил камердинеру Констану: «Ну что ж, сынок, приводи в порядок свою тачку: поедем сажать капусту»[319]{2763}. У Констана, однако, были иные планы, и ночью 19 апреля, после двенадцати лет службы, он скрылся, прихватив с собой 5000 франков наличными. (Савари получил указание припрятать для Наполеона 70 000 – сумму, значительно превышающую годовое жалованье управляющего Банком Франции{2764}.)

После встречи с Наполеоном 17 апреля Кэмпбелл, хорошо владевший французским языком, записал в дневнике:


Я увидел перед собой низкорослого энергичного человека, быстро мерившего шагами комнату, будто дикий зверь в клетке. На нем был старый зеленый мундир с золотыми эполетами, синие панталоны и красные сапоги. Он был небрит, непричесан. Верхняя губа и грудь были обильно посыпаны частицами нюхательного табака. Заметив мое присутствие, он быстро повернулся ко мне и приветствовал меня любезной улыбкой, явно стараясь скрыть тревогу и волнение под притворным благодушием{2765}.


Наполеон обрушил на Кэмпбелла град вопросов (к чему тот в итоге привык), справившись о ранениях собеседника, военной карьере, русских и английских наградах и, когда узнал, что Кэмпбелл шотландец, об Оссиане. Потом они говорили об осадах на Пиренейском полуострове, и Наполеон с похвалой отозвался об английских полководцах. Он «с тревогой» осведомился о совершенно ненужном столкновении Веллингтона и Сульта у Тулузы 10 апреля (стоившем каждой стороне более 3000 солдат), «с большой похвалой отозвался» о Веллингтоне, расспросив о «его возрасте, привычках и т. д.», и признал: «Он энергичный человек. Чтобы успешно воевать, нужно обязательно обладать этим качеством»{2766}.

«Вы величайшая из наций, – заявил Наполеон Кэмпбеллу. – Я уважаю ее более любой другой. Откровенно говоря, я был первым вашим врагом; теперь – нет. Я желал равным образом возвысить французскую нацию, но моим планам не суждено было сбыться. Это судьба». (Лесть могла отчасти объясняться его желанием отправиться на Эльбу на английском корабле, а не на приготовленном французском корвете «Dryade». Возможно, Наполеон опасался отчасти пиратов, отчасти роялистски настроенных капитана и экипажа{2767}.) Он закончил беседу душевно: «Ладно, я в вашем распоряжении… Целиком полагаюсь на вас». Затем Наполеон поклонился «без всякого намека на высокомерие»{2768}. Понятно, почему столько британцев считало Наполеона удивительно симпатичным. Во время переговоров касательно своей судьбы Наполеон просил Коленкура узнать, можно ли ему отправиться в ссылку в Англию, и сравнил общество Эльбы (не в его пользу) с «одной-единственной улицей» Лондона{2769}.

Когда 18 апреля выяснилось, что новый военный министр (генерал Дюпон, капитулировавший со своим корпусом при Байлене в 1808 году) распорядился «вывезти все принадлежавшие Франции склады» прежде, чем Наполеон прибудет на Эльбу, император отказался уезжать из Фонтенбло на том основании, что остров останется беззащитным{2770}. Тем не менее на следующий день он отослал свои личные вещи (но не казну – 489 000 франков, которую собирался везти с собой) и раздал еще оставшимся во дворце сторонникам книги, рукописи, шпаги, пистолеты, ордена и монеты. Наполеон, узнав о посещении Марии-Луизы царем в Рамбуйе, закономерно разозлился и посетовал, что это очень «по-гречески»: победители являются к скорбящим женам побежденных. (Возможно, он вспомнил судьбу захваченной Александром Македонским семьи Дария.) Он возмутился и тогда, когда царь нанес визит Жозефине: «Ба! Сначала он завтракает с Неем, а после навещает ее в Мальмезоне. Чего он рассчитывает добиться?»{2771}

Когда в середине апреля генерал Шарль-Тристан де Монтолон, бывший адъютант Бертье, явился во дворец с планом побега (несколько запоздалым) в верховья Луары, он «никого, кроме герцога Бассано [Маре] и адъютанта полковника Виктора де Бюсси, не нашел в этих широких коридорах, прежде слишком тесных для толпы царедворцев. Весь двор, все его камердинеры… покинули своего злополучного хозяина и устремились в Париж»{2772}. Это не вполне правда: к услугам Наполеона до конца оставались генералы Бертран, Гурго и Жан-Мартен Пети (командир Старой гвардии), придворные Тюренн и Мегриньи, личный секретарь Фэн, переводчик Франсуа д’Идевиль, адъютанты генерал Альбер-Луи-Эммануэль де Фуле (граф де Реленг), шевалье Жуан, барон де Лаплас и Луи Аттален, а также два поляка – генерал Юзеф-Антоний Коссаковский и полковник Станислав Дунин-Вонсович. Коленкур и Флао отсутствовали, но оставались верны Наполеону{2773}. Монтолон посвятил себя служению Наполеону и не покинул его до самой смерти. Хотя политик редко может рассчитывать на верность и благодарность в тяжелые времена, Наполеон умел пробудить ее даже тогда, когда ему нечего было предложить взамен. «Когда я отправился из Фонтенбло на Эльбу, я не слишком надеялся когда-либо вернуться во Францию», – позднее вспоминал он. Все, на что могли рассчитывать эти последние верные слуги, – враждебность Бурбонов{2774}. И не только Бурбонов: в Милане графа Джузеппе Прину, наполеоновского министра финансов в Италии, толпа вытащила из сената и терзала четыре часа, после чего в рот трупу сунули налоговые документы.

Одна из прекраснейших сцен наполеоновской эпопеи была разыграна в полдень 20 апреля 1814 года, в среду, когда бывший император отбыл из Фонтенбло на остров Эльбу. Декорацией явился огромный Двор белой лошади (теперь называемый Cour des Adieux – Двором прощания), авансценой – огромная лестница-подкова, а в должной степени отзывчивой и чувствительной публикой – построенные в шеренги солдаты Старой гвардии. (Поскольку курьер из Парижа до сих пор не привез гарантии, что злокозненный приказ Дюпона отменен, комиссары даже не были уверены в том, что Наполеон уезжает, и с облегчением вздохнули, когда в 9 часов генерал Бертран, гофмаршал дворца, подтвердил: да, Наполеон действительно едет.) Сначала Наполеон в одной из приемных наверху встретился по очереди с комиссарами союзнических держав и дольше получаса раздраженно говорил с Коллером о своем насильственном разлучении с супругой и сыном. В ходе этой беседы «по его щекам даже побежали слезы»{2775}. Наполеон также спрашивал у Коллера, позволит ли ему британское правительство, по мнению австрийца, поселиться в Англии, на что тот дал заслуженный ответ: «Да, ваше величество; вы ведь никогда не воевали в этой стране, и, стало быть, достичь примирения окажется проще»{2776}. Позднее, когда Коллер заметил, что Пражский конгресс обеспечил «очень благоприятную возможность» мира, Наполеон ответил: «Я, наверное, ошибся в своих планах. Войной я причинил вред. Но все это было как во сне»{2777}.

Пожав руку солдатам и немногим еще остававшимся придворным и «торопливо спустившись» по лестнице, Наполеон приказал двум шеренгам «старых ворчунов» сомкнуться вокруг него и заговорил голосом твердым, но, согласно воспоминанию прусского комиссара графа Фридриха Трухзеса фон Вальдбурга, по временам дрожащим от волнения{2778}. Его выступление, записанное Кэмпбеллом и несколькими другими очевидцами, содержит длинные повторы, поскольку эта речь пришлась на тяжелый момент его жизни и поскольку она содержит доводы, с помощью которых он впоследствии попытался выстроить историческое повествование об этом периоде:


Офицеры, сержанты и рядовые Старой гвардии! Я прощаюсь с вами. Двадцать лет я неизменно видел вас храбрыми и верными, идущими дорогой чести. Вся Европа объединилась против нас. Неприятель, опередив нас на три дня марша, вошел в Париж. Я шел, чтобы изгнать его. Он не удержался бы там и три дня. Благодарю вас за благородство, которое вы проявили в этих обстоятельствах в этом же месте. Но часть армии, не разделявшая эти чувства, оставила меня и перешла в лагерь противника… С тремя сохранившими верность частями армии, пользуясь одобрением и поддержкой подавляющей части населения, я мог бы отойти к Луаре или моим крепостям и еще несколько лет продолжать войну. Но прибавление к войне против иноземцев войны междоусобной разрывало бы дальше грудь нашей прекрасной страны, да и можем ли мы ценой всех этих жертв и разрушений одолеть объединенную Европу, поддержанную влиянием, которое оказал город Париж и которым удалось овладеть клике? В этих обстоятельствах меня заботят лишь интересы страны и покой Франции. Я принес в жертву свои прерогативы и готов поступиться личными правами, поскольку целью всей моей жизни были счастье и слава Франции. Вы, солдаты, всегда преданно следуйте путем долга и чести. Верно служите новому суверену. У меня есть миссия, и, чтобы ее выполнить, я соглашаюсь жить: она состоит в том, чтобы рассказать потомству о великих делах, которые мы вместе совершили… Все вы – мои дети. Я не могу обнять всех, поэтому я сделаю это, обняв вашего генерала{2779}.


Затем Наполеон расцеловал Пети в обе щеки и объявил: «Я обниму “орлы”, служившие нам проводниками столько славных дней». После этого он трижды обнял одно из знамен, через полминуты поднял левую руку и сказал: «Прощайте! Сохраните меня в своих воспоминаниях! Adieu, дети мои!» Затем Наполеон сел в карету и помчал, а оркестр гвардии сыграл на фанфарах и барабанах приветствие «Pour l’Empereur». Излишне говорить, что солдаты и офицеры (и даже некоторые из присутствовавших там иностранцев) плакали, иные были вне себя от горя, а все остальные кричали: «Да здравствует император!»

К ночи кортеж из четырнадцати карет с конным эскортом, преодолев почти 115 километров, достиг Бриара. Наполеон заночевал на почтовой станции. «Прощай, дорогая Луиза, – написал он жене, – люби меня, думай о своем лучшем друге и своем сыне»{2780}. В следующие шесть дней Наполеон останавливался на ночлег в Невере, Роане, Лионе, Донзере, Сен-Канна и Люле. В 10 часов 27 апреля он приехал во Фрежюс на южном побережье Франции. Пятисотмильное путешествие по югу страны с его традиционными роялистскими симпатиями было не вполне безопасным, и иногда Наполеону, чтобы не быть узнанным, приходилось надевать мундир Коллера, русский плащ, даже прикреплять к шляпе белую кокарду Бурбонов. В Оранже в окно его кареты бросили несколько булыжников. В Авиньоне на каретах испортили наполеоновский герб, а слуге пригрозили смертью, если он не крикнет: «Да здравствует король!» (Год спустя маршала Брюна застрелили роялисты, а его тело бросили в Рону.) 23 апреля у Валанса Наполеон встретился с Ожеро. Престарелый маршал, один из первых дивизионных командиров Наполеона в Италии в 1796 году, снял все полученные от него награды, кроме красной ленты Почетного легиона. Теперь он «осудил честолюбие Наполеона и напрасное кровопролитие ради собственного тщеславия» и откровенно пожалел, что тот не погиб в бою{2781}.

Кэмпбелл позаботился о том, чтобы капитан (впоследствии адмирал) Томас Ашер принял Наполеона на борт фрегата Undaunted во Фрежюсе. Здесь Наполеона встретила Полина, предложившая разделить тяготы ссылки. Неверная своим мужьям, она оказалась в высшей степени верна низверженному брату. Наполеон собирался покинуть Францию утром 28 апреля, но, съев за завтраком несвежего лангустина, пропустил прилив и отправился лишь в 20 часов. Он настоял, чтобы на корабле его встретили положенным монарху салютом в 21 выстрел, и получил то, что хотел, хотя, по обычаю, на английском флоте после заката салют не производили{2782}. (Договор в Фонтенбло подтвердил его статус правящего монарха и право на соответствующие почести.) Наполеон, по горькой иронии, отправился с того самого причала, на который прибыл, возвращаясь пятнадцатью годами ранее из Египта{2783}. Капитан Ашер проверил, легко ли вынимается из ножен сабля – на случай, если придется оспаривать его подопечного у толпы, однако Наполеона провожали с приветственными возгласами, и Ашер счел это «в высшей степени интересным»{2784}. Кэмпбелл отметил, что во время перехода Наполеон «вел себя со всеми нами с величайшим радушием… и офицеры из свиты заметили, что они еще не видели его менее скованным»{2785}.

Наполеон заявил Кэмпбеллу, что, по его мнению, англичане навяжут Бурбонам договор о торговле, из-за которого тех «изгонят в шесть месяцев»{2786}. Наполеон попросил капитана об остановке в Аяччо и рассказывал Ашеру истории о своей юности. Коллер попросил англичанина не соглашаться, возможно, опасаясь хаоса, который возник бы, если бы Наполеон укрылся в корсиканских горах{2787}.

В 20 часов 3 мая фрегат «Undaunted» бросил якорь в Портоферрайо, главной гавани Эльбы. На следующий день в 14 часов Наполеон сошел на берег. Его встретили супрефект, местное духовенство и чиновники с церемониальными ключами от острова, однако важнее всего оказались восторженные возгласы местных жителей «Да здравствует император!» и «Да здравствует Наполеон!»{2788}. Над крепостью подняли придуманный им самим флаг: белое полотнище с красной перевязью, обремененной золотыми пчелами. Продемонстрировав свою блестящую память, Наполеон узнал в толпе сержанта, которому у Прейсиш-Эйлау вручил орден Почетного легиона, и тот расплакался{2789}. После благодарственного молебна Наполеон отправился в ратушу для встречи с элитой острова. Первые несколько дней он жил в ратуше. После Наполеон обосновался на просторной, удобной вилле Мулини над Портоферрайо, летней же своей резиденцией назначил виллу Сан-Мартино, с террас которой открывается прекрасный вид на город[320]. На следующий день после приезда Наполеон осмотрел укрепления Портоферрайо, а через день – железные рудники, которые следовало сделать прибыльными: вскоре предстояло столкнуться с острой нехваткой денег.

Финансовое положение Наполеона совершенно не соответствовало тому, что он сам считал необходимым. Вдобавок к 500 000 франков, привезенным им из Франции, казначей Перюс доставил 2,58 млн, а Мария-Луиза прислала еще 911 000 франков: итого – менее 4 млн франков{2790}. Хотя, согласно договору в Фонтенбло, Наполеон мог рассчитывать на 2,5 млн франков в год, Бурбоны не уплатили ему ни сантима. Доходы от Эльбы в 1814 году составили 651 995, а в 1815 году – 967 751 франк, но расходы Наполеона на гражданскую администрацию, военные нужды и собственный двор превысили 1,8 млн в 1814-м и достигли почти 1,5 млн франков в 1815 году. Таким образом, ему хватало денег еще на 28 месяцев, хотя, учитывая, что у Наполеона было пять камердинеров, он явно мог немного сэкономить. Вдобавок в декабре Бурбоны конфисковали имущество семьи Бонапартов{2791}.

Когда в 1803 году Эльба досталась Франции, Наполеон похвалил «кротких и трудолюбивых» островитян, а также «две превосходные гавани и богатые рудники» Эльбы. Теперь же, сделавшись ее повелителем, он называл 8094 гектара острова своим royaume d’opérette – «опереточным королевством»{2792}. Любой другой монарх мог нежиться на очаровательном острове с мягким климатом, особенно после двух последних суровых лет. Но не Наполеон: он погрузился во все аспекты жизни Эльбы – и постоянно искал возможность ускользнуть от Кэмпбелла и вернуться во Францию, если политическая ситуация окажется благоприятной.

За почти десять месяцев, проведенных на Эльбе, он усовершенствовал оборону своего нового государства, раздавал деньги беднейшим из 11 400 островитян, построил в Поджо фонтан у дороги (он и теперь дает чистую, холодную воду), взахлеб читал (и оставил 1100 томов своей библиотеки городу Портоферрайо), играл с ручной обезьянкой Женаром, гулял, напевая итальянские арии, по козьим тропам на побережье, разбивал виноградники и тутовые аллеи (вероятно, чтобы избавиться наконец от семейного проклятия), переустраивал таможню и сбор акцизов, отремонтировал казармы, построил больницу, замостил впервые в истории отдельные районы Портоферрайо и занялся ирригацией. Помимо этого он организовал регулярный сбор мусора, законодательно запретил спать в одной постели более пяти детям разом, учредил апелляционный суд и инспекцию для расширения дорог и строительства мостов. Конечно, в сравнении с его бывшими владениями Эльба была крошечной, но он желал видеть ее наиболее благополучным в Европе royaume d’opérette{2793}. Внимание Наполеона к мельчайшим деталям ничуть не ослабло, и теперь он даже следил за тем, какой хлеб скармливают его охотничьим псам{2794}.

При всем этом Наполеон растолстел. Кэмпбелл, отметивший, что 20 мая Наполеон не сумел взойти на гору, записал, что, «сколь неутомим он ни был бы, тучность не позволяет ему много ходить пешком и на скверной дороге ему приходится брать кого-либо под руку»{2795}. Это, по-видимому, не побуждало Наполеона, в отличие от других толстяков, к апатии. «Я никогда и ни в какой жизненной ситуации не видел человека, которого отличали бы такая оживленность и неудержимая настойчивость, – отмечал Кэмпбелл. – Он явно находит много удовольствия в постоянном движении и виде того, как его спутники валятся от усталости… Вчера он с 5 до 15 часов осматривал фрегаты и транспорты и провел это время на ногах, под палящим солнцем… а после три часа ездил верхом, чтобы, как он заявил мне, “измотать себя”!»{2796}

В полдень 29 мая 1814 года, в воскресенье, Жозефина умерла в Мальмезоне от воспаления легких. Ей было пятьдесят лет. Пятью днями ранее она прохладной ночью после бала вышла прогуляться с царем Александром. «Она… поехала бы со мной на Эльбу», – позднее сказал Наполеон, объявивший на острове двухдневный траур. (В 1800 году он почтил Джорджа Вашингтона десятью днями траура.) Мадам Бертран, сообщившая ему новости, впоследствии отметила: «Выражение его лица не переменилось. Он лишь воскликнул: “А! Теперь она счастлива”»{2797}. Последнее из известных его писем Жозефине написано годом ранее: «Прощай, любовь моя: скажи, что ты в порядке. Мне сообщили, что ты толстеешь, как женушка нормандского крестьянина. Наполеон»{2798}. Этой вольностью закончился один из, пожалуй, ярчайших романов в истории. Жозефине не хватало даже ее огромных доходов, но она смирилась со своим положением бывшей императрицы. Наполеон гадал, не Жозефина ли приносила ему удачу, и суеверно констатировал, что перемена в его судьбе совпала с разводом. В ноябре в беседе с гостями, двумя членами английского парламента, Наполеон выразил удивление тем, что Жозефина умерла, по-видимому, обремененная долгами: «И, кроме того, я ежегодно оплачивал ее счета от портных»{2799}.

В начале августа из Рима приехала государыня-мать, чтобы разделить участь сына. Кэмпбелл нашел ее «очень приятной и естественной. Пожилая леди очень красива, среднего роста, с хорошей фигурой и свежим цветом лица»{2800}. По воскресеньям она ужинала и играла с Наполеоном в карты, и, когда она жаловалась, что он жульничает, сын отвечал ей: «Вы богаты, матушка!»{2801} Через три месяца приехала Полина – единственная из навестивших его братьев и сестер. В обеих своих резиденциях Наполеон отделал покои для Марии-Луизы и короля Римского: либо жест отчаянного оптимизма, либо циничный пропагандистский ход, либо то и другое сразу. 10 августа Мария-Луиза написала ему, что, хотя она пообещала вскоре присоединиться к нему, ей пришлось, уступая желаниям отца, вернуться в Вену{2802}. 28 августа Наполеон написал последнее из 318 сохранившихся писем к ней – в часовне Мадонна дель Монте, в Марчиане на горе Монтеджове. Письмо отличается обычной для него топографической точностью: «Я в часовне на высоте 1168 метров над уровнем моря, в центре ореховой рощи, откуда во все стороны открывается вид на Средиземное море. Государыня-мать осталась в деревне, лежащей на 292 метра ниже. Это чрезвычайно приятное место… Я мечтаю увидеть тебя и моего сына». Письмо заканчивается так: «Прощай, мой друг Луиза. Всецело твой Нап[олеон]» («Adieu, ma bonne Louise. Tout à toi. Ton Nap»){2803}. Увы, к тому времени Мария-Луиза нашла спутника для поездки в Вену: им стал бравый одноглазый граф Адам фон Нейпперг, австрийский военачальник, которого Наполеон разбил в Богемии в 1813 году. О Нейпперге отзывались как о «ловком, деятельном, до кончиков ногтей светском человеке, опытном царедворце, превосходном музыканте»{2804}. В юности он сбежал с замужней женщиной, а к тому времени, как ему поручили заботиться о Марии-Луизе, сам был женат. К сентябрю они стали любовниками{2805}.

Часовня Мадонна дель Монте (сейчас туда можно подняться, совершив почти пятикилометровый поход) – романтическое, уединенное место с чудесными видами на бухты и бухточки, откуда различимы очертания и Корсики, и материковой Италии. 1 сентября приехала Мария Валевская с Александром, четырехлетним сыном Наполеона, и они провели на острове несколько дней. В 1812 году Мария развелась с мужем, а теперь утратила неаполитанские владения, подаренные ей Наполеоном перед свадьбой с Марией-Луизой. Но преданность привела ее, хоть и ненадолго, на Эльбу. Когда генерал Друо сообщил Наполеону, что его тайна открыта и на острове ходят слухи (мэр поднялся на гору, чтобы выразить почтение женщине, которую все сочли императрицей), Марии пришлось покинуть остров{2806}.

В середине ноября Наполеон дал первое из нескольких интервью посетившим Эльбу английским аристократам и политикам-вигам и четыре часа беседовал с вигом-парламентарием Джорджем Венейблс-Верноном и его коллегой Джоном Фэзэкерли. В начале декабря он дважды встретился с виконтом Эбрингтоном, с которым провел суммарно шесть с половиной часов, а в канун Рождества беседовал с будущим премьер-министром лордом Джоном Расселом. Еще два англичанина, Джон Макнамара и Фредерик Дуглас (последний – сын министра лорда Гленберви), посетили Наполеона в середине января. Все эти собеседники – люди умные, опытные и с большими связями – поражались цепкости ума Наполеона и его желанию говорить обо всем, в том числе о походах в Египет и Россию, о своем восхищении палатой лордов и надеждах на появление такой аристократии и во Франции, о планах сохранения колоний посредством многоженства, о вероломстве русского царя, о «большом таланте» Веллингтона, о Венском конгрессе, о бесталанности эрцгерцога Карла Австрийского и итальянцев («ленивые и изнеженные»), о смерти герцога Энгиенского и Пишегрю (ни в том ни в другом случае он не признал свою вину), о бойне в Яффе (признал вину), о короле Фридрихе-Вильгельме III («капрал»), о талантах своих маршалов, об отличии гордости англичан от гордыни французов, о своем счастливом спасении от обрезания в Египте{2807}.

«Они храбрецы, эти ваши английские солдаты, – сказал Наполеон однажды. – Они стоят больше других»{2808}. Британцы рассказывали, что Наполеон «говорил с большой живостью, благодушием и учтивостью» и оправдывал свои поступки, при случае напомнив, что он не сжег Москву, но англичане в августе того года сожгли Вашингтон{2809}. Наполеон, возможно, пытался произвести хорошее впечатление, чтобы в итоге переехать в Лондон, но его ум и прямота способствовали тому, что гости перестали держаться настороже. «А меня, – часто повторял Наполеон, – все это больше не волнует. Мои дни сочтены». Или: «Я мертв»{2810}. Тем не менее Наполеон подробно расспрашивал о популярности Бурбонов и о дислокации английских и французских частей на юге Франции.

Он спрашивал обо всем этом и Кэмпбелла, и в октябре 1814 года комиссар предупредил лорда Каслри, что Наполеон, возможно, подумывает о возвращении{2811}. Однако английский флот не усилил охрану, и Наполеона продолжал сторожить один-единственный фрегат «Partridge». Наполеону даже позволили сделать 16-пушечный бриг «L’Inconstant» флагманским кораблем ВМФ Эльбы.

15 сентября 1814 года великие державы по инициативе Меттерниха и Талейрана открыли Венский конгресс, рассчитывая уладить основные разногласия (о судьбе Польши, Саксонии, Рейнского союза, а также Мюрата в Неаполе). После без малого четверти века войн и революций карту Европы предстояло перекроить, и у каждой державы имелись на сей счет пожелания, которые ради установления всеми ожидаемого прочного мира, было необходимо учесть{2812}. Падение Наполеона обострило давние территориальные споры, но, хотя конгресс формально продолжался до июня 1815 года, к несчастью для Наполеона, проект соглашения по всем важнейшим вопросам был готов к концу февраля, когда бывший император решил бежать с Эльбы.

Неизвестно, когда именно Наполеон задумал эту попытку вернуть себе трон, но после воцарения в мае 1814 года, под охраной союзнических армий, Людовика XVIII он пристально следил за казавшимися бесконечными ошибками Бурбонов. Наполеон постепенно уверился в мысли, что вскоре Бурбонов ждет «ливийский ветер»: неистовый, достигающий огромной скорости сирокко, который, как считалось в те времена, зарождается в Сахаре{2813}. Хотя [4 июня] Людовик XVIII подписал хартию, гарантировавшую гражданские широкие права, королевское правительство не сумело избавить французов от опасений, что оно втайне желает возродить Старый порядок. И действительно: официально шел девятнадцатый год правления Людовика XVIII, будто он занял престол сразу после смерти своего племянника в 1795 году и все, что произошло после (Конвент, Директория, консульство, империя), было просто отклонением от законного порядка. Бурбоны согласились с тем, что Франция должна вернуться к своим границам 1791 года, то есть уменьшиться с 109 до 87 департаментов{2814}. И либералов и республиканцев злило повышение акцизов (droits réunis), как во времена Старого порядка, и рост цен на продовольствие, а также отчасти восстановленные дореволюционное могущество и престиж католической церкви{2815}. В Ренне прошли официальные церемонии в память «мучеников»-шуанов. Прах Людовика XVI и Марии-Антуанетты с пышностью был перенесен с кладбища Мадлен в аббатство Сен-Дени. В Версале возобновилось строительство. Король назначил «первого толкателя кресла» (premier pousse-fauteuil), единственной обязанностью которого было пододвигать монарху стул, когда тот садился за стол. Пенсии – даже раненым ветеранам – были урезаны{2816}. Из Лувра убрали собранные Наполеоном картины и возвратили их державам-победительницам.

Как и предполагал Наполеон, был возобновлен дореволюционный торговый договор с Англией (1786), в соответствии с которым пошлины на ввоз некоторых английских товаров сокращались, а на остальные – отменялись. Этот шаг привел к новому спаду во французской промышленности{2817}. Назначение Веллингтона послом во Францию едва ли улучшило положение[321]. «Должно быть, назначение лорда Веллингтона очень унизительно для армии, – говорил Наполеон Эбрингтону, – как и, вероятно, большое внимание к нему короля, словно противопоставившего личные симпатии симпатиям страны»{2818}. Впоследствии Наполеон объяснял, как, по его мнению, следовало бы поступить Бурбонам. «Вместо того чтобы провозгласить себя Людовиком XVIII, ему следовало бы провозгласить себя родоначальником новой династии и вовсе не касаться старых обид. Если бы он это сделал, то мне, по всей видимости, не стоило бы покидать Эльбу»{2819}.

Самую недальновидную политику Бурбоны проводили в армии. Триколор, под которым французские солдаты более двух десятилетий одерживали победы по всей Европе, был заменен белым полотнищем с лилиями, а орден Почетного легиона понизили в статусе по сравнению со старыми королевскими наградами (одну из них «старые ворчуны» метко прозвали «жуком»){2820}. Ключевые посты в вооруженных силах достались эмигрантам, сражавшимся против Франции. Императорскую гвардию сменила королевская, а сформированную Наполеоном в 1806 году Среднюю гвардию, числившую на счету немало славных побед, распустили{2821}. Ненавистный Дюпон отправил в отставку множество офицеров и еще 30 000 перевел на половинное жалованье, причем продолжался активный розыск призывников-уклонистов[322]{2822}. «Надежда у меня возникла, когда в газетах я увидел, что на банкете в Ратуше присутствовали только супруги дворян, – позднее вспоминал Наполеон, – но не армейских офицеров»{2823}. 15 августа 1814 года, грубо нарушив приказ, многие в армии открыто отпраздновали день рождения Наполеона орудийным салютом и криками «Да здравствует император!», а часовые отдавали честь лишь при виде офицеров с орденом Почетного легиона.

Разумеется, не только ошибки Бурбонов помогли Наполеону решиться поставить все на карту и попытаться вернуть себе престол. Еще одной причиной стал отказ императора Франца позволить супруге и сыну бывшего императора присоединиться к нему. Кроме того, его расходы в 2,5 раза превысили доход. Наполеона одолевали печаль и уныние; он жаловался Кэмпбеллу, что «заперт в этом доме-клетке, оторван от мира, лишен интересного занятия», что с ним «нет ученых… одно и то же общество»[323]{2824}. Спокойствия не прибавляли газетные заметки и просачивающиеся из Вены, где шел конгресс, слухи, будто союзники собираются силой вывезти его с Эльбы. Жозеф де Местр, французский посол в Санкт-Петербурге, в качестве вероятного пункта назначения упоминал каторжную колонию в Австралии, в заливе Ботани. Звучало название и далекого английского острова посередине Атлантического океана – Святой Елены{2825}.

13 января 1815 года Наполеон два часа беседовал с Джоном Макнамарой и с радостью услышал, что Франция «взбудоражена»{2826}. Наполеон признал, что слишком долго оставался в Москве и «совершил ошибку, пытаясь покорить Англию». Он выразил твердую уверенность, что его влияние на международную политику сошло на нет. «История знает триумвират великих людей, – заключил Макнамара. – Это Александр [Македонский], Цезарь и Наполеон». В этот момент Наполеон, ничего не говоря, пристально посмотрел на него, и Макнамара «подумал, что он видел, как глаза императора увлажнились». Именно это Наполеон с детства желал услышать. Наконец он ответил: «Если бы под Москвой меня убило ядром, вы были бы правы. Но последние мои неудачи перечеркнут всю славу моих первых лет»{2827}.

Наполеон прибавил, что Веллингтон – «храбрый человек», но его не следовало делать послом. Во время разговора Наполеон много смеялся – например, когда услышал, что принц-регент одобрил развод с Жозефиной, – по той причине, что это, создав прецедент, позволило ему самому развестись с ненавистной Каролиной Брауншвейгской. Макнамара спросил, опасается ли он покушения. «Не со стороны англичан. Они не убийцы», – заверил Наполеон, но признал, что приходится соблюдать осторожность из-за соседства с корсиканцами{2828}. Уезжая, Макнамара сказал Бертрану, что император, «должно быть, очень добродушный человек и никогда не выходит из себя». Бертран ответил с улыбкой: «Я знаю его чуть лучше, чем вы»{2829}.

К началу февраля Кэмпбелл отметил, что Наполеон «приостановил работы по строительству дорог и отделке своей загородной резиденции» (из-за их дороговизны) и попытался продать здание ратуши в Портоферрайо{2830}. Кэмпбелл напомнил Каслри, что «если платежи, обещанные ему при отречении, будут задерживаться и он будет нуждаться в деньгах, то… он может решиться на любой отчаянный шаг»{2831}. Впоследствии царь Александр отчитал Талейрана за то, что Наполеон не получил обещанных денег: «Как мы можем ждать, что он сдержит данное нам обещание, если мы не сдержали свое, данное ему?»{2832}

В феврале 1815 года Наполеона посетил его бывший секретарь Пьер Флери де Шабулон и передал от Маре весть, что Франция готова к его возвращению. Наполеон расспросил о настроениях в армии. Флери рассказал, что солдаты, которых заставляли кричать «Да здравствует король!», нередко прибавляли шепотом: «…Римский». «И они все еще любят меня?» – спросил Наполеон. «Да, ваше величество, и даже, осмелюсь сказать, сильнее, чем прежде». Это совпадало с тем, что Наполеон уже знал от многочисленных источников во Франции и собственной сети агентов. (Среди них был хирург из Гренобля Жозеф Эммери, который помог спланировать экспедицию. Наполеон завещал ему 100 000 франков.) Флери сообщил, что армия в успехе союзников винит Мармона. Наполеон заметил: «Они правы. Если бы не позорное отступничество герцога Рагузского, союзники, сохраняя свое тогдашнее положение, имея Париж в тылу и меня перед собой, погибли бы! Если бы они вышли из Парижа, чтобы избежать этой опасности, они бы уже туда не вернулись… У них был свой 29-й бюллетень»{2833}.